Вилусский поход царя Агамамнусак метаистории троянской войны

Каждому, кто брал в руки «Иллиаду» даже в «кривом» по выражению Пушкина переводе Гнедича и уж тем более «Одиссею» в поэтически куда более выверенном переводе Жуковского интуитивно ясно, что в лице ее автора встретился с гением. Но каких только сомнений не выражала историческая наука нового времени по поводу этих двух поэм! Говорили и о композиционном несовершенстве «Иллиады», приписывая ее создание не одному, а множеству еще и разделенных во времени авторов, отрицая, таким образом единство замысла. Поэмы рассматривали как исключительно памятники фольклора. Это все увязывалось поразительным образом с вопросом об историчности переданного Гомером и вообще всего античного предания о Троянской войне. Понадобился огромный объем работы, включающий расшифровки как минимум трех древних ранее неизвестных языков, — микенского линейного письма Б, египетских иероглифов и хеттской клинописи, — понадобилась гениальная любительская интуиция Шлимана и последовавшие за ней систематические раскопки Трои, Микен и прочих центров древней ахейской цивилизации, чтобы с уверенностью сказать: поэмы созданы в основном одним автором VIII в. до н.э., вовсе не с целью традиционной в фольклоре импровизации, а именно для исполнения в готовом виде (что не исключает отдельных правок, например специальной комиссией, созданной афинским тираном Писистратом), в «Иллиаде» мы имеем единый по композиции памятник, а устная традиция, на которую, безусловно, опирался Гомер, помнит почти все, только в закодированном под стандартные фольклорные образы виде.

Однако для нас куда более важен вопрос о том, был ли Гомер вестником. И тут мы, разумеется, вправе усомниться. Его страстная натуралистичность, особенно подчеркнутая в батальных сценах грубыми анатомическими подробностями, его боги, полные слишком человеческих страстей, непосредственно участвующие в людских распрях, его люди, едва ли всерьез воспринимающие своих богов, готовые без тени сомнения впрямую соперничать с ними, — все это вроде бы выглядит как, напротив, принижение, приземление светлых образов Зевса, Афины и Аполлона. Олимп Гомера — вовсе не небесная обитель «нечеловеческих иерархий», это скорее мир современной поэту аристократии. Историческая концепция поэта тоже едва ли что-то дает в духовном плане. Зевс дозволяет Афине и Гере разрушить Иллион не раньше, чем те соглашаются с разрушением Микен и Тиринфа — таким образом в Троянской войне нет победителей. Она — конец великой крито-микенской эпохи.

Все это, конечно, заставляет думать о Гомере не как о проводнике высших реальностей. Да и та художественная форма, в которой он работал, едва ли оставляет свободу для передачи личного откровения. При этом вполне вероятно, что он добросовестно воспроизвел и, что очень важно, записал уже распространенное в народе духовное знание. Но как художник, как автор он скорее — своеобразный карикатурист в слове. Не случайно в течение всей античности, начиная уже с того же VIII в. до н.э., ему подражали в юмористически-пародийном стиле. Поэт будто бы подсказывает своим читателям: реальный Олимп вовсе не таков, на реальном Олимпе все иначе. Взгляд же на реальный Олимп времен противостояния легендарных Ахилла и Гектора приоткрывает реальная история.

Прежде всего посмотрим, что же представляла из себя в культурно-историческом плане сама Троя. Ядром населения Троады были фракийцы — индоевропейский народ, исконно живший в северо-восточных Балканах. Фракийские племена известны в классическую эпоху. С ними, чтобы обезопасить свое царство перед дальним походом, воюет Александр Македонский. Так вот, часть этого народа в конце III тысячелетия до н.э. переходит проливы и основывает неподалеку от морских берегов многочисленные поселения, среди которых со временем возвышается Троя. Надо сказать, что в Троаде живут не только фракийцы. Это подтверждают и лингвистические исследования топонимики, и сам Гомер. Проливы переходят и представители другого, лувийского массива индоевропейских племен. Так, Гомер сообщает об отряде троянских ликийцев (основная масса которых ко времени гибели Трои живет уже на юго-западе Малой Азии) под предводительством Пандара, роковой выстрел которого нарушает достигнутые между троянцами и ахейцами соглашения. Тут же и живущие на юге Троады киликийцы, которые в эллинистическое и римское время обнаруживают себя далеко на востоке полуострова по соседству с Сирией (ср. известный по Новому Завету город Тарс Киликийский). Киликийской принцессой была супруга Гектора Андромаха.

Еще одна интереснейшая черта гомеровской Трои, интересная уже метаисторику: небесным защитником Трои, причем очень страстным и рьяным, является бог Аполлон, которого «Роза Мира» называет богорожденным демиургом греко-римской метакультуры. Парадокс состоит в том, что эллины, у которых почитание Аполлона было возведено на необычайную высоту, считали его пришлым богом. Гомеровские гимны к Аполлону Пифийскому и Аполлоны Делосскому — это просто-напросто описания странствий этого бога по эллинскому миру в поисках пристанища. Больше того, имя Аполлона не встречается в текстах линейного письма Б, то есть в надписях микенской эпохи, в то время, как эти же надписи изобилуют именами других богов — Зевса, Афины и даже Диониса, религию которого долгое время считали обретенной во всяком случае после Гомера.

Современная наука относит земную родину Аполлона как раз-таки к фракийско-иллирийскому массиву племен. При этом, Аполлона в этих краях стали почитать уже спустя значительное время после миграции на юг ахейских племен. Как мы знаем в какой-то момент ахейцы потеряли связь с северной частью своего племенного массива и потому до так называемого дорийского нашествия не знали Аполлона.

В этом свете очень интересно сравнение археологии Трои и фракийских поселений. Как известно, в археологической Трое выделяют девять слоев. Слой VIIa, в котором прослеживаются значительные разрушения в конце XIII в до н.э., ставят в соответствие Трое Приама. Первый слой практически не отличим от современных ему фракийских поселений. А вот уже во втором, начало которого относится к XVII в. до н.э., Троя предстает законодательницей мод и вкусов фракийского мира: троянские предметы все чаще появляются во фракийских поселениях. Но в то же время, Троя — это не часть ни микенского, ни критского, ни хеттского и никакого другого культурного пространства. Иными словами у Трои, появляется свой неповторимый культурный облик. Вероятнее всего, к этому времени Троя становится центром пребывания и средоточием воли Аполлона.

Если продолжать отслеживать археологию, то в XVI в. до н.э. можно заметить сближение материальной культуры Трои с материально культурой микенского мира. Одновременно и в Трое, и в Микенах появляются определенные специфические виды керамики, одновременно в обоих центрах развивается коневодство (вспомним гомеровский эпитет «конеборные» по отношению к троянцам). Как будто бы намечается воля обоих народоводителей, и Аполлона, и Зевса, демиурга крито-микенского мира, к сближению уже в те, давние времена.

Чуть позже за влияние на город Аполлона микенцы борются с хеттами. После занятия ахейцами Крита в середине XV в. до н.э. к ним отходят и все бывшие колонии критян, которые перестраиваются на микенский лад. Уже серединой XV — началом XIV в. до н.э. датируется первое хеттское упоминание об аххиявце Аттарисии (ср. с именем легендарного отца Агамемнона Атрея, которое по-гречески читалось бы как Атревс). Он предстает новой, пока еще непонятной, но по всей видимости базирующейся неподалеку силой, к которой хеттский царь призывает присмотреться одного из своих западных вассалов. Теперь уже можно с большой долей уверенности сказать, что к этому времени относятся первые письменные упоминания о Трое, Иллионе или Вилусе. Практически развеяны все сомнения в том, что под хеттскими топонимами Аххиява и Вилуса скрываются микенская Греция и страна на северо-западе Малой Азии, известная нам как Троада со столицей Иллионом.

На рубеже XIV-XIII вв. до н.э. северо-запад Малой Азии постигает серьезное стихийное бедствие. Археологическая Троя VI лежит в развалинах. Хеттские документы конца XIII в. до н.э., видимо, цитируя письмо ахейского правителя, говорят об этом времени, что Бог Грозы отдал прадеду нынешнего царя Аххиявы хеттские земли, «находившиеся в запустении». При этом называется имя этого самого прадеда Агамамнус (ср. с героем эллинских преданий Агамемноном). Таким образом, микенцы приходят на помощь разрушенной Трое.

Пространный документ, представляющий собой не что иное, как письмо хеттского царя (по-видимому, Хаттусилиса III) к царю Аххиявы обнаруживает тот факт, что в в первой половине XIII в. до н.э. микенцы были полноправными хозяевами на малоазийском побережье. Они дают приют мятежным хеттским вассалам, пытаются основывать на хеттских вотчинах собственные царства, а хеттскому царю не остается ничего, кроме как писать обо всем этом в Микены, слезно моля царя Аххиявы, которого он называет братом, соблюдать достигнутые после войны из-за Вилусы соглашения. На причины войны проливает свет относящийся к рубежу XIV-XIII вв. до н.э. договор между хеттским царем и царем Вилусы Алаксандусом (явная попытка транслитерации греческого имени Александр; вспомним гомеровского Париса-Александра), приемным сыном предыдущего царя Кукунниса. Через короткое время после того, как в результате землетрясения микенцы установили над Троадой свой протекторат, хетты вмешиваются во внутренние дела Вилусы, сажая на престол своего ставленника Алаксандуса (на которого, кстати, народ Вилусы ропщет), и накладывают на Трою вассальные обязательства. И действительно, египетские источники о знаменитой битве при Кадеше в 1274 г. до н.э. указывают на наличие в хеттском войске живущего в Троаде племени дарданов. По вассальному договору Вилуса становилась частью так называемой Арцавы, подчиненного некогда хеттами государства (или союза государств) в западной части малоазийского полуострова, а царь Алаксандус — одним из четырех ее царей. Таким образом, Троада оказывается выведенной из микенской сферы влияния, чем вызывает со стороны правителей Аххиявы ответные действия. Итак, во времена троянского царя Алаксандуса, в 1270-х — 1260-х гг. до н.э., микенцы успешно воюют на троянской земле. Заметим, что это была именно война из-за Трои, а не ее разрушение: никаких разрушений Трои в первой половине XIII в. до н.э. археология не фиксирует. Все это показывает, насколько важно было для обоих народоводителей — и ахейского, и троянского — поддерживать связь.

Но если в первой половине XIII столетия до н.э. Аххиява предстает для хеттов мощной силой, по значению равной Египту и Ассирии, то во второй половине того же столетия ситуация меняется. Микенский мир испытывает нашествие с севера, о котором мы уже упоминали ранее. Следы его находят в виде примитивной ручного изготовления (не на гончарном кругу) керамики от Беотии до Крита, в том числе и в Трое. Хотя наиболее мощные цитадели быстро отстраиваются, основы жизни в дворцовых центрах оказываются основательно поколебленными. В южную Италию, на Кипр и юг Малой Азии отправляются одна за одной волны ахейских переселенцев. Микены перестают быть законодателем стиля. Возникает так называемая позднейшая микенская керамика IIIc. Интересно, что в Трое этой керамики не находят. Поразительным образом, конец археологической Трои VIIa совпадает с появлением микенской керамики IIIc.

Этому сопутствует сообщение хеттских источников о кратковременном присутствии царя Аххиявы в «стране реки Сеха», к югу от Троады. Между тем эллинская традиция фиксирует это уже как эпизод, предшествующий самой Троянской войне: ахейцы плывут в Трою сначала не зная туда пути и прибывают в русло реки Каика, откуда побежденные возвращаются обратно и лишь затем собирают большой поход, описанный Гомером.

Наконец, ахейцы под именем «аккавайша» фиксируются все в той же второй половине XIII в. до н.э. на стелле египетского фараона Меренптаха. В союзе с ливийцами, соседями Египта, они неожиданно нападают на дельту Нила в числе народов моря. Впрочем, египетское войско под предводительством фараона без особого труда отражает набег. Из перечисления потерь противника на стелле ясно, что ахейцы составляют ядро пришлого контингента.

Каким образом соотнести эти три практически одновременно происходящих события: кризис в микенском мире, разрушение Трои и появление ахейцев на южном берегу Средиземного моря? Подсказку дает античная традиция: в ней, как уже говорилось, победители Трои вовсе не выглядят триумфаторами. Одиссей скитается по морям много лет, Агамемнон предательски убит супругой Клитемнестрой, но интереснее всех судьбы второго Атрида Менелая. Особенно интересна версия Геродота, который со ссылкой на разговоры с египетскими жрецами передает, что, убедившись после разрушения Трои в отсутствие там Елены, Менелай отделяется от остальных ахейцев и направляется в Египет, куда, против воли заброшенный бурей, попал Парис-Александр с Еленой и захваченными в Спарте сокровищами. В Египте Менелаю выдают его супругу и сокровища, он живет там какое-то время, но затем между ним и фараоном происходит ссора, в результате которой он вынужден удалиться в Ливию. Есть сведения об ахейских набегах на Египет и в «лживых рассказах» Одиссея. Таким образом, разрушение Трои, политические неурядицы на родине (отраженные в смерти Агамемнона от рук жены) и поход в Египет можно понимать как звенья одной цепи.

Очевидно, властители Микен пытались направить охвативший массы населения после нашествия северян миграционный порыв в русло поддержания пошатнувшейся государственности. Они игнорируют внушаемую народоводителями тягу ахейцев к востоку, откуда несколькими столетиями позже потянутся новые духовные веяния, знаменующие осевое время. Так, вероятно, и возникает идея похода на Трою, сулившего с одной стороны контроль над важнейшими торговыми путями, а с другой навевавшего воспоминания о мощи ахейского мира в начале столетия, неразрывно связанной с победой над хеттами из-за Трои. Иными словами, Трою, это средоточие воли Аполлона, ахейцы разрушать не должны были. Гибель Трои — суть преломление демиургической воли сквозь мощный эгрегор гибнущей крито-микенской системы. Скоординированность действий огромного числа совершенно разных сил в ахейском мире, небывалая до тех пор масштабность похода, пусть и перед лицом наступающей гибели, — вот причина, по которой этот сюжет стал столь популярен в эпоху независимых, борющихся за первенство полисов.

Но демиургическая воля была все же была проведена, впрочем едва ли удачно: ахейцы терпят в дельте Нила поражение. Аполлон еще вовсе не в той силе, что даже в эпоху великой эллинской колонизации. Демоническому стану удается эту волю очень существенно исказить. Ахейский эгрегор развеян. Имя этого народа остается только в легендах, хотя человеческий материал скорее всего не пропадает бесследно. Античные и византийские источники сообщают нам о белокожих обитателях Сахары гарамантах. Они до конца так и не покорились римлянам, и до арабского завоевания контролировали транссахарскую торговлю. Очень вероятно, что они — потомки той «ливийской» волны народов моря. Правда, никакими прямыми указаниями на это мы не располагаем.

Второй «удар» демиурга уже в начале XII в. до н.э. оказывается более точным. Следующая волна переселенцев (на этот раз именно переселенцев; они везут с собой семьи) с Балкан подходит к Египту со стороны Палестины, по пути сокрушив и империю Хеттов, и Угарит, захлестнув Кипр, и наводит на страну фараона небывалый ужас. Впрочем, египтянам и на этот раз удается отбиться, а переселенцы обретают новую родину на восточном берегу Средиземного моря. Библия знает их как филистимлян. Они пишут микенским линейным письмом Б и быстро воспроизводят на новом месте культуру позднемикенской керамики IIIc. На этой земле их следы прослеживаются до похода Александра Македонского. Проблема здесь оказывается в другом: вторая волна народов моря имела в своем составе жителей окраин микенского мира, в основном эпиротов, и народы Троады, лишь поверхностно вовлеченные в ахейскую культуру. К тому же на длинном пути переселенцы едва ли могли сохранить этническую чистоту. Потому связь с Балканами прерывается, филистимлян берет под своб опеку ханаанский брат Аполлона.

Трудно представить себе, как духовно обогатилось бы эллинство если бы в конце II тысячелетия до н.э. юг Палестины превратился бы в форпост греческого мира на Востоке, хотя бы таким, каким стал Кипр. Если бы на стадионе в Олимпии пусть не сразу, но хотя бы к VII-VI вв. до н.э., выступали бы вместе с афинянами и лакедемонянами атлеты из Газы и Аскалона, как бы это обогатило учение орфиков, а вместе с ним возносимый ими культ Диониса, Элевсинские мистерии, афинскую театральную сцену! Геродот, имея возможность путешествовать по Египту благодаря обилию там соотечественников, передал современникам содержание своих бесед с египетскими жрецами. Но как благодарны были бы ему и современники, и последующие поколения если бы он мог таким же образом беседовать со строителями Второго Храма и передать пусть туманное для эллинов, но все-таки живое откровение Единого. Можно только гадать, какими новыми красками засияла бы вся сократическая философия, имей она представление о завете, заключенном между Богом и далеким восточным народом, о строгом иудейском законе, имеющем своим источником не коллективную волю собравшихся на Пниксе, а Небеса, и, тем не менее, исполняемую массой народа. Вероятно иначе строили бы отношения с эллинским миром и персы, имея у себя в глубоком тылу очаг западной культуры. Да и эллины пришли бы на Восток более подготовленными и, возможно, смогли бы избежать массы ошибок, например, грубой эллинизации Палестины времен Антиоха Эпифана.

Непростая судьба ждала и другие племена, сопровождавшие микенцев и троянцев в восточном походе. Крупнейшие из них — это «шакалуша», племена, родом с островов Ионического моря и юга Италии, это непонятного происхождения племя «шардана» и малоазийцы по имени «турша». Интересно проследить дальнейшую их судьбу, после понесенного от египтян поражения. Шакалуша обнаруживаются на Сицилии под именем сикелов, известных всем без исключения античным авторам как автохтонное, догреческое, доримское и дофиникийское население острова. Шардана оседают на Сардинии, где находят статуэтки воинов, аналогичные египетским изображениям этого племени. Наконец, турша или тиррены, они же этруски оставляют следы очень высокоразвитой, но все же не столь глубокой, как эллинская и в некотором смысле вторичной по отношению к ней, культуры в центре итальянского полуострова. Какое-то время на них, видимо, лежит санкция Аполлона по освоению западного Средиземноморья, но в определенный момент она переносится на римлян.

Двадцатая песнь «Иллиады» рисует нам битву богов, в которой с одной стороны, поддерживая ахейцев, выступают Посейдон, Афина («с очами лазурными»!), Гера, Латона и Гефест, а с другой, поддерживая жителей Иллиона, — Аполлон, Арес, Артемида, Гермес и бог реки, текущей по троянской равнине, Ксанф. Афина и Аполлон.... Можно ли их, предназначенных друг другу высшей волей представить в противоборстве? Скорее всего, так отразилась память о другом событии. В то время, как на земле шла жестокая сеча, там, в небе над Троей, Аполлон и Афина впервые встретились лицом к лицу. И посмотрев друг другу в глаза, они без слов поняли: для их творческого единения время еще не пришло. А пришло оно — это видно по многим признакам — лишь через долгих пять столетий, как раз ко времени Гомера.

PS. Написано по мотивам только что прочитанной книги Гиндина и Цымбурского «Гомер и история восточного Средиземноморья». Давно не встречал такого глубокого и всестороннего исторического исследования.

Михаил ! Вы попутали подчёркнутых богов.
Латона — мать Аполлона и Артемиды — была, конечно, на стороне Трои.

Сообщение отредактировал Кирилл - 23.1.2013, 11:40

Да, согласен! Меня смутило чередование противопоставлений:

и в противопоставлениях автор следовал одному принципу !

(Ахейцы) Против царя Посейдаона, мощного Энносигея, — Стал Аполлон длиннокудрый, носящий крылатые стрелы; (Троянцы)

(Троянцы)Против Арея — с очами лазурными дева Паллада;(Ахейцы)

(Ахейцы)Противу Геры пошла златолукая ловли богиня, — Гордая меткостью стрел Артемида, сестра Аполлона;(Троянцы)

(Троянцы)Против Леты стоял благодетельный Гермес крылатый;(Ахейцы)

(Ахейцы)Против Гефеста — поток быстроводный, глубокопучинный, Ксанфом от вечных богов нареченный, от смертных — Скамандром.(Троянцы)

Т.е. схема перечислений такая:

А-Т
Т-А
А-Т
Т-А
А-Т

Сообщение отредактировал Кирилл - 23.1.2013, 12:48

Привет, Михаил!

Признаюсь, честно: дочитал до середины, а дальше застрял в деталях.

Твоя статья предполагает у читателя наличие некоего минимума знаний в данной области. А что если его нет? Помню, несколько лет назад я рассматривал карту Трои со всеми этими слоями — Троя V, Троя VIII — выглядело это все очень непросто. И к сожалению, с тех пор я всё забыл. Поэтому в статье прежде чем переходить к изложению метаитсорический версий, было бы хорошо подробнее разъяснить, как все это между собой соотносилось. Очень непомешала бы какая-нибудь диаграмма или схема (по крайней мере, таким людям, вроде меня, у которых преобладает зрительное восприятие. Не зря же я при чтении твоего Геракла все время пристаю с картами )

А насчет Гомера — был он вестник или нет — мне кажется, едва ли есть смысл переность современное понятие вестничества на реалии той давней эпохи. Насколько я понял, сам мотив вестничества прорисовался веке в 18-19, по крайней мере в России. И мне кажется, вестники возникают и в других культурах уже на поздней стадии их развития.

Вот это очень интересно! С одной стороны Андреев нам действительно говорит о том, что феномен вестничества является, по сути, реакцией на неспособность церковно-религиозных инстанций в полноте выполнить свою миссию «мостика» между земным и небесным. С другой, достойно внимания и то, что даже в глубокой древности люди развитых культур с очень глубоким, а порой и мистическим трепетом относились к художественному творчеству.
В «Лезвии бритвы» Иван Ефремов пишет, ссылаясь на опыт индийской культуры:
«Скульптор с древности и до средневековья менял свои имена: садхак, мантрин, йогин, что, переводя с санскрита, означает творец, волшебник, видящий...»
Иными словами, уже тогда — тысячи лет назад — люди замечали в художественном творчестве некую высшую функцию, которая связывалась скорее с аттрибутами божественного, чем земного.
Достойно также внимания, что в Ветхом Завете одним из древнейших записанных текстов является «Песнь песней» Соломона, по сути гимн любви. Он посвящён не напрямую Богу, а чувству мужчины к женщине и женщины к мужчине, однако составители Ветхого Завета сочли правильным включить его в священное писание едва ли не одним из первых.
Древние саги, былины, поэтические легенды — все проникнуты указанием на нечто высшее. Например, является ли «Слово о полку Игореве» вестническим произведением? А, ведь, это 12-й век, да? Так далеко от Ломоносова, Державина и Карамзина...
Быть может, с аналогичной меркой нам следует подходить и к Гомеру?
Вообще, всё это очень интересно и неоднозначно...

Но в «Розе Мира» дается и краткий обзор других культур на предмет вестничества.

Скажут, может быть: действительно, подобные противоречия свойственны были некоторым корифеям литературы русской. Но вот перед нами литературы других народов. Многие ли и часто ли найдём мы там подобные конфликты? Многие ли из носителей крупного художественного дарования вообще осознавали свою миссию в виде некоего синтеза художественного дарования вообще осознавали свою миссию в виде некоего синтеза художественного творчества и духовного подвига?
Исчерпывающий ответ на этот вопрос потребовал бы, конечно, отдельной, весьма объёмистой работы. В рамках же, предоставленных мне книгой, можно заметить лишь следующее.
Прежде всего, многое зависит от того, какую именно литературу примем мы к рассмотрению. Конечно, античная трагедия, например, стоит под знаком если не ясного осознания, то во всяком случае настойчивого чувства необходимости возвещать и утверждать реальность высшего порядка. Персидская поэзия в лице Фирдоуси, Саади, Низами, Руми являет собой созвездие мистических гениев, учителей души. Вся индийская литература сплошь, от ведических гимнов до Рабиндраната Тагора, — это океан религиозно-этических откровений, выраженных языком художественных образов. Ни малейшего исключения не составляют ни гении западного средневековья от Эшенбаха до Данте и Петрарки, ни гении Испании — Сервантес и Кальдерон, ни великие поэты Англии — Шекспир, Мильтон, Шелли, Кольридж, Китс, не говоря уже о корифеях литературы немецкой и скандинавской. Действительно особняком в этом отношении стоит литература французская, удивительно бедная вестничеством. Но это находится в теснейшей связи с общей метаисторической трагедией Франции. Ещё в начале XVI века её дух-народоводитель поднял нечто вроде бунта против демиургического плана. По-видимому, он желал, чтобы французский уицраор, незадолго перед тем родившийся, был санкционирован свыше на объединение романо-католических народов на основе не католичества, а французской государственности. Таким требованием этот дух вызвал своё отстранение, и Франция осталась без непосредственного водительства. Её Синклит, оставшийся в Эдеме, слился с Синклитом апостола Петра, но после этого в него из Франции поднимались уже немногие, другие входили в Монсальват. Отсюда — та прогрессирующая духовная ущербность, которая бросается в глаза метаисторику при обозрении французской культуры уже в XVII веке. Позднее она находит своё выражение в литературе и в философских поползновениях эпохи энциклопедистов — явлениях, говорящих о прискорбном господстве рассудка, выхолощенного ото всякой духовности и даже сознательно ей противостоящего. Здесь не место разъяснять тот необыкновенно сложный узел метаисторических процессов, каким была Великая Французская Революция. В связи с темой этой главы нужно отметить лишь, что те гражданские идеалы «свободы, равенства и братства», те «Права человека», которые начали своё победное шествие по всему миру именно из Франции, были попыткой демиурга Романо-католической метакультуры, при участии его собрата — демиурга Северо-запада — поднять этот оставшийся без водительства народ теми идеалами, которые были для него органичнее. Но возраставшая пустынность трансфизических слоёв над Францией делала её всё более беззащитной от всевозможных демонических воздействий. Искажение провозглашённых идеалов и их подмена революционной тиранией начались уже через несколько недель после взятия Бастилии. На арене появилась целая группа людей с тёмными миссиями, и яростное беснование, затопившее Францию, было наглядным доказательством мощи демонических сил, вторгшихся в её шрастр из Гашшарвы. Беда не исчерпывалась при этом кровопролитием в самой Франции; она приобрела значение мировое благодаря тому, что был отравлен весь духовно-идейный поток, устремившийся из этой страны по землям Европы. Крупнейшим из носителей тёмных миссий той эпохи был, конечно, Наполеон, двойственная задача которого заключалась в подмене интернациональных освободительно-гражданских идей идеей единоличной тирании и в увеличении клубов гавваха путём непрерывных международных кровопролитий*. Постепенно Франция оказалась как бы в вакууме между двумя метакультурами, двумя синклитами. Что же касается французской литературы, то её спуск по ступеням убывания духовности окончательно определился в XIX веке. Сколь высоко ни оценивали бы мы уровень художественной одарённости Бальзака, Флобера, Мопассана, Франса, никакого признака вестничества мы в их творениях не обнаружим; оно сказывается лишь у очень немногих писателей позднего периода Франции: у Шатобриана, Гюго, может быть, у Малларме. Последним, над чьими произведениями ещё мерцал иногда отражённый отблеск вестничества, был, по-видимому, Ромен Роллан.

И начинается он, как видите, со времен античности, где впервые художественное творчество оторвалось как от религии, так и от народной традиции.

Михаил, добрый день!
Рад, что Вы не оставляете античную тему, хотя Иван прав, в деталях неспециалисту здесь утонуть очень легко.
Меня лично заинтересовало Ваше высказывание о Гомере. Все же, мне кажется, не стоит отказывать Гомеру в статусе вестника. «Гомер и Гесиод создали богов», помните? Тот огромный пиетет, который испытывали греки по отношению к нему, вряд ли случаен. И пародирование Гомера этого не отменяет: мелкую фигуру пародировать не станут, кроме того, как раз вестников носители темных миссий чаще всего высмеивают и пародируют.
Что до «сниженности» Гомера, то мы невольно здесь прикладываем к нему мерки современной эпохи, или хотя бы классической Греции. А он был первым, он пришел в мир, где никакой духовности не было вообще, и то, что он смог над своей эпохой «подняться», и, заодно, приподнять ее — это подвиг. Да, наверное, его боги малость смахивают на греческих аристократов, увы, никто из нас не свободен от времени, в котором живет. Даже Гомер Но есть в его богах что-то, что заставило о них помнить и их любить даже тогда, когда греческая аристократия закончилась. Их величие, их мощь, переживание реальности как отражения борьбы высших сил, интуитивное чувствование неумолимого рока (кармы), довлеющей над богами и героями... все это было откровением для того времени, и, отчасти, остается откровением и сейчас.

Беру на себя обязательство переписать статью в более доступном виде.


Не соглашусь. И попытаюсь аргументировать. Перечтя недавно «Иллиаду», я много думал об этом.


Такое утверждение на мой взгляд ошибочно.

Во-первых, Гомер упоминает об Олимпии и о Дельфах как о крупных религиозных центрах. Это означает, что определенная духовный опыт уже был к этому времени накоплен и сконцентрирован в значительных храмовых центрах. К применру, деятельность основателя Олимпийских игр Ифита (который, впрочем, является столь же полулегендарной личностью, как и сам Гомер) отстоит от времени Гомера по традиционным представлениям примерно на сто лет.

Во-вторых, уже в микенских надписях присутствуют имена практически всех олимпийских богов, которых мы знаем по античным письменным источникам. Единственное исключение — Аполлон. То есть, богов почитали, храмы были (в том числе на месте Олимпии, Дельф, Элевсина, Додоны и т.д.) уже очень задолго до Гомера.

В-третьих, тут у нас, конечно, нет никаких доказательств, но мы вправе предположить по аналогии с другими народами, что Гомеру предшествуют столетия устной фольклорной традиции, восходящие тоже к Микенской эпохе.

Надеюсь, я показал достаточно убедительно, что Гомер не был единственным лучом духовности воссиявшим из мрака так называемых греческих «темных веков», исторического периода, разделившего микенскую эпоху и, собственно, античность.


Помню старика Геродота, как не помнить Сейчас как раз занялся тем, что перечитываю его труд

Тут нужно понять, когда было высказано это суждение. А оно было высказано в середине V в. до н.э., то есть через 300 лет после Гомера. Многие ли люди сейчас читают книги, написанные 300 лет назад на их же родном языке? Говорят, что современным детям в Росии (мой ребенок растет в другой языковой среде — ему это «простительно») даже Пушкин уже слабо понятен. Во времена расцвета Афин Гомер мог быть по-настоящему доступен только очень образованным людям, то есть все тем же аристократам, которые, разумеется, были уже не те, что в гомеровские времена, но все же я могу себе представить, что мир гомеровских образов был им ближе, нежели мир образов дионисовой сцены, где, как раз-таки, на мой взгляд совершались настоящие откровения.


Секрет успеха Гомера, как мне кажется, в следующем.

Во-первых, это то, что мы можем ощутить еще и по сей день, абсолютная уникальность поэтического и вообще художественного дарования. Тут, я думаю, не стоит особо комментировать, это понятно, опять же, всякому, кто брал в руки его книги. Очень долго в эллинском мире не было никого равного Гомеру поэта-художника. Тот же Гесиод очень сильно ему уступает.

Во-вторых, Гомер писал об общегреческом единстве, что было очень важно в его эпоху, когда возмущенный многочиссленными перемещениями племен греческий мир вставал на путь поступательного развития. В том же VIII в до н.э., например, Олимпийские игры становятся общеэллинскими.

В-третьих, Гомер изобразил богов в понятных людям образах. В Зевсе каждый видел местного царька, в Гере его супругу, в Афине молодую, временами еще нерешительную дочь, пытающуюся участвовать в кознях матери. Это было, предполагаю я, настолько жзненно и «похоже», что вызывало в массах живой отклик. И совсем не чудом было то, что эти боги облекались смертным обличьем и поддерживали людей тогда, когда это было им нужно.

В-четвертых, VIII в. до н.э. — это время массового распространения письменности в эллинском мире. Наконец-то представилась возможность зафиксировать накопленный столетиями материал на письме. И тут, конечно, каждое записанное слово было на вес золота, а уж если это слово оказывалось еще и талантливым, ему была суждена долгая жизнь.

Еще хотелось бы вот что сказать. Скудость или, вернее, полное отсутствие параллельных источников вкупе с фольклорной формой изложения не позволяет оценить степень «личностности» у Гомера. Не понятно, принадлежит ли то или иное суждение, тот или иной образ ему, или он позаимствовал его у предшественников или современников (а заимствовать было откуда!). Так что я бы по крайней мере поставил бы вопрос о вестничестве Гомера открытым.

Сообщение отредактировал Athenaios - 22.2.2013, 10:54

Я думаю, что это очень правильно, если статья будет существовать в двух вариантах — для профессионалов и для просто любопытствующих


Возможно, мое утверждение было сформулировано слишком сильно, согласен. Однако об уровне духовности ранней греческой религии и фольклорной традиции того времени мы судить не можем — от них практически ничего не осталось. И если историческая память выбрала для сохранения именно Гомера, есть основания думать, что все остальное ему сильно уступало, в том числе и духовностью. А то немногое, что до нас дошло из мифологии помимо Гомера, говорит о том, что греки довольно часто приписывали своим богам довольно неприятные человеческие качества и без всякого участия Гомера: можно вспомнить миф об Арахне, или историю о Марсии.
Меня лично Гомер завораживает не сколько образами богов, сколько мистериальностью. Через интриги людей и их страсти, через обиды богов и их распри все время проступает некий высший план, и все действующие лица, хотят они того или нет, участвуют в единой драме, неотвратимо ведущей события к финалу, изначально предопределенному и всем заранее известному — падению Трои. Герои — золотые фигурки на шахматной доске, передвигаемые богами, но и сами боги — такие же фигурки, движимые еще более могущественной рукой, и никому из них — от Зевса до Терсита — не позволяют серьезно отклониться от заданной каждому роли в этой мистерии.
В постановке проблемы соотношения свободы и предопределения мне видится величие Гомера, и в этом аспекте вся греческая трагедия будет потом лишь домашним сочинением на тему, заданную Гомером.
Что впрочем, нисколько не умоляет других достоинств, имеющихся у греческой трагедии, в том числе и метаисторических
Кстати, разве идея греческого единства — не провиденциального происхождения? Тогда уже только за одну эту идею Гомер должен был быть признан вестником.

Предлагаю вниманию форумчан новую версию статьи.