ТравознаяПовесть о светлой душе

— Ну и ну, не дом, а хижина ведьмы! — смеялся Павел, с интересом разглядывая бессчетные веники трав, туго связанные, теснящиеся вдоль стен. На столе, на комоде — повсюду травы — совсем свежие, слегка подсушенные, аккуратно разложенные или подвешенные к потолку.

А запах!..

Знойный июльский день и нежный весенний вечер, свежесть раннего утра и терпкий аромат осени как будто соединились здесь, не смешиваясь, но переплетаясь в небольшой светлой комнате. Благодать!.. Павел присел на диван, дожидаясь хозяйку. Приехал он издалека и чуть раньше, чем полагал — должно быть, она скоро придет, или в лесу она, или на озере…

Отпустив такси, он думал только дойти поскорее до дома, упасть где-нибудь, хоть на крыльце, и смотреть в небо , пока не уйдет дорожная усталость.

Стоило окунуться в сад… вдохнуть благоуханный воздух!

Сбросив рюкзак, он коснулся руками нагретой земли, мягкой душистой травы, недавно кошенной, склонился к пышным розам — там неустанно трудились полосатые шмели, дружно гудящие над цветником. Благородные лилии — белые, желтые, густо-красные, улыбались ему, как улыбаются только цветы — с безгрешным ликованием. Покачивались от легкого ветерка изящные головки клематисов, стебли их сплелись в затейливом узоре, а цветы — лиловые, нежно-розовые, голубые создавали яркую мозаику. По земле стлался душистый тимьян и усики садовой земляники. Становилось жарко, утро плавно переходило в знойный летний день.

Войдя в сени, Павел зачерпнул ковшом ключевой воды из ведра, вздохнул глубоко и не мог уже выйти на улицу — так завораживал и притягивал этот дом. Бревенчатый, сложенный из могучих сосновых стволов, он стоял на холме, осененный на редкость величавой плакучей березой, увитый диким виноградом и хмелем.

В доме тепло, но не душно, на окнах — вышитые занавески. «Как в старину», — подумал Павел, да и все здесь… резная мебель, крынка на столе вместо вазы, с луговыми цветами — как хорошо!

Травы, травы… Повсюду, и кажется, даже узоры на занавесках, и на льняной скатерти — те же травы, запечатленные умелой рукой.

Павел присел возле стола, глядя в окно — его взору предстал яркий луг, уступами сбегающий к низине, прозрачная березовая рощица, молодые пушистые липы. «Просто здесь и светло», — подумалось ему.

Стоило Павлу взглянуть на широкий диван, укрытый мягким покрывалом, усталость нахлынула вновь, он склонил голову к вышитой подушке и, опьяненный травным ароматом, задремал. Ему снился сон — странный, еще более диковинный, чем дом, в который он попал, проделав немалый путь по дорогам русской земли.

Лес, просторный, чистый, стволы, уходящие в небо и нежные белые цветы в траве под ногами. Кроны деревьев так высоко, что не видно их, отбрасывают на землю мягкий зеленоватый свет. Впереди дорога к морю или озеру. Но вот он уже в поезде, мчится мимо сел, лесов, и вдруг — яркая звезда в небе — яркая, крупная, быть может, и не звезда? Сияющая белыми лучами, переливающаяся, как огромный алмаз на светлом предвечернем небе! Звезда светила все ярче, когда в руках его оказался камень, странно меняющий цвет — глубоко-синий, аквамариновый, золотисто-зеленый. Камень мерцал, светясь изнутри, а в небе блистал неведомый светоч.

— Павел! — на него смотрела Пелагея, ее золотые волосы озарял дивный свет, а камень трепетал уже не в руках, а на ее груди.

— Смотри, это моя тайна, — улыбалась Пелагея, касаясь груди, — наша тайна! Смотри! — она протянула сияющую руку к окну, указывая на небо. Туда, где мерцала звезда, необычно голубая высоко над южным горизонтом.

— Уррр… — раздалось прямо под ухом. — Оуууур! — прозвучало настойчивее, ближе. Что-то холодное и влажное коснулось руки. Мягкое.

Павел нехотя открыл глаза, будто не желая расставаться с дивным видением. Две пары ясных глаз цвета апрельского неба изумленно взирали на него. Изумленно, но вполне дружелюбно. — Уррр… — голубоглазые собаки, стоя на пороге комнаты с любопытством и слегка настороженно разглядывали гостя. А ведь только что кто-то из них касался кожаным носом руки.

— Павел, не пугайся, — прозвучал мягкий задорный голос. — Это мои хаски, мирные и умные. С приездом тебя!

Ласковый ветерок ворвался в комнату, озаренную радостным светом дня, на пороге стояла, весело улыбаясь, Пелагея с охапкой душистых цветов. И звездное сияние чудного сна растаяло в золотистых лучах полуденного солнца и забылось на время.

Они брели по лесной тропинке.

«Будто заново рожденный!» — радовался Павел, разглядывая деревья и травы и украдкой поглядывая на Пелагею. Она шла не спеша, легко перешагивая коряжки и корни, попадающиеся на пути.

— Прости, Павел, не дала тебе толком отдохнуть, да лес — лучший отдых! Что дома сидеть, верно, Тая?

Старшая из собак, бежавшая впереди, остановилась, глядя на хозяйку.

— Бегите, бегите, в лесу прохладно! — улыбнулась ей Пелагея, и обе хаски, серая и снежно-белая, рванули вперед. — Пускай резвятся!

— Да что ты, вполне я отдохнул и вздремнул, а уж чай твой волшебный и мертвого поднимет! — Павел с наслаждением вспоминал ароматный напиток, которым потчевала его хозяйка дома на холме, да и ягодное лакомство — черника, малина, земляника со сметаной, сливками и сахаром было не хуже. А главное — дарило непривычную свежесть и радость, когда после сытного обеда не тяжело и сонно, а, напротив, легко и приятно.

— Добрый чай, — улыбнулась Пелагея, — для усталого путника в самый раз! Там много трав, но самый могучий — чабрец, душистей его нет. А вот, смотри, — зверобой, — она склонилась к золотистым цветам в траве, и, достав из сумки маленькие ножницы, аккуратно срезала крепкие стебли.

— Зверобоя в лугах много, но лесной особенно люблю, в детстве в лесу собирала, — она глядела вдаль, вспоминая что-то,
— На берегу маленькой речки, среди берез и сосен, я и узнала его первым — зверобой, самая верная травка, в любом сборе хороша, хоть и терпкая. И отчего я то лето вдруг вспомнила?

Лицо ее стало задумчиво, и Павел спросил:

— То лето? Какое-то особенное для тебя?

— Да, — отвечала она, помолчав. — Быть может, расскажу еще…

Но тут в кустарнике позади что-то зашелестело, захлопали крыльями птицы, спешно взмывая ввысь. На дорожке вновь появились собаки, запыхавшиеся, но довольные.

— Ах, Тая и Леся, снова вспугнули куропаток! Вот разбойницы, — и не успела она договорить, как хаски уже неслись по тропинке друг за другом вдогонку.

— Сколько же в них энергии, вот неутомимые создания, — удивленно проговорил Павел, — такая жара, а они носятся без устали!

— Скоро угомонятся, улягутся во мху, наслаждаясь прохладой, а может, ручеек найдут и искупаются!

Сосновый бор уступил место ольхе и стройным вязам, зашелестели осины далеко внизу — тропинка нырнула в прохладу чернолесья, на пути, прямо посередине дорожки раскинулся дягиль-великан, неся свои мощные корзинки-зонты.

— Теперь долго искать не придется, речка впереди, — смотри, — Пелагея повела рукой вправо, где за поворотом тропа исчезала в мягком зеленом свете струящейся через нее речушки.

Они спустились ниже — река, неглубокая, весело журчащая, с изумрудно-зелеными, длинными, как волосы сказочной русалки травами на дне, преграждала им путь.

— Здесь брод, пройдем легко! Только смотри, камушки скользкие! — Пелагея вошла в прохладную воду, слегка приподняв подол сарафана.

Павел, сбросив сандалии, последовал за ней. На противоположном берегу весело встретила их все та же тропа, резко забиравшая вверх, к высокому жаркому бору. Собаки, всласть напившись и наплескавшись, уже бежали впереди к какому-то знакомому месту.

— Красота! — Павел вздохнул изумленно, когда перед ним раскинулись необозримые дали цветущих лугов, лес, стеной темнеющий позади и сияющее в солнечных лучах далекое озеро.

— Здесь и отдохнем! — зазвенел рядом радостный голос Пелагеи. Она уже сидела на низкой ветви могучей сосны, подобной широкой скамье. У ног ее пурпурным морем полыхал чабрец, необычайно густо растущий, и пряный дух его царил безраздельно в сладостном воздухе летнего дня.

Павел смотрел на нее, не смущаясь более — вся пронзенная солнцем, ликующая и златовласая, она вдруг встала и крепко обняла его, а он, глядя в ясные зеленые глаза ее, будто растворился в мягком, нежно струящемся сиянии и тихо прошептал:
— Как хорошо…

И что-то на грани яви и сна припомнилось ему — прекрасное, далекое, лишь отблеск, тонкий луч…

***

Он сидел в глубоком кресле у окна. Дождь шел вторые сутки, сильный, неумолимый, серебряные струи льдисто сверкали, когда небо озарялось всполохами молний.

С каждой вспышкой нестерпимая боль усиливалась, и Олег принимался читать молитвы, как просила его Мара. Боль не стихала, но слезы раскаяния текли по щекам, и череда образов — тусклых, неясных, неизменно отмеченных страданием, — проносилась перед внутренним взором его. Гроза все приближалась, ярилась над городом буря, и не было ей конца.

Если погода выдавалась ясной, ему становилось легче, тогда он брался за дела, и многое удавалось успеть, а боль притуплялась, иногда он даже мог забыть о ней ненадолго. Но стоило разыграться ненастью, мучения возобновлялись с прежней силой, и неведомое пламя снова опаляло его, уже не тело, а душу. Мрачные видения порой уступали место светлым, но неизменно скорбным и печальным — вот старый разрушенный дом с белыми колоннами обретал душу, и она, трепещущая, мерцающая, возносилась ввысь. На месте же дома высилось унылое, безвкусное здание, и он, Олег, был накрепко прикован к нему. А как хотелось вознестись туда, ввысь, вслед за сверкающим духом старинного особняка! Но его опаленная душа не могла оторваться от мира мрачного, пошлого и безликого, мира, в творении коего он сам принял немалое участие, разрушая старый, восходящий теперь в неведомые дали.

Он видел могучее, высокое дерево в знакомом сквере, но не таким, как несколько лет назад — распиленным на части и медленно гниющим под бесконечным дождем, — он видел его сияющим мягким зеленым светом, кора казалась гладкой и чистой, а ветви едва шелестели под нездешним ветром. Он видел то девочку, маленькую, худенькую, с умненьким грустным личиком, то высокую стройную женщину в черном, недвижно стоящую у надгробной плиты, и все пытался разглядеть ее лицо, и лицо старика рядом с ней, но ему не удавалось. Всякий раз видение таяло, а боль становилась сильнее. Но чаще других виделась ему пожилая художница, с удивительно яркими голубыми глазами, еще более лучистыми, чем при жизни, он молил ее о прощении и чувствовал, что она простила его. Он молил унять страшную боль, сознавая, что не имеет права просить ее ни о чем. Но странное дело, всякий раз, когда она являлась ему, боль стихала, а Мара, если оказывалась рядом, чувствовала близость какого-то незримого светлого существа и улыбалась сквозь слезы.

Но сегодня было страшнее обычного — гроза повисла над городом, наступала ночь, а буря все не унималась, ливень грохотал по крышам, вторя раскатам грома и низвергаясь водопадами из водосточных труб.

Олег тяжело поднялся, силясь задернуть шторы, когда ослепительно яркая вспышка озарила все вокруг — но он не увидел ни дома напротив, ни тонущих в потоках мостовых — мягкое золотое сияние окружило его, по телу разлилось забытое тепло. Из невообразимой дали, неведомых дивных краев донеслось тихое пение, нежное, словно весенняя капель, мелодия казалась давным-давно знакомой, чистый голос то взлетал в сияющие небеса, то нисходил к ликующей земле.

Он узнал ту, что пела, златовласую и статную, и она едва заметно кивнула ему.

***

Сколько времени прошло, Павел не знал, а может, и вовсе изменило свой бег оно, время. Все так же гудели шмели в благоуханном море тимьяна, все так же светило солнце, играя бликами на волнах далекого озера. Странный трепет, пронзительно-нежная песнь и щемящее тепло в груди… светлые чары все еще владели им, пленительный запах трав стал глубже и сильнее, музыка ветра осмысленнее, мелодичней, в самом сердце звучит она, чистая, непорочная. Молча стояла Пелагея, взгляд ее изменился, глубоко задумалась она, но точно чувствовала то же, что и он, и знала, что он чувствует. Ее ароматные волосы еще касались лица Павла, но мысли, он понял, были уже далеко, лицо казалось бледным и печальным.

— Прости, — проговорила она, — былое нахлынуло… такое предчувствие... Вот! — внезапный звонок телефона показался чуждым и неестественным здесь, в затерянном райском уголке.

— Цивилизация… — вздохнул Павел.

— И позабытые невзгоды, — отозвалась Пелагея.

— Здравствуй, Мара, — приветствовала она ту, кого Павел слышать не мог. — Да, славно здесь, как всегда, тихо и мирно. Приедете? Но ты уверена, что именно ко мне вам следует ехать? Не ожидала, право… Не лучше ли вам посетить святыни? Троице-Сергиев, или святую Матронушку? Там стоит искать исцеления, если только возможно оно…

Павел не хотел слышать этой тяжелой для Пелагеи беседы, чувствуя за ней что-то давнее и личное, и вошел под своды леса. Но как назло, ветер стих и воцарилась тишина, лишь осины чуть шелестели в низине.

— Вину передо мной? Но ты и сама знаешь, вина намного серьезнее, и вовсе не передо мной! Я давно простила его, пусть не терзается этим. Господь милостив, простит и другое.

Павел не удержался и обернулся к ней. Он чувствовал исцеленную временем боль, преображенную в светлую печаль, поражаясь, как ясно передаются ему ее переживания. Пелагея долго молчала, внимательно вслушиваясь в слова Мары, и прижимая левую руку к груди.

— Да, это правильно, наверное… Что же, приезжайте, чем могу, помогу, постараюсь. —Убрав телефон на место, она проговорила: — Пусть будет так, кажется, я понимаю…

Собаки смирно лежали у ее ног, тяжело дыша после быстрого бега. Павел и заметить не успел, как они примчались к хозяйке.

— Прости, — она грустно улыбнулась, — я знаю, после таких минут остро чувствуешь все, и доброе и злое, тебе пришлось ощутить мою давнюю скорбь.

Да еще и не зная, отчего она. Пелагея вновь присела на сосновую скамью и коснулась рукою густого ковра чабреца.

— Скоро сам увидишь то, что я хотела поведать тебе. Поможешь, немного, ладно?

— Конечно, — отвечал он смущенно, — только в чем, Пелагея? За этот день я о многом, кажется, догадываться стал.

— Да, и я. Давно со мной такого не было… Радость, ликование, а потом… будто меня окликнули из прошлого, этот образ, отзвук минувшего.

Она склонилась, чтобы срезать свежих трав, потревоженные шмели и пчелы гудели возле ее рук, но не жалили — душистая пригоршня пурпурных цветов, шурша, упала на дно холщового мешочка.

— Вот, чабреца немного, а еще нужна вероника, там она, на опушке, — Пелагея присела возле куртинки нежно-голубых цветов. — Смотри, Павел, — вероника лекарственная, скромная нежная травка, а есть более яркая и броская, василькового цвета, дубравная, она красивей, но эта целебнее. Вернемся к реке, там плакун-трава растет по берегам, и она пригодится.

— Плакун-трава? Прямо как в заговорах древних, колдовских! Сколько всего ты знаешь!

— Колдовство — грех и зло, да и сила его ненадежна, ибо меч этот обоюдоострый. А благодать природы, великая сила ее — другое дело.

— Да что ты, конечно, какое колдовство? Один обман да дурман.

— И корысть, и невежество, но и что-то похуже. Давай не будем о том?

Пелагея брела по тропинке вниз, к реке, ласково касаясь пышных трав, гладя стволы молодых придорожных дубов.

— Вот они, малиновые свечи плакун-травы, дербенника, там плодородная почва, смотри, как разрослась травка!

И правда, на речном берегу обнаружилось красивое мощное растение с высокими соцветиями.

— Как хорошо их знать по именам, — Павел протянул руку к яркому цветку.

— Да, — голос Пелагеи снова звенел, как веселый ручеек, — а еще радостней чувствовать их, чистую душу каждого, самую суть его, созданного прославлять щедрость и премудрость Божию.

Переходя вброд быструю речку, Павел ощутил легкость и свежесть, и Пелагея вновь стала похожа на яркий солнечный цветок, ласковые лучи, пробивающиеся сквозь густую листву, озарили ее лицо, длинные волосы вспыхнули золотым огнем. Струящиеся в воде изумрудные травы обвили босые ноги, легко касаясь и нежно щекоча. Собаки припали к воде, утоляя жажду, но уже не стремились умчаться вперед, а держались возле хозяйки, внимательно глядя на нее.

— Обратно пойдем другой тропою, — Пелагея указала путь и собаки рысью пустились вперед, — она не так красива, и немного печальна, но там растет кипрей, иван-чай, мне нужно собрать его.

Повернув вслед за собаками, они оказались в сосновом бору, каком-то неестественно редком, на земле безжизненные и серые лежали сухие стволы, полуистлевшие ветви несли следы давнего пожара.

— Здесь был пал много лет назад, — упредила Пелагея вопрос Павла.

— Непотушенный костер, или снова окурки? — спросил он, печалясь, что и в здешний чистый край пришло лихо.

— Нет, специально подожгли… Чтобы выкупить дешево. Сейчас заросло уже, а было… — она вздохнула с болью. — Сколько всего погибло, деревья, травы, зверушки малые.

— Поистине бедствие, — Павел окинул взором богатый когда-то бор, едва залечивающий свои раны. Действительно, среди былого пожарища виднелись следы небрежной и поспешной вырубки.

Ради ничтожной выгоды принести гибель и боль стольким живым существам, ни на минуту не задумавшись об этом! И так повсюду, бездумно, сиюминутно, лишь бы урвать куш… Павел вспомнил города, в которых побывал спустя долгие годы, где повсюду на месте садов и парков громоздились уродливые здания, бесчисленные торговые, развлекательные центры, как будто только и нужно нынешнему человеку — торговать, потреблять да немудрено развлекаться, на краткий миг заполняя внутреннюю пустоту бесцельными и шумными забавами.

И кому теперь есть дело до того, что не может вырасти нормальный человек среди бетонных коробок и каменных стен, в нескончаемой душной суете без связи, пусть даже неосознанной, с землей и жизнью, даруемой ею? Изнанка мира выползает на поверхность, прячась до времени за своими безликими порождениями.

— Но знаешь, — продолжала Пелагея, — очень скоро поджигателей постигли неудачи — одна за другой, за что бы ни взялись они — все шло прахом. Впрочем, не стоит вновь пробуждать в себе гнев, довольно. Когда-нибудь Господь просветит и эти слепые сердца. Природа здесь сильная, могучая. Лес залечит раны, а пока по гарям уже разросся иван-чай, смотри — она повела рукой, и правда, впереди раскинулось море зацветающего кипрея, с человеческий рост, украсившего выжженную пустошь. — Скоро, под его сенью вырастут молодые сосны и скроют следы человеческого невежества.

— Здесь да, я надеюсь… Но много где — уже нет.

— Увы, это так…

Покидая разоренный лес, Павел приметил вблизи тропы старый, покрытый лишайником пень. Обожженная кора уже осыпалась, и, полуистлевшая, лежала рядом, едва виднеясь в зарослях марьянника. Посреди пня, верно и неуклонно рвалась к свету юная сосенка, поднимая свои ветви-свечи к далеким небесам.

Бор остался позади, вокруг юная и светлая раскинулась березовая роща.

— Вот и дом виднеется, — смотри!

И правда, они вышли в луга, тропинка заспешила вверх и привела прямо к дому на холме.

— День жаркий выдался, а вечер будет прохладный, можно печь вытопить! — Пелагея взошла на крыльцо, прихватив охапку дров. — Да и травы подсушим заодно.

У порога мирно лежали собаки. Только теперь Павел ощутил усталость — хотелось лечь и уснуть прямо на лужайке возле дома, в сени лилий и роз. Он прилег и сразу же задремал под неустанное гудение шмелей в цветнике.

— Павел, проснись! — нежное прикосновение разбудило его. — Пора ужинать, да и не жарко уже, скоро роса!

Сон как рукой сняло. Пелагея склонилась над ним, ласково улыбаясь.

— Я пойду за водой, к ручью, а ты умывайся и заходи в дом. Печка топится, отогревайся!

— Давай помогу, далеко ведь за водой идти?

— Да нет, здесь в низине источник и ручеек течет, совсем рядом.

Она взяла старинное, резное коромысло, два легких ведерка и скользящей походкой заспешила вниз по тропе. Он шел следом, отыскав в сенях еще два пустых ведра.

Минуя сад и аккуратно выкошенный луг, тропа скрывалась под сенью плакучих ив и черемухи. Пряный аромат царил у ручья, к воде склонились нарядные касатики и медовая таволга. Пелагея уже наполнила ведерки, неторопливо и плавно ступала она, легко придерживая коромысло. Ей удивительно шел простой старинный быт, тихий мир вековых лесов и светлых лугов. Павел залюбовался ею, и страннику по природе, ему впервые за долгое время разъездов и путешествий захотелось задержаться надолго в светлом доме на холме.

Ужинали возле нагретой русской печи. За окном давно уже пали сумерки, и первые звезды заглядывали украдкой сквозь узорочье кружевных занавесок. В очаге тихо догорал огонь, мягкий свет мерцающих угольков весело играл на лицах. Развешенные над печкой травы слегка покачивались от поднимавшегося к потолку тепла.

— Какой мирный огонь в твоей печи! — Павел наслаждался долгожданным чаем с травами, вкус был отменный, но иной чем утром — более густой и согревающий.

— Да, печь — доброе сердце дома… Когда на улице ветер завывает, дождь хлещет, так спокойно, радостно сидеть у печки, слушать, как потрескивают поленья и огонь поет! Но сейчас ночь ясная, выйдем перед сном…

Собаки вполне уже привыкли к Павлу, признав его своим, и спокойно спали под большим обеденным столом, благо места там обеим хватало.

— Пойдем, покажу тебе, где будешь ночевать, — Пелагея протянула гостю вышитое полотенце и позвала за собой, в соседнюю комнату, — вот здесь, я кровать застелила, надеюсь, удобно будет! Оставь пока дверь открытой, пусть тепло идет.

Павел огляделся. Эта комната казалась больше, просторнее, у дальней стены разместился старинный книжный шкаф, меж окон — стол и плетеное кресло, а кровать — широкая, застланная вышитым, нарядным бельем звала скорее погрузиться в сон.

— Царское ложе, а мне бы и скромного уголка вполне хватило! — Пелагея улыбнулась в ответ,

— У меня тут мята с мелиссой сушатся и пустырник, они добрый сон навевают. А еще здесь хорошо читать, размышлять. Книг много, потом посмотришь. Пойдем ненадолго в сад?

Они вышли на крыльцо, в мягком свете старинного фонаря, увитого диким виноградом.


Ночь пролетела незаметно, словно не было ее. Павел чувствовал себя вполне отдохнувшим, будто целое лето провел на природе, а не единственный день после трудной дороги. В распахнутое окно ворвался свежий ветерок, донеслись мелодичные голоса. Павел выглянул на улицу — возле плетня стояла Пелагея в легком бирюзовом сарафане, у ее ног, прямо на траве устроилась красивая девушка, вся в белом, с пышным букетом в руках. Двое детишек, веселых и белокурых, носились вокруг них вместе с собаками.

— Павел, с пробуждением! — зазвенел знакомый ласковый голос, Пелагея обернулась к нему и поманила в сад, — сейчас ягоды соберем, и завтракать будем!

Павел вышел в сени и обнаружил полную корзинку клубники, заварочный чайник, льняную скатерть.

— Захвати, пожалуйста, корзину, — а мы сейчас малину соберем и вернемся, — Пелагея с незнакомой девушкой спустились вниз по склону, туда, где виднелись кусты черной смородины и поникшие до самой земли плети малины.

— Привет, ты вчера приехал? — загорелый мальчуган лет семи подошел к нему и деловито протянул руку. Я Володя, а это Настенька, — представил он младшую сестренку.

— Очень рад, меня зовут Павел, — слегка опешил он, — да, я издалека приехал.

— А мама наша — Элиза, правда, красивое у нее имя?

— Как в сказке Андерсена, знаешь, про диких лебедей?

— Конечно, знаю, — слегка нахмурился Володя, — только мама рубашки из крапивы не плетет, она ее заваривает и вместе с Пелагеей в бане волосы отваром моет! И нам тоже!

— А еще мама из крапивы щи варит, вкусные! — зазвучал нежный голосок Настеньки. Девочка открыто улыбнулась Павлу, большие серые глаза в обрамлении длинных ресниц смотрели внимательно и приветливо, — Пелагея — травозная, а мама только учится! — Настенька протянула Павлу веточку березы, — березку в чай хорошо заваривать, так мама говорит! Полезно…

— Вот там баня, у источника, смотри! — и, правда, на границе сада за молодыми дубами скрывался бревенчатый домик с маленьким окошком.

— Сладкие ягодки поспели! — Пелагея принесла малины, алой и золотистой, а Элиза — лукошко черной смородины.

— Мой добрый друг, Павел, — представила она, — а это Элиза, подруга и соседка, живем душа в душу!

— Да, правда! Светлая душа моя, — Элиза бережно обняла подругу, — добро пожаловать в края чистые, благодатные, Павел!

Они устроились в саду, на зеленой лужайке возле цветника. Пелагея принесла сметаны, сливок, свежего молока и сыра, Элиза извлекла из полотняной сумки свежий хлеб непривычной формы с румяной корочкой.

— Первый раз хлеб пеку, попробуйте!

— Вкусно, вкусно! — уплетая за обе щеки клубнику со сметаной, заверил всех Володя. — Я уже пробовал, вкусно получилось!

Завтракали весело, солнце ласково припекало, а легкий ветерок нес приятную свежесть.

— Озерный ветер прохладой веет, сегодня он сладкий особенно, травы по отмелям зацвели… — Пелагея задумчиво глядела куда-то вдаль, будто угадывая, что за вести принесет ей этот летний ветерок.

— Так ты и на озеро сходила, когда же успела?

— Нет, Элиза, я на лесное, дальнее озеро ходила поутру, туда, — она повела рукой на север, где виднелся могучий темный бор. Гости будут, баню нужно истопить, силы нужны… — голос ее прозвучал отстраненно и тихо.

— Пелагея, скажи, жарко же, зачем сегодня баня?

— Гости, Володенька, нужно, правда. Для вас в другой раз истоплю, как посвежее денек будет. Не должно вам с моими гостями вместе мыться, много горя на них…

Завтрак на траве продолжался, но будто туча на солнце набежала, Пелагея погрузилась в мысли свои, посерьезнели и дети. Павел думал и гадал, кого сегодня ждать, и припомнил вчерашний разговор на сосновой скамье.

Соседи вскоре отправились купаться, а Павел натаскал дров, Пелагея затопила баньку, дымок заструился сквозь малые щелочки, весело заиграл огонь в печке-каменке.

— Баня моя по-черному, как в старину… Самая душистая баня, сейчас и трав принесу, заварю настой. Пряные веточки чабреца, нежные листья березы, душистые мята с мелиссой, хвощ да крапива, — дух благой от них будет, еще и тысячелистника добавим.

Пелагея ворожила над чаном с водой, а Павел наблюдал за ней. Что-то не так… Как тонкий стальной клинок она сейчас, обычно такая нежная и лучезарная.

Сообщение отредактировал Ольга - 23.1.2013, 2:55

для продолжения

Какое счастье вновь прочесть эту историю! Как легко на душе делается!
Особенно после политики — тут совершенно иной мир!
И пусть будет только такой мир!

Но в этот раз я заметил, что в рассказе добавился ещё небольшой фрагментик в конце. А продолжение и вовсе обещает быть таинственным и увлекательным!

Спасибо тебе!
Последние дни я очень искал нечто, подобное твоей истории. Мне не хватало её...
Это желанный подарок и, как никогда, уместный!



А лес я люблю!..

Продолжение будет обязательно! Оно уже есть, но в виде замыслов, набросков, образов, удасться воплотить в слове — выложу! Думаю, скоро вполне!

Красиво написано. Со вкусом.

И узнаваемо.

Я бы, Павел, на твоем месте, после такого рассказа следующим же летом приехал погостить на Дашиные озера.

Вспоминается теплое лето 2009-го. Хорошо было там...

Да, если б я мог!
Но по моим рассуждениям, сначала должен тотальный каюк настать, а потом уже поездки в гости...
Хотя, это, наверное, ещё не сейчас...
Впрочем, здОрово, что и так можно общаться. Всё-таки, даже на расстоянии люди способны чувствовать друг друга!

Даша, необыкновенно светлая, солнечная вещь! И написано с таким знанием и пониманием Природы. Точно следующим летом соберусь к тебе в гости в края благодатные!

В одной из медитаций, кстати, я представляю себя в доме Наставника (рассказывала я о нём? Он три жизни прожил на моей «волшебной планете»). На вершине холма, открытого всем ветрам, стоит его изба и кузница под навесом. И в избе у него над окном сушатся мята, душица, чабрец, собранные добрыми руками его Королевы... Я всегда прихожу туда, если надо исцелиться душою.

Душицу собирала и сушила сама, в Псковской области, куда надеюсь на пенсии переехать.

Журчал ручей лесной мотив беспечной песни,
А я так счастлив был в тот день, что снова вместе!
Сквозь ветви сосен и берёз взирало лето
На наш с тобою разговор в потоке света.
Густой душистый аромат стелился в травы,
А мы смеялись без забот и были рады...
Десятки лет ещё пройдут, веков и странствий,
Но тему встречи ум хранит мой в постоянстве:
В весёлом солнечном лесу, вдали от будней,
С тобой сидим мы на траве в лучах полудня!

Спасибо за добрые отзывы, они очень важны для меня, ведь Травозная — первое что я решилась выложить на форуме и просто обязана дописать... , суметь подобрать слова для кульминационного момента повести! Он стоит перед глазами, живет в сердце, и жду когда сможет быть запечатлен в слове. Оля, я очень явственно представляю описываемое тобой — избу, кузницу, всеблагую Хозяйку дома, тебя, стоящую рядом с Наставником на вершине зеленого холма! Это ведь из твоего детского сна, про светлую владычицу этого дома? Павел, прекрасные, светлые, солнечные стихи! Как юные лучики весны, играющие в кроне берез!

Даша,

Проза понравилась. Особенно красочное описание красоты природы, чувств героев повествования, деревенского ощущения жизни.

Сюжет, если честно, я не понял

Андрей, сюжет ещё не завершён, но — какая атмосфера! Словно глоток чистого, свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате.

Даша, да, внутренне дорогие образы немедленно всплыли после чтения твоей вещи. И захотелось снова на природу, в деревню, в лето...

Когда пару лет назад была встреча в Москве, мы на следующий день ездили в Коломенское. И там мы с Володей Камским, скинув обувь, поднимались по склону. И я рассказывала ему о том самом сне, с избушкой под берёзами... С Володей мне очень хотелось бы поддерживать контакт — впрочем, я думаю, мы не потеряем друг друга.

Андрей, согласна... отрывок это пока, там есть предыстория, есть продолжение! Может я и рановато выложила, не сведя воедино нити повествования. Постараюсь сильно не затягивать с продолжением! Оля, забираться босиком на склон — здорово! Мне сегодня приснился удивительный сон, какой-то особенный, увы, большую часть не помню. Но во сне я ходила босиком, сознавая что так будет теперь всегда!, и мир вокруг был иным, чарующим. Вспомнить бы...

По-моему, прекрасно написано! И совсем неудивительно, что в такой атмосфере (если только я правильно чувствую) должно случиться чудо исцеления души!

Миша, спасибо! Верно чувствуешь!

Даша, я не знаком с тем, что Вы писали раньше, но именно этого от Вас и ожидал. То как Вы пишите и говорите о природе, естественно должно было вылиться в такое прекрасное начало. Читаешь и вместе с Павлом оказываешься в доме, наполненном ароматами трав. Сразу не хотел писать, писать, ждал продолжения. Но так как посыпались отзывы, решил и себе откликнутся. Ждем продолжения.