Аполлон «показывает зубы»К метаистории Ионийского восстания

После крушения ахейского мира и перемешивания северных («дорийских») и южных («ахейских») племен и после неудачной попытки обосноваться на востоке перед светлой диадой греко-римской метакультуры (ГРМ) встала задача объединения сверхнарода.

В религиозном плане это было сделано посредством придания нескольких храмовым центрам общеэллинского статуса. Первым из таких святилищ стала Олимпия, где клятвами Зевсу скреплялись межгосударственные договоры и где были учреждены великие Олимпийские игры. Одновременно с Олимпией начали возвышаться Дельфы. Именем демиурга они координировали сложнейшие колонизационные и политические процессы. В последствие именно в Дельфах были сформулированы правила «честного» ведения войны.

В культурном плане на первый план в этот ранний период выходит эпическая поэзия во главе с Гомером, которая формирует классические образы эллинских богов. Распространяется общеупотребительная письменность. Гениальные строки читают, переписывают, используют в надписях на посуде по всей Элладе.

Чуть позже были предприняты шаги к политическому объединению сверхнарода. Здесь есть очень тонкий момент, на который я хотел бы обратить внимание. На рубеже VIII-VII вв. до н.э. в Ассирии появляется первый уицраор. Мы уже рассматривали последствия этого события на Ближнем Востоке. Опыт учтен Аполлоном. В деле политического объединения он надеется обойтись без уицраора, и сам напрямую вступает в союз с Великим Игвой Тартара. Условия этого союза: с одной стороны — свобода для соборной души Афины, курс на объединение эллинского мира военно-дипломатическим путем с минимумом физических и духовных жертв, с другой стороны — демонизация Спарты, превращение целого (во всех отношениях нормального до начала VII в. до н.э.) полиса в военный лагерь, централизация Тартара вокруг Инфралакедемона. Мы не вдаемся здесь в детали этих метаисторических процессов. Заметим только, что план Аполлона сработал на редкость удачно: демонизированные порядки действительно удалось локализовать в южных областях Пелопоннеса, но в то же время вокруг лаконской военной мощи сплотились другие полноценные полисы. В результате получился достаточно сильный блок, известный под названием Пелопоннесского союза.

До времени под защитой Лакедемона находились и Афины. Самостоятельное возвышение демократических Афин имеет своим истоком совершенно новый метаисторический вызов, брошенный ГРМ. В середине VI в. до н.э., когда надежда на восстановление финикийской колониальной державы становилась призрачной, ГРМ оказывалась единственной силой, потенциально способной связать метакультуры востока, где ожидалось воплощение миссии Христа, с территориями европейского запада: на востоке бесчинствовал вышедший из повиновения демиургу Ариман вместе с тирским Унидром, а на западе другой Унидр, карфагенский, осваивал свой скромный африкано-испанский удел.

Мы не будем подробно останавливаться на метаистории афинского полиса. Как и в случае Спарты, ограничимся кратким замечанием. Территория Аттики, по-видимому, была издавна центром приложения сил соборной души греко-римлян, Афины. Археологиеские исследования показывают, что Аттика значительно меньше других территорий погибшего Микенского мира пострадала от вторжений северо-греческих племен. Конечно, ее не миновал общий экономический упадок, но существенный задел перед другими полисами, вероятно, был. Далее, очень рано, с середины VII в. до н.э. в Афинах проводится ряд мероприятий, направленных на смягчение государственного строя. Я имею в виду прежде всего законодательства Драконта и Солона. Не миновала Афины общая судьба всех эллинских полисов — тирания в лице Писистрата и его сыновей. При Писистрате Афины включаются в общеэллинский дионисийский процесс. Элевсин присоединяется к Аттике, и его мистериальная тайна охраняется с этих пор государством. Следующим этапом было установление демократии...

Слово «демократия» в русском языке в силу известных причин сильно дискредитировано в последнее время. Живя долгое время в «демократической» стране, я и сам не верю в демократический идеал, в систему, где дозволено все, где голос каждого формально и фактически равноправен. В силу элементарных физических законов такая система не может самоорганизоваться. К этому никто нигде и не стремится. В древних Афинах, несмотря на прямое народное голосование по широкому кругу государственных вопросов, тоже отнюдь не кухарки управляли государством. Ни одно общество и государство не способно существовать без развитой и многоуровневой системы сдержек и противовесов. То, что случилось в Афинах на излете VI столетия до н.э. можно назвать попыткой сделать эту систему максимально открытой и гласной.

Почему же именно так, именно введением демократии ответил Аполлон на этот вызов? Он намеревался создать мощнейший аппарат для осмысления восточных откровений. Эти его усилия нашли отражение в появлении в Элладе самого разного толка философских школ. Процесс этот начался еще до политической демократизации, но только с нею он расцвел и добрался до подлинных духовных вершин. Свобода слова оказалась здесь в определенный момент продуктивной в духовной сфере, и именно в этом ее оправдание.

Но прежде, чем окончательно дать демократизации полный ход, показать в полной мере силу свободного эллинского духа, Аполлон решил до конца исчерпать все возможности старого провиденциального плана, основанного на финикийской морской мощи. Ясно, что к рассматриваемому моменту внутренний духовный ресурс Вавилоно-Ассиро-Ханаанской метакультуры был уже практически исчерпан, и светлая диада готовилась к отрыву от Энрофа, но «техническая», уицраориальная мощь ее была значительной и использовать ее совместными усилиями демиургов ГРМ, Ирана и Вавилона представлялось возможным. Это было «последним китайским предупреждением» сил Света всем (без исключения на тот момент!) ополчившимся против них демонам великодержавия. В Энрофе оно отразилось явлением, получившим название Ионийского восстания. Центральная роль здесь, конечно же, была отведена Аполлону. Перед ним стояла непростая задача: с одной стороны он должен был явить силу своего сверхнарода в борьбе с уицраорами, а с другой должен был попытаться направить их уицраориальные усилия в русло провиденциального плана.

Здесь мы должны обратиться к третьему важнейшему полюсу ГРМ, к Ионии и, как писал Геродот, к ее жемчужине, городу Милету. Эта на первый взгляд заморская территория еще со времен Минойской талассократии находится в орбите ГРМ. Поселение на месте архаического Милета было основано критянами. В микенскую эпоху оно фигурирует под именем Милаванды в хеттских хрониках. Воспоминание о греческом присутствии на восточном берегу Эгеиды было так сильно, что именно туда выводят свои первые колонии ионийцы, эолийцы и дорийцы — три племенных объединения, выкристаллизовавшихся на Балканах и Пелопоннессе после катастрофы Микенского мира и перемешивания северных и южных племен. Очень быстро эти новые города сами становятся метрополиями новых колоний. Так, фокейцы открывают пути в Испанию. Милет же и вовсе становится по числу выведенных колоний рекордсменом. Ни один полис на Балканах не может с ним сравниться.

С усилением лидийского государства Иония приобретает значение эллинского окна в восточный мир. Для Лидии Иония играет ту же роль, что Финикия для империй Междуречья и Ирана. Это выход к большому морю. Сюда сходятся торговые пути и стекаются самые разные идеи. Неслучайно именно Иония, а конкретнее Милет, формально азиатская территория, становится колыбелью древнегреческой, а вместе с ней и всей европейской философии. Философия милетской школы еще ждет своего метаисторического разбора.

При лидийцах Милет отстаивает независимость. При Кире он начинает платить подать персам, но, как и все эллинские города, остается самоуправляемым. На рубеже VI-V вв. до н.э. он находится под властью тиранов. О двух тиранах Милета, организаторах Ионийского восстания, следует сказать отдельное слово.

Первый из них Гистией, сын Лисагора зарекомендовал себя как дальновидный политик. Он участвовал в наведении моста через Дунай во время скифского похода персидского царя Дария в 512 г. до н.э. Был инициатором возведения разрушенного моста во время возвращения Дария из скифских степей. Это уберегло эллинский мир от преждевременной конфронтации с персами. За оказанное благодеяние Дарий подарил Гистиею участок земли во Фракии на очень выгодном месте. Гистией немедля принялся строить там город. Этого испугался фракийский сатрап Дария, доложил царю, и царь решил, как говорят, «сжать конкурента в собственных объятиях»: Гистией уезжает в персидскую столицу Сузы и становится советником Дария. Всего в Персии он прожил около десятка лет, говорил по-персидски и, вероятно, обзавелся в Персии кое-какими связями. Именно Гистией был идеологом и организатором всего Ионийского восстания.

Освободившееся место Гистиея занимает его зять Аристагор. Это был человек, столь жадно желавший власти, что ради нее был готов ухватиться хоть за щупальце Аримана, хоть за натягивающую тетиву руку Аполлона. И вот, в 500 г. до н.э. у него в Милете оказываются изгнанники с Наксоса, бывшие гостеприимцы Гистиея. Наксос к тому времени — богатейший из островов Кикладского архипелага. Аристагор понимает, что, вернув изгнаников, он получит контроль над островом. Он обращается к лидийскому сатрапу Артафрену, и тот (с высочайшего разрешения Дария) на следующий год поставляет Аристагору корабли и пешее войско. Милетский тиран намерен, действуя обманом, застать наксосцев врасплох. Однако этому препятствует личная ссора с персидским военачальником: ночью тот посылает корабль на Наксос с тем, чтобы предупредить жителей о готовящемся нападении. К долгой осаде Аристагор оказался не готов. Истратив все деньги, он вынужден был отступить. Эту неудавшуюся осаду историки считают официальным началом греко-персидских войн.

Вероятно, даже эта осада Наксоса была если не частью плана Гестиея, то сопутствовала ему. После этой неудачи Аристагор начинает думать о восстании против персов, доверие которых к нему теперь потеряно, и тут он получает тайное послание из Суз от тестя с настоятельной рекомендацией немедленно отложиться от царя. Тут есть смысл усомниться в правдоподобии рассказа Геродота: разумеется восстание не могло быть начато по желанию двоих — Аристагора и Гестиея. Геродот, сам родом из Малой Азии, здесь слишком субъективен и явно переоценивает личную роль обоих тиранов. Истинные причины восстания плохо понятны. Никакого дополнительного экономического давления Дарий на Ионию не оказывал. Ситуацию проясняет взгляд под метаисторическим углом в совокупности с торчащими из рассказа Геродота «длинными финикийскими ушами».

Итак, решив воевать с Персией, Аристагор отправляется в Спарту искать поддержки царя Клеомена. Тут между ними происходит знаменитый диалог, в котором Аристагор при помощи отчеканенной на меди карты рассказывает суровому спартанцу о богатствах Персии, и о том, что все это может принадлежать эллинам — стоит лишь пойти на персов походом. Итак, задолго до знаменитого похода десяти тысяч, задолго до пламенных речей Исократа тиран Милета Аристагор собирает под свои знамена эллинов под лозунгом завоевания восточных земель. Конечно, кому, как ни ему, понимать, что задача не так проста, но уже сама ее постановка — знак нового этапа в развитии ГРМ. Речь идет уже не о банде наемников, высадившихся в дельте Нила, а о целенаправленном, скоординированном действии полисов. Однако, царь Клеомен отказывает Аристагору и, больше того, изгоняет его из города. Пелопоннесский союз проявляет свой «местечковый» характер. Его лидер оказывается не способен к мышлению в масштабе миссии сверхнарода.

Можно сказать, что в отказе Клеомена Аристагору нашло свое отражение несогласие демиурга и Великого Игвы Тартара по поводу восстания в Ионии. Великий Игва был запуган «нижестоящим» начальством и на самом деле боялся уицраора. Кроме того, он и не доверял Аполлону, который все больше и больше делал ставку на новый центр изнанки ГРМ — Инфраафины. Именно в Афины, между прочим, отправляется Аристагор, не добившись успеха в Спарте.

Из Афин Аристагор возвращается в Ионию с двадцатью семью кораблями. В Ионии поднимаются демократические настроения, тираны сброшены. Аристагор сам отказывается от тирании и всенародным голосованием избирается лидером.

Произведенная ионянами во главе с Аристагором атака на Сарды явилась, конечно, энрофным отражением вторжения войск Тартара в окраины Дэвана. Но, как мы помним, Аполлон находился со своим шрастром в особых отношениях. Эта атака была осуществлена при его поддержке. Это был первый чувствительный удар, который Ариман получил на западе. От его чувствительности зависела весомость роли Аполлона в дальнейших событиях. Но отсутствие поддержки Великого Игвы сказывалось. В военных делах не было единой для всех цели: едва оказавшись на чужой территории, сходу взяв нижний город Сард и столкнувшись с необходимостью осаждать верхний, ионийцы подобно разбойничьей шайке удалились восвояси и разбрелись по своим городам. Не было, видимо и оборонительного плана на случай преследования. Поэтому это войско Аристагора было на голову разбито персидскими сатрапами под Эфесом. Ощутил Аполлон и все «прелести» демократических нововведений: в Афинах к власти приходит персофильская партия, и свои корабли афиняне из-за моря отозвали.

В этот же самый момент против персов восстает Кипр. Ионийцы посылают на помощь флот. Он одерживает победу на море, но на суше объединенные силы киприотов терпят поражение. Последний оплот сопротивляется пять месяцев, и, возможно, ионийский флот еще мог бы оказать помощь, но он удаляется, узнав о поражении на суше.

Дальше в рассказе Геродота начинаются довольно труднообъяснимые несуразности, связанные с возвращением Гистиея в Ионию. После того, как Дарий узнал о сожжении Сард ионийцами, между царем и Гистиеем состоялся разговор, в котором милетянин всячески отрицал свою причастность к восстанию и просил отправить его в Ионию с целью умиротворения родной страны. Помимо умиротворения Ионии Гистией обещает подчинить царю Сардинию. Дарий соглашается. Встает естественный вопрос: а зачем посылать на активный театр военных действий человека, не владеющего обстановкой, да еще и без особых военных полномочий?

При этом у лидийского сатрапа Артафрена о роли Гистиея совершенно свое особое мнение: «Сшил эту обувь ты, а надел ее Аристагор,» — так прямо и в лоб заявляет перс прибывшему в Сарды эллину. Могли ли у царя и сатрапа сложиться диметрально противоположные взгляды на этот счет?

Дальше Гистией бежит из Сард к морю, и ионийцы спрашивают его о цели, с которой он подстрекал их к восстанию. Он объясняет это тем, что Дарий, якобы, задумал переселить ионийцев в Финикию, а финикийцев в Ионию. Подается эта новость как несуразная уловка, как попытка одурачить ионийцев.

Ну и наконец, когда Гистией попадается в руки к персам, Артафрен казнит его в Сардах. Царь Дарий при этом высказывает сатрапу недовольство: надо было, мол, представить пред царские очи в виду тех благодеяний, что Гистией оказал персам. Не слишком ли преувеличена здесь его давняя заслуга в истории с мостом через Дунай? Гистией ведь не что не подчинил царю Сардинии. Он, фактически, царю изменил.

Попробуем распутать этот странный клубок. Во-первых, такой ли уж невероятной представляется версия депортации (хотя бы части) ионийцев и выводе в Ионию финикийской колонии. Подобного рода насильственные перемещения народов были в порядке вещей в Персидской империи. Затем, ввиду надвигающейся войны с балканской Грецией, Дарию было бы очень выгодно иметь в Ионии в шаговой доступности от черноморских проливов этакий маленький ручной Карфаген. Эллада нуждалась в привозном хлебе. В Средиземном море выбор поставщиков был сильно ограничен. От Египта Эллада была отрезана давно, от Сицилии ее должен был отрезать большой Карфаген, а от Черного моря — новый, маленький. Элладу, отрезанную от поставок хлеба, можно было бы брать голыми руками. Кроме этого, Эгейское море — это утраченная часть финикийской колониальной державы. Щупальце тирского Унидра тянулось туда, откуда вынужден был уйти его предок.

Итак, предположим, что поднимать восстание в Ионии Гистиея заставили некие обсуждения депортации ионийцев в придворных кругах. Пытаясь предотвратить этот вариант развития событий, Гистией должен был предложить иной сценарий, который устроил бы и Дария, и финикийцев. О нем малоазийские сатрапы вполне могли и не знать. И тут интересной гранью оборачивается предложение Гистиея о подчинении царю Сардинии. Напрасно Геродот представляет это предложение попыткой одурачить царя. Действительно, Сардиния очень далеко отстоит от Персии, но хорошие транспортные коммуникации уже в те времена могли эффективно сокращать расстояния. Если великий пророк Израиля Иеремия был осведомлен и даже болел о делах далекого испанского Тартесса, то властелину такой огромной державы, Дарию, было просто стыдно не иметь хотя бы общего представления о делах в Сардинии. В распоряжении царя имелись финикийские торговцы, которые могли в лучшем виде осведомить его в случае надобности о землях и еще более дальних. Вобщем, простой «заманухой» о дальнем, большом и богатом острове Дария было скорее всего не провести.

К сожалению, у нас нет более надежных сведений об истинных намерениях Гистиея по возвращении в Ионию. Ясно только, что он действовал с одобрения Дария. Насколько серьезным было отношение Дария к задумкам Гистиея, предпочитал ли он Гистиея своему брату, лидийскому сатрапу Артафрену, сказать трудно. Однако, если в голове Гистиея действительно зрел «сардинский план», можно смело причислить этого человека к родомыслам эллинства.

Прежде всего, нужно попытаться понять, что мог иметь в виду Гистией, по словам Геродота предлагавший подчинить Дарию Сардинию. Вряд ли тут речь идет именно о подчинении всего острова. Ведь к началу V в. до н.э. Сардиния была уже в основном в руках Карфагена. Правда, наряду с этим нельзя не отметить какую-то особую популярность Сардинии у эллинов именно в этот исторический период, на рубеже VI-V вв. до н.э. Так например, Дорией, лишенный престола сводный брат известного героя Фермопил, спартанского царя Леонида, дважды пытается вывести колонию, сначала в Африке, затем на Сицилии. В обоих случаях он терпит неудачу вследствие противодействия Карфагена. Однако одним из рассматриваемых им вариантов Геродот называет так же Сардинию. Затем, уже известный нам Аристагор, поняв, что его дело проиграно, держит с горсткой приверженцев совет о том, куда бы вывести колонию. Сардиния снова фигурирует в числе возможных направлений. Правда, Аристагор выбирает Фракию, где и находит свой конец.

Все это говорит о том, что на Сардинии оставались еще неосвоенные земли, за которые можно было побороться с Карфагеном. Впрочем, побороться или поторговаться? Если занять сторону Персии, то прямая агрессия столь мощного государства на Сардинии кажется едва ли реалистичной. Такая агрессия затронула бы не только интересы Карфагена, но и сицилийских эллинов, и этрусков, владевших в ту пору Корсикой и вообще находившихся на пике могущества. Это была бы военная кампания посерьезнее вторжения на Балканы. Напомним, что при Камбисе Персия не решилась на карфагенский поход вдоль северного побережья Африки, где затрагивались бы интересы одного только пунийского города. Тем более, не решилась бы она воевать на Сардинии.

Другое дело — это договор с Карфагеном, например, о выводе на Сардинию новой тирской колонии под персидским прикрытием. С экономической точки зрения Карфаген сократил бы путь к персидскому рынку сбыта. Тир (и его уицраор) приблизился бы к мечте восстановления былой торговой империи, а Дарий мог бы снискать себе неувядающую славу владыки, раздвинувшего границы империи в западное Средиземноморье. Для эллинского мира такое развитие событий могло бы означать по крайней мере ослабление карфагенской угрозы с запада и давало бы некоторые гарантии Ионии, по крайней мере от возможных депортаций и выводов финикийских колоний. Балканы вышли бы из поля зрения персов по крайней мере на какое-то время. Эллины получили бы передышку.

Будучи высказанным Аполлоном, такое предложение заставило бы Аримана и обоих Унидров показать свое истинное лицо. Это была возможность вернуть всех троих разом на путь служения своим демиургам. Для Унидров — это путь к воссоединению единого финикийского мира от Палестины до столпов Мелькарта. Карфаген получал возможность подключения к зороастрийскому трансмифу, а Ариман возвращался бы таким образом к роли охранителя и распространителя зороастрийского знания.

Однако демоническая инспирация оказывается сильнее. Еще до обнародования своего плана Гистией сталкивается с недоверием со стороны лидийского сатрапа Артафрена и вынужден покинуть Сарды, а финикийский флот направляется в Ионию. Ни Ариман, ни тирский Унидр не обращают на усилия Аполлона никакого внимания.

План, сильный идейной сторон, оказался невыполнимым, вероятно все по той же причине — вследствие несогласия между Аполоном и Великим Игвой Тартара. Светлых инспираций самого демиурга недостаточно, уицраор всюду его переигрывает. Гистией изгнан из Сард, но на родине, в Милете, перед ним закрывают ворота. Ни в Персии, ни в Ионии не нашлось серьезной силы, которая его бы поддержала. Вся его дальнейшая деятельность — мелкое и позорное пиратство в сравнении с грандиозным сардинским планом. В ионийском флоте, защищавшем Милет, — полное отсутствие дисциплины и неподчинение начальству. Эллины превосходят финикийцев в тактике морского боя, но для отработки действий нужны ежедневные изнурительные тренировки, которым многие из ионийцев неприкрыто предпочитают персидское рабство. Во время решающей битвы при Ладе (494 г. до н.э.) множество эллинских кораблей просто-напросто покидают сражение. Милет заперт с моря и с суши, и через пять месяцев осады сдается персам. Оставшиеся в живых жители действительно были депортированы Дарием, но только и в Финикию, а в Месопотамию. А сын Дария Ксеркс перенесет далеко в Азию и известный оракул Аполлона в Дидиме. Впрочем, вывода финикийской колонии в Ионию тоже не происходит. Ионийцам своим упорным сопротивлением удалось протянуть время. Восстание длилось пять лет.

Интересна, кстати говоря, судьба начальника ионийского флота при Ладе, фокейца Дионисия. Потерпев поражение, он направился с приверженцами в западные моря и стал заниматься благородным пиратством: грабил исключительно персидские и карфагенские корабли и никогда эллинские. Так преломлялись в его душе смутные инспиративные намеки на сардинский плана Гистиея, о котором он, вероятно, доподлинно никогда и не знал.

Именно Афины придали падению Милета масштаб национальной, общеэллинской трагедии. Драму Фриниха «Взятие Милета», поставленную на афинской сцене «по горячим следам», пришлось запретить, а драматурга оштрафовать. Сопереживание ионийским собратьям вызывало слишком уж депрессивную реакцию. Но драма Фриниха была, видимо, первым шагом к осознанию энрофным эллинством той пропасти, к краю которой оно подошло. Судьбу ионийской жемчужины примерял теперь на себя каждый. Внушить необходимость жесточайшего противостояния персам Аполлону теперь было куда проще. Дальше отступать было уже некуда. Щупальцы Аримана поглотили Македонию и Ионию, пересекли черноморские проливы и шарили уже в непосредственной близости от балканских берегов.