Карфаген должен был быть построен? Карфаген должен был быть разрушен?К метаистории западно-финикийского мира

Попробую начать с конца и ответить на последний вопрос. Ставя себя на место римского сенатора, современника Катона Старшего, я обнаруживаю, что скорее всего по сути поддержал бы партию противников Карфагена. Военно-политической мощи Карфагена должен был быть положен конец. При этом разрушать город и продавать десятками тысяч жителей в рабство для этого вовсе не обязательно. Что такое Карфаген времен Пунических воин? Он подобен в каком-то смысле саисскому Египту. Это осколок очень древней, доосевой культуры. Но если Египет оказался очень полезен только зачинающейся эллинской культуре, то в случае Карфагена мы не располагаем даже намеками на духовное богатство, которое пунийцы могла бы принести грекам и римлянам в эллинистическую эпоху.

Говорят, например, о пифагорейской школе в Карфагене и вообще о любви карфагенян к философии. Но все философы, даже карфагеняне по рождению, писали по-гречески, а стало быть вовсе не для своих соотечественников. Они служили скорее греко-римской, нежели Вавилоно-ассиро-ханаанской (ВАХ) метакультуре. Пифагорейская школа в Карфагене служила в лучшем случае хорошим университетом эллинского образца, а в худшем — просто-напросто каналом «утечки мозгов».

Далее, говорят о пунической литературе, о богатстве карфагенских библиотек, уничтоженных римлянами. Да, вероятно, такой богатый и цивилизационно современный город как Карфаген не мог жить иначе. Потребность сохранять накопленные знания порождала массу литературы. Но что мы знаем о пунической литературе? Что от нее осталось? Описания путешествий, труды по сельскому хозяйству, тексты договоров, вотивные надписи, отнюдь не свидетельствующие о высоте и чистоте религии карфагенян... Все.

Разрушению Карфагена предшествовали 3-4 столетия интенсивного общения между пуническим и греко-римским мирами. В этом смысле пунический мир схож с еврейской культурой. Впервые эллины пришли в Иудею при Александре, в конце IV в. до н.э. С другой стороны по масштабам бедствия для пострадавшей культуры, учиненный римлянами разгром Иерусалима в 70 г. вполне сопоставим с разгромом пунической столицы в 146 г. до н.э. И Карфаген, и Иерусалим были возрождены лишь как римские колонии. Иерусалим снова стал еврейским лишь потому, что культура окончательно не умерла, и из диаспоры частично возвратилась в родную землю. Но самое главное — в другом. Как раз ко времени активного противостояния Рима и Карфагена относится создание одного из величайших памятников античности — Септуагинты. Священные еврейские писания были сочтены столь ценными, что Птолемеи оплатили их перевод на греческий язык для Александрийской библиотеки. Едва ли те же Птолемеи побрезговали бы аналогичного значения откровениями из Карфагена. По всей видимости их, увы, не было.

Был ли Карфаген времен своего конца на пороге духовных открытий? Это, конечно, как раз тот вопрос, ответ на который могла бы дать пуническая литература. В мифах и религиозных памятниках могло бы отразиться религиозное брожение образца, скажем, Эллады времен дионисийской революции или Иудеи в первые века до Христа. Греко-римские источники тоже молчат о подобном, хотя, как показали результаты современных археологических раскопок, к ним в вопросах карфагенской религии надо относиться с осторожностью. Что же мы знаем о метаистории Карфагена из «Розы Мира»? Ничего кроме его принадлежности к ВАХ метакультуре и наличия у него уицраора.

Таким образом, опять же, ничто не указывает на духовные потенции пунического мира в эллинистическую эпоху. Карфаген как будто лишь вставляет палки в колеса передового греко-римского мира, сначала ограничивая греческое (фокейское) присутствие в западном Средиземноморье, потом выступая (вначале, по-видимому, сообща с персами) против эллинов в Сицилии, затем, при Ганнибале, и вовсе вторгаясь в Италию. Встает законный вопрос: а не был ли Карфаген чисто демоническим с точки зрения метаистории образованием? Выносить подобный вердикт большому античному городу, а с ним и всему пуническому миру, надо с величайшей осторожностью.

Впрочем, уже сами масштабы пунического мира говорят о том, что вряд ли он мог бы быть построен в основном на демонических основаниях. В 146 г. до н.э. римляне взяли в плен больше пятидесяти тысяч карфагенян. Трудно сказать, сколько защитников города погибло за время трехлетней осады. И это все только речь об одном Кафагене, а в пунической Африке было не мало других достаточно крупных городов.

Далее, мы сравнивали Карфаген с Саисским Египтом, говоря о нем как об осколке доосевой, не способной к развитию культуры. Ко времени персидского завоевания Египет действительно исчерпал все источники внутреннего и духовного, и экономического развития. Все что происходило потом в дельте Нила имело своим источником уже только эллинство. Карфаген же до последнего своего дня очень крепок по крайней мере экономически и в основном усилиями самих пунийцев. Особенно поразителен в этом плане период между второй и третьей Пуническими войнами. Несмотря на огромную контрибуцию, наложенную на Карфаген и вообще на, казалось бы, отчаянное положение, город интенсивно строится! Это вызывает уже ощущение до времени прерванного полета. Этот нескончаемый оптимизм и энергия горожан едва ли могут иметь чисто демоническую (уицраориальную) природу. Унидр явно эксплуатировал какое-то не находившее другого выхода светлое устремление.

Без эллинистических заимствований, конечно, город не мог бы жить, но в целом, он сохраняет свой неповторимый облик. Некоторые строительные приемы мы находим только в Карфагене. Наконец, римлянам запомнились кулинарные пристрастия пунийцев: они прекрасно знали о «пунической лепешке» и о «пунической похлебке», им были хорошо знакомы пришедшие из Карфагена способы приготовления вина.

Дальше, пунический язык... Если на прародине карфагенян, в Финикии, к IV в. до н.э. цари предпочитали носить греческие имена, то в северной Африке надписи на пуническом языке встречаются до III в н.э. Из античных источников мы располагаем сведениями о людях II в. н.э., говоривших только на пуническом языке и не знавших никакого другого. Стало быть, так можно было жить полноценно. Пунийцы продолжали столетия после падения Карфагена оставаться значительным народом.

Наконец, именно в Карфагене была преодолена в некотором смысле примитивная сущность финикийской колонизации. Речь идет о ее сравнении с довольно близким на первый взгляд греческим аналогом. Приходя в далекие земли, финикийцы заботились в основном о поддержании торговых сетей. Они строили города, по возможности на островах, и практически не заботились о том, что вокруг. Богатства запада они продавали на востоке. Сообщение осуществлялось по морю, что требовало минимальных инвестиций в инфраструктуру в виде якорных стоянок. У эллинов же от самого начала их колонизации Малой Азии речь идет о целых областях: Иония, Дорида, Эолида. Это подразумевает развитие не только городского, но и сельского хозяйства на сравнительно больших территориях и, следовательно, сухопутного сообщения.

И вот этот «порок» и был преодолен в Карфагене. Область вокруг Карфагена превратилась ко времени Пунических войн в цветущий сад. Именно в Карфагене зародилась культура крупных латифундий, с таким удовольствием перенятая позднее Римом. От пунийцев же римляне узнали начала сельскохозяйственной науки. Труд карфагенского агронома Магона был по постановлению сената за счет казны переведен на латинский язык.

Все это говорит о том, что Карфаген не был сиюминутным образованием. В отношении его имелся далеко идущий провиденциальный план. Попробуем разобраться, в чем же этот план состоял.

К сожалению, данные источников о начальном периоде карфагенской истории чрезвычайно скудны. Нам неизвестно, как происходило объединение финикийских колоний вокруг Карфагена. За то до нас дошла легенда об основании Карфагена. Но прежде, чем обратиться к ней, попробуем посмотреть на финикийскую колонизацию в общем под метаисторическим углом.

Обычно выделяют в ней выделяют две волны. Первая была непосредственно вызвана вторжением на Ближний Восток «народов моря». Мы уже отмечали в этом явлении первый демиургический акт Аполлона. Но сразу же становятся очевидны и демонические его искажения. К ним в первую очередь следует отнести разрушительный, а не созидательный характер нашествия. Оно повергло в упадок все без исключения страны, по которому прошлось. В развалинах лежали величайшие города бронзового века: Троя, Хаттусас, Угарит. Содрогнулся Египет. Филистимляне поселились между Египтом и Финикией. Им предстояло стать ближневосточным оплотом Аполлона, но эллинский демиург был еще слаб, чтобы поддерживать мощные инспирации на таком расстоянии. Филистимляне становятся частью ВАХ метакультуры. Демографическое напряжение, созданное ими, разрешается первым этапом финикйской колонизации. Такой выход из сложившегося положения нашел финикийский дух-народоводитель: он с санкции демиурга метакультуры стал расширять пределы Эанны на запад. Направления колонизации — едва ли не все Средиземноморье: Кипр, Эгеида, Сицилия, северная Африка, Мальта, Сардиния, Балеарские острова, Испания. Одновременно всюду в XI в. до н.э. появляются финикийские поселения.

Двумя столетиями позже по Средиземноморью прокатывается следующая волна финикийской колонизации. Она соотносится с возвышением Ассирии. Напомним, что возникновение первого, ассирийского Унидра, вероятнее всего, следует отнести к концу VIII в. до н.э. Так что, говоря о событиях IX в. до н.э., мы должны иметь в виду, что речь все еще идет об эпохе до уицраоров. Тем не менее, почувствовав у себя за спиной усиливающийся агрессивный эгрегор, финикийский дух-народоводитель воспользовался уже известным ему средством.

По сути, изобретя масштабную колонизацию, финикийский дух-народоводитель, разумеется, взял на себя определенную миссию — он должен был помогать народоводителям запада развивать их собственные владения и (в итоге) нести на запад монотеистическое откровение — ведь все метакультуры, претендовавшие на принятие миссии Христа в свое лоно, находились далеко на востоке.

Это видимо и определило несколько «поверхностный» характер финикийской колонизации. Иудейские пророки были в курсе событий в далекой Испании именно потому, что тамошние поселенцы чувствовали свою неразрывную связь с метрополией. Эта связь была гораздо глубже, нежели связь между колонией и метрополией у эллинов.

Тут следует напомнить еще об одной черте финикийской колонизации: о ее жестко централизованном характере. Город Тир был метрополией всех колоний, и все богатства запада стекались именно на этот маленький остров у ближневосточного побережья. Бог-покровитель Тира Мелькарт покровительствовал всей колонизационной деятельности. Его храмы строились во всех колониях.

Можно сказать, что нашествие «народов моря» явилось помимо всего прочего и отражением первого контакта между демиургами Греко-римской и ВАХ метакультур. Им был предписан долгий союз, и на первых порах он прекрасно работал: ориентализирующее искусство ранней Эллады, греческая письменность — все это плоды этого союза. Когда же надобность в подобной ориентализируещей деятельности отпала, финикийцы исчезли из Эгейского ареала, будучи вытесненными фракийцами и эллинами.

Попробуем теперь сконцентрироваться на следующем вопросе: каково же место Карфагена в этой пространственно-временной картине колонизации? По-видимому, изначально достаточно скромное. Северная Африка не была богата природными ресурсами в отличие от Сардинии или Испании. Стоял Карфаген в стороне от основных торговых путей: стараясь быстрее попасть на запад, финикийцы обходили Сицилию с севера. Изначально ни на какое первенство в западном Средиземноморье претендовать он не мог.

Здесь самое время вернуться к легенде об основании города, ибо она как раз говорит об обратном, об исключительности Карфагена с самого его начала. Легенда следующая. У некоего царя финикийского Тира была дочь Элисса и сын Пигмалион. После его смерти по праву старшинства царство унаследовала дочь, но она была свергнута народом, и бразды правления взял в свои руки Пигмалион. Элисса была замужем за жрецом Мелькарта. И вот, однажды, Пигмалион решил завладеть храмовым богатством этого бога. Элисса с мужем, собрав часть тирской знати, недовольной политикой Пигмалиона, грузят сокровища на корабли и отплывают. Пигмалион хотел-было пуститься в погоню, но его остановили прорицатели, под предлогом того, что нельзя препятствовать основанию нового города. Флот Элиссы прибывает на Кипр, где получает благословение жреца Астарты, а вместе с ним восемдесят священных проституток в обеспечение будущего карфагенского потомства. С Кипра колонисты отбывают в северную Африку, где выторговывают у местного племени маленький кусочек земли на холме Бирса. Все эти события относятся традицией к последней четверти IX в. до н.э. Археология видит в течение всего VIII в. до н.э. городские культурные пласты. То есть, традиция в этом довольно неплохо согласуется с реальностью.

Итак, о чем же говорит нам легенда? Первое, что отметит историк, это то, что основание колонии, обычно являющееся делом низовых прослоек населения, здесь выступает абсолютно элитарным мероприятием. Основание Карфагена было скоординировано, причем, как видно, не только тирской, но и кипрской элитой.

С метаисторической же точки зрения здесь интересно вот что. Священное сокровище Мелькарта переносится с Ближнего Востока в Африку. Если считать, что за Мелькартом (по крайней мере в период активной колонизации) скрывается финикийский народоводитель, это означало бы, с одной стороны, перенос центра финикийского синклита. С другой стороны, мы знаем, что Мелькарт пользовался в Карфагене достаточно ограниченной популярностью. Больше того, неоспоримым центром культа Мелькарта остался Тир: именно по линии жречества Мелькарта поддерживалась связь между Карфагеном и Тиром в позднейшие времена. Главным же (мужским) божеством в Карфагене был Баал Хаммон, глава всего ВАХ пантеона. Это может означать только одно: предчувствуя достаточно близкое наступление турбулентных событий на Ближнем Востоке (последовательная смена трех империй), провиденциальные силы заранее позаботились о новом центре вдалеке от «горячей точки». За Мелькартом же приходится в случае Карфагена признать достаточно служебную роль: его колонизаторское новшество было призвано здесь решить задачи метакультуры. Подспудное осознание задачи по меньшей мере метакльтурного масштаба и заставило, вероятно, финикийцев всерьез обосновываться на месте именно в Карфагене.

К сожалению, легенда об основании Карфагена известна нам лишь из поздних источников. Мы не знаем более-менее точного времени ее происхождения. Между тем, это помогло бы пролить свет на причины, заставившие демиурга ВАХ метакультуры совершить столь радикальный шаг. Но «Роза Мира», как кажется, сама дает нам подсказку. Таким событием могло быть порождение первого уицраора. Это было деянием того же демиурга. Последствия этого деяния он, видимо не мог в полной мере предвидеть. Когда же последствия стали очевидны, демиург, возможно, решил, что вдали от этого кишащего чудовищами гнезда, он сумеет-таки высветлить свое творение. Стоит заметить в связи с этим, что Карфагену в тот период его истории, который нам хорошо известен, были чужды две вещи, свойственные уицраориальным образованиям, а именно единоличная царская власть и всеобщая воинская повинность. Ни того, ни другого в Карфагене не было. Силы света явно пытались смягчить влияние уицраоров. И все же, уицраор под Карфагеном был: об этом тоже недвусмысленно говорит «Роза Мира».

Далее, в V в. до н.э. над Карфагеном восходит его вечно-женственная Луна, богиня Тиннит. С этих пор она — абсолютный лидер по числу вотивных предметов. Происхождение ее непонятно. Ее культ зафиксирован только в одном незначительном поселении на Ближнем Востоке. Возможно за ней скрывалась соборная душа ВАХ метакультуры, которая вслед за демиургом избрала центром приложения своих инспираций город на севере Африки.

В пользу позднего появления Карфагена в провиденциальном плане свидетельствует и постоянная неуверенность карфагенян, присутствие в легендах темы далекого тайного и недоступного врагам убежища. Таким убежищем видели для себя карфагеняне один из островов в Атлантике. Остров Мелькарта — предпринимаемая мной попытка художественно разработать эту тему.

Тема дальнего и недоступного убежища приводит нас к вопросу об отношениях карфагенян с этрусками. Говоря об этом самом тайном острове, Диодор сообщает нам, что этруски просили у карфагенян разрешения основать там поселение, но получили отказ. Только интимнейшая близость между пунийцами и этрусками могла позволить последним быть в курсе столь глубинных тайн. Союз этих двух народов позволил ослабить эллинское присутствие в западных морях и завладеть Корсикой. Материальным и духовным выражением этого союза послужил италийский городок Пирги, где цари этрусских Тарквиний приносили приношения карфагенской Астарте. О карфагено-этрусских отношениях я прежде неосторожно выразился в том духе, что Карфаген пытался отколоть этруссков от метакультуры Аполлона. Это неправильно уже потому, что Карфаген сам в известной степени эллинизировался. Иначе он не смог бы достичь таких цивилизационных высот. Скорее, Карфаген, то есть иерархии ВАХ метакультуры пытались дать этрускам то, чего не могло дать эллинство.

Об этом я поведу речь чуть позже, а пока кратко упомянем еще об одном подшефном народе Карфагена, Тартессе. Там ранняя финикийская колонизация тоже заложила ориентализирующие семена, но всходам не суждено было развиться даже до этрусскрй высоты. Ответственность за это несут карфагенские уицраоры.

Итак, нет сомнения в том, что по тому «экстренному» провиденциальному плану, который явился ответом на уицраоральный беспредел на Ближнем Востоке, Карфаген должен был стать новым центром ВАХ метакультуры и служить цивилизаторской империей в западном Средиземноморье. Но это не отвечает на главный вопрос — зачем? Какая особая роль была предначертана Карфагену? С цивилизаторской ролью в Италии, например, успешно справлялись эллины. Их колонизационный потенциал был огромен, и они, без сомнения, осилили бы и Испанию, эту богатейшую страну, не мешай им карфагено-этрусский союз.

Задумка была, вероятно, глубже: Карфаген должен был принести в западное Средиземноморье передовую восточную религию. Только так он мог произвести существенный духовный прорыв, ради которого единственно и стоило бы продлевать существование ВАХ метакультуры в Энрофе. Нет нужды говорить о том, что такая задача была вполне по силам Карфагену, имеющему корни на востоке. Переводя эту задачу на метаисторический язык, демиург ВАХской метакультуры должен был не просто перенести свой центр на запад — ему надлежало присоединить свой затомис к трансмифу!

О каком же трансмифе могла идти речь? Если возникновение этого экстренного плана отнести к VII в. до н.э., то выбор невелик. Древнейший индуистский трансмиф был, вероятно, слишком далек и непонятен самому Карфагену. Иудейский трансмиф находился только в стадии становления, а его энрофный носитель, еврейский народ, находился под угрозой физического уничтожения. Оставалась единственная возможность — небесная пирамида зороастризма.

Самому Заратустре это могло показаться просто невероятным! Скитаясь по иранским землям, он ушел далеко на восток, чтобы быть принятым хоть кем-то из сильных мира сего. То, что Ахуре Мазде могли бы поклоняться на берегах Атлантики (пусть и только на восточных), вероятно, трудно себе представить и нам сегодня. Но если принять все то, о чем говорилось выше, другого выбора просто не остается.

Возникает вопрос: как можно было бы достигнуть такого? Мне думается, вполне естественным для Карфагена путем. Он должен был сохранить более тесную связь с финикийским востоком. Связь по линии жречества Мелькарта не в счет — у Карфагена на востоке должен был быть вполне конкретный территориальный интерес.

Чтобы понять, почему этого не произошло, необходимо затронуть вопрос о происхождении карфагенского уицраора. Если мы держимся того мнения, что Карфаген — это своеобразное «убежище» демиурга ВАХ метакультуры от созданного им самим же на Ближнем Востоке уицраоирального кошмара, то ясно, что карфагенский уицраор не был им порожден с самого начала. Он мог возникнуть по воле демиурга позже, когда под угрозой оказалась бы исполнение возложенной на него миссии. Однако, вероятнее всего, карфагенский уицраор существовал уже в середине VI в. до н.э., когда карфагеняне предприняли первые карательные экспедиции на Сардинии против своих же сородичей финикийцев. Ни о какой опасности для Карфагена в этот период говорить не приходится.

В начале же VI в. до н.э. беда пришла на прародину финикийцев, в Тир. Остальная Финикия уже давно была под властью, сначала Ассирии, потом Вавилона. В конце VIII в. до н.э. к Ассирии перешел Кипр. Однако, Тир сопротивлялся дольше всех. Очевидно, его защищал уицраор, державший в своих щупальцах огромную по территории колониальную империю. Он был, вероятно, единственным послушным детищем демиурга Вавилона, Ассирии и Ханаана. Очень может быть, что осада Тира 703 г. до н.э., когда этот «добрый» Унидр потерпел поражение от Унидра «злого», ассирийского, заставила демиурга всерьез задуматься о перенесении своих творческих усилий на запад. Если тогда, в 703 г. до н.э. Тир еще сумел откупиться дорогой ценой, в 585 г. до н.э. он был взят вавилонским царем Навуходоноссором, и царская власть в городе уничтожена навсегда.

Должно быть, в течение VII в. до н.э. (либо в начале VI в. до н.э.) от тирского Унидра отпочковывается Унидр карфагенский. В любом случае, до середины VI в. до н.э. никакой активности его не видно, если не считать упоминаемого в источниках выводы колонии на остров Ибица. Трагедия демиурга ВАХ метакультуры состояла в том, что после гибели финикийского родителя отпочкование отказалось ему подчиняться. Ну действительно, если Карфагену и в самом деле было назначено стать новым центром ВАХ метакультуры, он обязан был обратить свое внимание на восток.

При этом нельзя не признать его попытки консолидации старого колониального наследства отчасти соответствующими задачам метакультуры. В одиночку осуществить поход на восток в середине VI в. до н.э. Карфагену было едва ли под силу. Однако, войны на Сардинии ведутся Карфагеном исключительно с целью построения собственной империи и обеспечения доступа к ее природным богатствам. Нам ничего не известно о мирных карфагенских посольствах по западно-финикийским городам с призывом к освобождению Тира, который без преувеличения можно назвать «матерью всех городов финикийских». Да, на пути на восток стояла Кирена и активно эллинизирующийся Кипр, но и на западе не все шло гладко.

Итак, вина на уицраоре Карфагена лежит вина за неоказание помощи Тиру. В середине VI в. до н.э. тирскую колониальную империю еще можно было восстановить. Но и на этом возможности экстренного провиденциального плана не исчерпались. На Средиземноморскую сцену выступала метакультура Ирана, носительница зороастризма, несущая свет небесной пирамиды. Во главе ее демиург и пока еще послушный ему уицраор Ариман. В 525 г. до н.э. персидский царь Камбис завоевывает Египет. Кирена сама предается его власти, и, таким образом, открывается дорога на Карфаген. Я возвращаюсь к этому эпизоду не в первый раз: восточно-финикийский уицраор, отпочкование того «доброго» Унидра отказывается содействовать провиденциальным намерениям Аримана. Персидскому походу на Карфаген не суждено было осуществиться.

Между тем, иранский синклит мог бы сильно помочь Карфагену. Между Карфагеном VI в. до н.э. и Ираном не должно было быть такого антагонизма, как между Элладой и Ираном. В Элладе персы — варвары наряду с прочими народами, Ахура-Мазда для Эллады мог в лучшем случае стать Зевсом. Карфаген имел куда больше шансов понять зороастризм. А более мягкий и демократичный характер власти мог в свою очередь сослужить службу и самому зороастризму, отравленному деспотией Дария и его потомков. Возможно, греко-римский мир никогда не узнал бы позднейшего митраизма как культа императорской власти.

Трудно предсказать, как могли бы складываться отношения карфагено-этрусского и эллинского миров в том случае, если бы карфагенянин чувствовал себя не простым торговцем, а носителем новой веры. Мы знаем о том, что во время греко-персидских войн Карфаген действовал если не совсем уж заодно с Персией, то во всяком случае воспользовался тяжелым положением на Балканах, чтобы прибрать к рукам Сицилию. Более тесная консолидация между Персией и Карфагеном привела бы к тому, что Аполлон вынужден был бы гораздо раньше решиться на рождение уицраора. В результате к концу V в. до н.э. на Балканах начало бы складываться единое эллинское государство. Централизующие тенденции без сомнения поддержала бы передовая сократическая философия. Одним из идеологов большой Эллады вполне можно себе представить Платона, который, как мы знаем, страстно желал увидеть свои идеи воплощенными на практике. Эллинов, вероятно, ожидали бы территориальные потери на западе — в Италии и Сицилии. Расположенные еще дальше на западе Массалия и Эмпорион вели бы еще более трудную борьбу за существование. Двум величайшим державам, Риму и Македонии, вероятно, не суждено было бы возвыситься — их места были бы уже заняты. С другой стороны, мы уже отмечали, что Карфаген не мог бы не эллинизироваться. Но достигни Карфаген тех духовных высот, о которых мы говорим, неизбежен был бы обратный процесс — карфагенизация эллинского мира.

Возвысив иранскую монотеистическую религию, Карфаген, вероятно, мог бы претендовать и на принятие миссии Христа. Тут, впрочем, нужно иметь в виду, каким напряжением светлых сил метакультуры далось воплощение Христа в еврействе. В античный период еврейский народ не имел (за исключением очень короткого исторического периода) собственного государства. Его культура, да и просто физическое существование, были много раз под угрозой, и в итоге привели к известному нам сегодня состоянию рассеяния. В переносе на Карфаген все это плохо сочетается с его ролью цивилизаторской империи средиземноморского запада. Впрочем, мы уже отмечали, что и мифология Карфагена несет на себе отпечаток постоянной внешней угрозы. Враги Карфагена — сиракузяне и римляне — не раз высаживались в Африке. Несмотря ни на что, город продолжал строиться и созидать свою самобытную культуру. При таком взгляде Карфаген как место действия новозаветной истории (с зороастрийской окраской) не кажется столь уж невероятным. Однако, нить, связывавшая Карфаген с востоком вообще и с Ираном в частности оборвалась, увы, слишком рано.

По вопросу о том, «что было бы, если бы», ограничусь сказанным. Главное, что я хотел донести до читателя в этой статье — это то, что любое грандиозное историческое образование (каким, безусловно, был Карфаген) имеет в своей основе провиденциальную идею. Эту самую провиденциальную идею Карфагена я и попытался здесь своим «скудным разумением» раскрыть.

Очень нравится! Продолжаю читать с большим интересом! Анонсировал в качестве статьи...

Михаил,

А что правда карфагенскую лунную богиню звали Тиннит?

Это, прямо таки, почти одинаково с Танит, именем светлого лунного божества по Андрееву!

http://ru.wikipedia.org/wiki/Танит

Михаил, очень интересная статья, впрочем как всегда у Вас)


Полностью согласен! У вас редкий даже среди историков талант видеть взаимосвязь событий в разных частях древнего мира.


Неожиданная, но по-моему очень верная мысль. До вашей статьи Карфаген мне представлялся полностью демонизированным образованием, а сейчас понимаю, что ошибался — изначально он создавался по Провиденциальному замыслу, в случае успеха которого он даже мог стать ареной воплощения Христа!


Ваше замечание навело меня на мысль, что именно скатывание в деспотии Персии и Карфагена показали Логосу, что благоприятная почва для воплощения Христа может быть создана лишь в метакультуре, не имеющей своего уицраора — обе предыдущие попытки начинались хорошо, но в итоге и Ариман, и Унидр сорвались в тирании, что вычеркнуло их страны из списка возможных для миссии Христа.

Сообщение отредактировал Mike - 1.10.2014, 15:27

Карфаген никогда не скатывался в тиранию.

Метаисторическая проблема Карфагена в том, что, однажды выйдя из струи провиденциального плана, он так и не сумел в нее снова попасть. Это вошло в противоречие с его цивилизационной и уицраоральной мощью. Время было безнадежно упущено. Оттого он и был в итоге разрушен.

Прочитал статью, интересно.

Такой экскурс в историю цивилизации, практически для меня не знакомой.

Вообще, хочу сказать, что писать о провиденциальном значительно труднее, чем о демоническом. Если уицраоры оставляют после себя зримые следы (чтобы не сказать — рубцы), то след светлого веяния порой куда более тонок, особенно если в более поздние эпохи был затоптан.

А в данном случае так, в основном, и было.

Хотя раньше я рассматривал Финикийскую экспансию по Средиземному морю как преимущественно уицраориальную, теперь склонен согласиться с Михаилом в том, что она началась до возникновения уицраора и инспирировалась светлыми силами.

Что касается деталей, то тут все слишком зыбко и неясно, чтобы утверждать. Многое строится на предположениях, а автор не скрывает своей любви к данной метакультуре и данному городу.

Меня лично смущают такие определения как «хороший Унидр» и «плохой Унидр», пусть даже и в кавычках. Кажется мне, что вслед за провиденциальным периодом в истории Карфагена последовал уицраориальный, и если не тиранический, как назвал его, видимо неточно, Mike, то уж во всяком случае, более темный.

Версию о возможном вхождении в зороастрийский трансмиф воспринимаю именно как версию, так как ничего не могу сказать об этом.

Но то, что Карфагенский уицраор, как и практически все уицраоры в истории, прошел через основные стадии — от благословения и сотрудничества с демиургом до разрастания вширь, усиления тиранического ядра и началом борьбы с силами света, скорее всего, данность.
В статье мало рассматривается последнее время этой метакультуры, но раз уж сам автор подтверждает необходимость разрушения Карфагена в конце, то наверное, я ошибаюсь несильно.

К моменту интенсивного соприкосновения Карфагенской цивилизации с растущей Римской, первая была в основном под властью демона великодержавия, уже вышедшего из подчинения силам света, и поэтому опасного для юного Римского мира.
Что касается культурного влияния, заимствования технологий и сельскохозяйственных идей, то это невозможно отрицать — любые соприкосновения культур, даже в острой военной форме, часто сопровождаются подобным. Так и поход греков с Александром Македонским обогатил и их, и те страны, которые они покорили, за счет такого перекрестного проникновения идей...

А в общем, хорошая статья!

Как всегда, хочу картинок! Сложно воспринимать большой текст на историческую тему без иллюстраций, я визуал!

Сообщение отредактировал Иоанн - 4.11.2014, 15:32

Ура! Значит статья уже написана не зря!


А никакая метаистория невозможна без любви. Да простит меня Майк, но без любви в метаистории и мерещатся только одни уицраоры. И Рим я люблю не меньше, чем Карфаген.

За любовь к Карфагену я благодарен, кстати, Ольге. Эта любовь уже начинает находить и художественное отражение в виде Легенд Острова Мелькарта.


Подтверждаю. Это версия. Никаких исторических намеков на такую возможность развития событий нет.


В случае с Карфагеном уицраор если и имел санкцию демиурга когда-либо, то очень недолго. Увы.

Иван, в целом благодарен за высокую оценку. Спасибо!