Женщина со щитомэто может быть первой частью большого произведения о Геракле :)

Представляю на суд участников форума свой первый после очень долгого перерыва литературный опыт. Так что строго прошу не судить

В каком-то смысле это побочный (по происхождению, а не по моему отношению к нему) результат моих метаисторических исследований — переработанный и дополненный мной миф о Геракле. Он не представляет собой ни в коем случае историческую реконструкцию. Это скорее попытка составить представление о Геракле облагороженного образа.

Первая часть, которая называется «Женщина со щитом», охватывает период от рождения Геракла до его первой любви.

В этот день, когда по обычаю молодые мужчины ужинали отдельно, Андромеда решила не утруждать себя большим застольем, и приказала накрыть в небольшой комнате всего лишь для троих: для себя, жены старшего сына Никиппы и внучки Алкмены. Персеев дом был тогда в расцвете, так что и в поколениях можно было легко запутаться.

– Устраивайтесь, девочки, — пригласила Андромеда к столу своих юных гостий; она улыбнулась им обеим своей морщинистой, но от этого не менее очаровательной, мягкой улыбкой, — возблагодарим же богов!

Они начали кушать. Долгие церемонии были непозволительны: девочки были очень голодны, и старая царица это знала.

– Андромеда, — едва заморив червячка, с куском ячменной лепешки во рту заговорила Никиппа, — ну какие мы тебе девочки? Животы-то уже вон какие!

Да-да, дом Персея ждала двойная радость: почти одновременно должны были родиться на свет два малыша. Эгинета, повивальная бабка, принимавшая роды еще у матери Алкмены, рассчитывала, что правнук персеид должен появиться на свет раньше очередного внука этак недели на две. Однако, рассчитывая сроки, она никогда не забывала прибавить, что она сама — всего лишь служительница Илифии, а на самом деле только богине, да еще, быть может, владыке Зевсу дано знать, когда какому младенцу предначертано появиться на свет.
Замечание Никиппы не вызвало у Андромеды ничего кроме усмешки:

– Дочка, даже с большим животом ты еще можешь властвовать над своими мыслями, а вот после — пиши пропало. Поверь, я знаю, о чем говорю.

Никиппа слегка насупила брови. Что бы ни сказали ей старшие, она почти всегда чувствовала себя уязвленной в особенности когда рядом была еще и Алкмена. Никиппа была старше ее на несколько лет, к тому же, она была уверена, что носила под сердцем будущего тиринфского царя.

Они продолжали молча кушать при мерцающем свете лампад. В какой-то момент Алкмена без видимой причины сначала заулыбалась, а потом уже просто не смогла сдерживать смеха.

– Неужто опять дед пришел? — спросила Андромеда.

Она была права. То был Персей, доживавший свой земной век почтенный герой. Он никогда не скрывал, что Алкмена была его любимой внучкой. С тех пор, как она родилась, он не упускал случая ее рассмешить, состроив какую-нибудь рожу. Он делал это так искусно, как больше никто в доме не мог. Он унимал любой, даже самый-самый горький ее детский плач. И даже теперь, повзрослев, выйдя замуж и будучи уже на сносях, в каком бы настроении она ни была, она не могла не смеяться при его виде. В этот вечер Персей выпил немного вина, и это делало его еще более смешным.

– Как чувствуете себя? — спросил он, входя и садясь на край андромединового ложа.

– Хорошо, — ответила Алкмена. Никиппе приход старика, ясное дело, был не по душе.

– Вот что хочу я вам сказать, девочки. Это очень важно, запомните это хорошенько. Я много думал...

– Персей..., — Андромеда поняла, о чем он поведет речь, и поэтому решила помешать ему: эти мысли казались ей опасными.

– Не перебивай меня, Андромеда, — он стукнул кулаком по столу, так что почему-то именно никиппино блюдо слегка подпрыгнуло, — в конце концов, царь я или не царь?

Он добился внимания юных сотрапезниц. Они смотрели на него, ожидая его слов. Андромеда же, напротив, отвернула от него глаза и продолжала есть. Она очень нервничала. Сделав паузу и почувствовав, что он властвует над моментом, Персей продолжил:

– Так вот, слушайте. Я решил, что в случае если вы обе родите мальчиков, царем из них будет тот, кто родится раньше.

– Персей, ты же знаешь, что тебе наследует Сфенел, а... — снова попыталась вставить Андромеда, но он снова оборвал ее:

– Знаю, Андромеда, и он наследует! Но случись Никиппе родить позже, ее сын не будет царем никогда. Таково мое слово. Я уже объявил сегодня это сыновьям.

– И что?

– А что может быть? Это слово царя. Кто пойдет против него?

Никиппа громко хмыкнула, быстро, насколько могла, поднялась с ложа, и, демонстративно задрав носик и забрав блюдо с едой, вышла из комнаты. Персей от души рассмеялся, а за ним и Алкмена.

– Вот глупая, правда? — спросил он, обращаясь к внучке, но она в ответ только потупила взор, — Ладно, я устал, сегодня был трудный день. Вижу, что и вы тоже. Пойду я, пожалуй, спать.

Он попытался обнять Андромеду, но она оттолкнула его. Она устроила этот ужин отчасти и для того, чтобы сблизить Алкмену с Никиппой: ведь кто бы ни был в будущем царем, им предстояло одновременно растить одного возраста малышей. От взаимопонимания молодых мамочек выиграли бы все.

– Вот ведь какая! — сказал он, снова кривляясь, Алкмене, — никогда не будь такой женой!

Персей поцеловал сияющую внучку на прощание и удалился.

– Вот герой! — стала сетовать Андромеда, — Он ведь давно с этим носился. Без вина не мог женщинам объявить... герой, ничего не скажешь. Только испортил вечер.

Андромеда стала собирать пустые блюда со стола. Она не хотела звать служанок. К тому же, ей было неспокойно и хотелось занять руки какой-то работой. Алкмена уже просто лежала на ложе. Она задумалась о чем-то своем. Улыбка, вызванная дедом, постепенно ушла с ее лица.

– Он ведь ради тебя старается, Алкмена.

– Бабушка, но, честное слово, мне это совсем не нужно. Мне все равно, будет мой сын царем или нет. И Амфмтриону тоже. К тому же я не знаю, может это дочь будет.

– Ну вот, поди расскажи ему это. Хотя бы подождал пока родятся, потом бы объявлял свою царскую волю.

– Неужели у него нет на это никаких причин?

– Мне он ничего не рассказывал, — проворчала Андромеда. Этот вопрос внучки волновал ее саму. Она знала его с юности как очень умного и рассудительного мужа, который почти всегда делился с ней мыслями по столь важным вопросам. Алкмене же еще только предстояло это узнать, но умом она уже это хорошо понимала, каково это может быть, когда причина на самом деле есть, но рассказать о ней не представляется возможным. Она думала об этом, и какая-то тревога охватила ее. Алкмену уже клонило в сон, но окончательно уснуть не давали уж очень активные в этот час движения малыша. Тогда она вспомнила о другой своей заботе последних недель.

– Бабушка скажи, а рожать — это больно?

– Да, больно.

– Почему боги устроили так?

– Не знаю, внучка, в мире много боли. Мужчины терпят ее на войне, а мы когда рожаем детей. Но наша доля более завидна: они с болью несут смерть, а мы — жизнь.

– Ты думаешь?

– Я не думаю, я знаю. Вот твой дед, зачем он затеял менять порядок наследования? Ты думаешь, он не понимает, что из-за этого будет война? Ни одна женщина, даже выпив столько вина, сколько он сегодня, не решилась бы так идти против установленного порядка.

Алкмена задумалась.

– Да, бабушка, ты права — сказала она и продолжила. — Я спрашивала Эгинету. Она говорит, от боли при родах нет никакого средства.

– Бедная моя Алкмена, — Андромеда подсела к ней и обняла ее голову, — тебе страшно?

– Немного.

– Ну не надо так. Эгинета — очень опытная женщина. Она будет тебе помогать. С ней ты можешь себя чувствовать в безопасности. Мы привезли ее с Крита, когда гостили там с Персеем, еще для твоей матери, так что она очень опытная, и тебя знает с рождения. Какое счастье, что она согласилась у нас остаться... А на самом деле, как хорошо, что и у Сфенела наконец-то будет ребенок. Мы с Персеем думали, он подарит нам внука первым, а он вон какой... до сорока лет дотянул... Иных из наших внуков уже и в живых нет... Алкмена?

Но Алкмена уже уснула. Глаза Андромеды наполнились слезами, хотя, казалось бы, она должна была бы выплакать уже их все без остатка. В мыслях она негодовала на мужа.

*Слова Геракла, вложенные в его уста неизвестным оратором II в н.э.

Сообщение отредактировал Athenaios - 10.9.2011, 8:41

О том, что видела во сне Алкмена и видела ли вообще что-то в ту ночь, когда уснула на обеденном ложе у Андромеды, ничего не известно. Однако, совершенно достоверно известно о другом ее сне. Это случилось через несколько дней. Алкмена проснулась от резкой боли в животе и едва переводила дыхание, что в ее положении было неудивительно и даже, напротив, ожидаемо. Но припоминание о том, как эта боль возникла, заставило ее разбудить Амфитриона. Она стала тихонько его тормошить и звать, но он сквозь сон отвечал ей что-то невнятное.

– Амфитрион, проснись, послушай меня, — обратилась она, наконец, к мужу в полный голос. Он открыл глаза.

– Амфитрион, я видела в сне что-то невероятное.

– Алкмена, тебе нельзя волноваться, — он привстал на ложе, и Алкмена прильнула к нему. — Так что же ты видела?

– Амфитрион, скажи мне, ты ведь помнишь тафиев?

– Как же не помнить? Единственная битва, в которой я пока участвовал была с ними.

– Я тоже их помню, помню, как их вели на рынок. Я была тогда маленькой девочкой, но хорошо запомнила эти жилистые, загорелые тела. И вот теперь я увидела их снова во сне. Скажи, а с какой стороны они пришли?

– Мы потом выяснили, что их корабли стояли на Истме у Коринфа. Они прошли по долине между Немеей и Микенами, затем свернули к ближе к Микенам, миновали их и оказались на краю нашей равнины, откуда уже виден был Тиринф. Дорогу им показывал Местор, брат наших с тобой отцов.
Алкмена резко вздохнула от испуга:

– Как же он связался с этими ужасными пиратами? Я и не знала.

– Наверное тебя сочли еще маленькой, чтобы рассказывать о таком. Он повздорил с дедом. А дед, ты же знаешь, улыбается только тебе, а с остальными суров и неумолим.

– Так слушай же, Амфитрион, я точно видела тафиев, и пришли они оттуда, откуда ты сказал. Я видела и тебя, и моих братьев, и Алкея, и Электриона, дед стоял на холме возле самых стен еще с несколькими людьми. Вообще много было воинов, но самое удивительное, что я была среди них, без доспехов и без оружия, прямо в этом спальном хитоне. Представь, как же я испугалась, когда в нас полетели тафийские стрелы...

Алкмена рассказывала так, будто переживала сновидение заново. Амфмтрион хотел ее остановить, но как-то почувствовал, что то, что она рассказывает, действительно важно.

– И я вижу, — продолжала Алкмена, — что стрела летит прямо в меня, а деться мне некуда, я в плотном строю и щита нет, и тут я слышу, как мое имя выкрикивает женский голос. Я быстро поворачиваю голову в сторону и тут же назад, но, Амфитрион, этого мгновения достаточно, чтобы понять, что звала меня богиня… Высокая женщина в сияющих доспехах, а в глазах ее.... это трудно описать... ну словно просвечивает настоящая небесная синева. Все вокруг будто замирает в то мгновение, пока я смотрю на нее. Амфитрион, этого взгляда не забыть никогда....

– Но Алкмена, в тебя же летит стрела...

– Да-да, — подхватила снова Алкмена, — все происходит на самом деле очень быстро, так быстро я рассказывать не могу. Эта женщина в доспехах бросается мне под ноги и вытягивает вверх руку со щитом, стрела отскакивает со звоном. Она встает и закрывает меня собой, отражая еще несколько стрел. Да, я забыла сказать... Ее щит, он удивительно ярко блестит на солнце.... Когда она позвала меня, я увидела, что с той же стороны, что-то очень сильно блеснуло, потом я поняла, что это ее щит….

Алкмена замерла на мгновение, будто снова увидела отблеск этого щита — так показалось по крайней мере Амфитриону.

— Так вот, потом тафии сходятся с нашими, и я оказываюсь в самой гуще сражения. Я кричала и закрывала руками голову от страха, только изредка ее поднимая. Ты не представляешь, сколько раз заносились над моей головой тафийские мечи, сколько вражеских копий хотело пронзить меня, но эта женщина была так ловка, что каждый раз успевала меня защитить и сразить того, кто на меня покушался. Потом я заметила, что у нее нет ни меча, ни копья, только щит. Но била она им так, что устоять на ногах не мог никто. Даже когда надо мной вздыбился всадник....

«У тафиев не было конницы,» — мелькнуло в голове у Амфитриона, но его можно было понять, это была его первая битва.

– Даже когда надо мной вздыбился всадник, и я решила, что тут мне пришел конец, она сумела отбросить его вместе с лошадью. Я видела все: как погибли мои братья, как сильно напирали тафии, и казалось, что придется укрываться за стенами, как потом наши стали одерживать верх... Я как будто поборола свой страх в какой-то момент, но тут...
Алкмена резко изменилась в лице. Ее настигла очередная схватка, она застонала от боли.

– И тут твоя богиня пропустила удар? — спросил Амфитрион, улыбнувшись, когда Алкмена пришла в себя.

– Откуда ты знаешь? — она прижалась сильнее к мужу.

Он угадал, это было не сложно.

– Послушай, Алкмена, может позовем Эгинету?

– Нет, еще не пора.

В действительности Алкмена чувствовала приближение родов и подозревала, что этой ночью ей скорее всего уже не уснуть. Ей хотелось, однако, оттянуть их, побыть еще и еще немного рядом с Амфитрионом. Она знала, что Эгинета живет рядом, и, в случае чего, быстро придет на помощь.
Предчуствия не обманули дочь Электриона. Через очень короткое время схватки стали регулярными, и хотя сама Алкмена еще сопротивлялась, Амфитрион понял, что медлить больше нельзя.

– Позвать Эгинету! — крикнул он.

За дверью послышались топот и возня. Амфитрион только помог Алкмене перебраться на родильное ложе, которое уже несколько дней назад стояло приготовленное в их спальне, как у нее отошли воды. Оба они испугались до крайности, Амфитрион засуетился, но на счастье тут подоспела Эгинета. На этот раз она пришла со своей ученицей.
Несмотря на почтенный возраст и небольшой рост эта седовласая и необычно коротко постриженная критянка производила впечатление статной женщины. Во взгляде ее ощущалось достоинство. И было это отнюдь не самодовольство. Эгинета по праву пользовалась всеобщим уважением наравне с лучшими воинами. Прикосновение ее узких ухоженных рук, почти всегда аккуратное и заботливо нежное, но, когда надо, и причиняющее боль, знали многие женщины Тиринфа и даже Микен. Уже одно такое прикосновение было способно вселить в женщину уверенность, словно не Эгинета, а сама богиня Илифия касалась тела роженицы. В обычной жизни Эгинета была вполне обыкновенной кроткой женщиной, но на родах она преображалась: она действительно была будто бы одержима богиней, глаза ее горели, движения пальцев, отработанные за десятилетия, она повторяла всегда безупречно.

– Так, вижу-вижу, — сказала Эгинета, войдя и увидев на ложе мокрое пятно, — поторопился ты, воин. Прикажи, чтобы перестелили ложе и помоги жене встать. Да, еще пусть принесут больше света и откроют ставни.

Амфитрион все послушно исполнил. Ложе перестелили.

– А теперь вот что, Амфитрион. Хоть ты и персеид, царский отпрыск, но дело Илифии не терпит присутствия мужчин.

– Да, Эгинета, это ясно, я сейчас же оставляю вас. В добрый час!

Амфитрион спешно направился к двери, но Эгинета остановила его:

– Амфитрион!

– А?

– Скажешь это малышу, когда родится.

Он пробормотал что-то невнятное второпях. На самом деле он боялся ее взгляда, и почти что выбежал из комнаты. Взгляд критянки в этот момент был действительно страшен.

– Ну вот... — сказала Эгинета, оглядев еще раз опытным взглядом комнату.

Она поддерживала Алкмену, которую надо было немедля положить на вновь убранное ложе.

– Мелитта, раздень ее, — сказала Эгинета ученице.

– Да, Эгинета.

Мелитта сняла с Алкмены мокрый хитон. Они вдвоем медленно и осторожно препроводили ее к родильному ложу и накрыли легким покрывалом.

– Алкмена, когда будет больно, молись Илифии, как я тебя учила, — сказала Эгинета, промакивая ей лоб влажным лоскутком, — а мы с Мелиттой помолимся сами. Мы будем здесь, рядом, хорошо?

Только-только начинало светать. Звезды еще ярко горели на небе и одна, та, что ярче всех, что предвещает восход солнца, заглядывала через открытые ставни в комнату. Эгинета вместе с ученицей отошла в сторону. Они поставили на пол одну из лампад, встали на колени, и Эгинета начала:

– О великие боги, о владыка Зевс. Этой ночью новому человеку должно появиться на свет. Человек этот будет служить вам верой и правдой. Помогите же нам!

– О Эрот! — продолжала Мелитта, — Ты, что соединяешь воедино все живое и неживое! Презри на нас и помоги!

– О Афродита! О подательница великих благ! Ты, что связала любовью Алкмену и Амфитриона! Да не оставишь и плод этой любви!

– О Илифия! Наконец и к тебе обращаемся мы, скромные твои служительницы! Мы всегда были верны тебе, укрепи же наш разум и руки и в эту ночь!

С последними словами Мелитты из окна подул прохладный ветерок. Пламя лампады заколебалось и потухло.

– Это... — хотела было воскликнуть ученица, но Эгинета показала ей недвусмысленным знаком, что произносить этого вслух не следует.

– Алкмена не должна об этом знать, — прошептала она, — а мы, что бы там ни было, обязаны сделать все, что в наших силах.

Они вернулись к Алкмене. Поначалу все шло вполне гладко: она терпеливо сносила все страдания. Мелитта помогала Аклкмене, легко потирая ей живот и прикладывая тряпочки, смоченные теплым маслом. Эгинета разговаривала с ней, подавала воды, протирала Алкмене лицо и время от времени контролировала ученицу. Уже почти совсем рассвело, зажженной осталась только лампада в руках у Мелитты, как вдруг послышались голоса за дверью, и один из них выкрикнул так, что в спальне отчетливо прозвучало: «Никиппа рожает!». Сердце Алкмены будто бы провалилось в это мгновение. Она вспомнила о решении Персея, хотя тогда, за ужином, когда он объявлял его ей, Никиппе и Андромеде, ее оно в самом деле не волновало. Она совершенно забыла о нем в течение нескольких прошедших дней, но теперь.... теперь почему-то все воспринималось иначе: желание быть первой, желание непременно родить царя возобладало в ней именно теперь, на родильном ложе. Эгинета зажглась негодованием прежде всего на того, кто посмел нарушить священный покой роженицы да еще и столь провокационными криками.

– Я еще не могу отпустить Мелитту, — отвечала она громко голосам за дверью, — бегите к Керике! Она все знает.

Но и Алкмене, по лицу которой не трудно было в этот момент прочитать мысли, Эгинета не дала спуску:

– Ты в своем уме, Алкмена? — крикунула Эгинета, — Человека рожаешь, а не царя!

Это возымело действие. Алкмена вроде бы успокоилась, хотя состояние женщины в ее положении спокойным едва ли можно назвать. Но через некоторое время страдания ее сильно возрасли: она кричала и вцеплялась в руку Эгинеты. Даже опытной видавшей виды критянке это показалось необычным. Она рассудила, что наверное малыш очень большой и сильный и подбадривала этим Алкмену, говорила, что, проносив во чреве девять месяцев такого героя, сдаваться теперь никак нельзя. Роды затягивались. Эгинета немного начинала беспокоиться, потому как видела и понимала, что силы Алкмены истощаются.

Наконец, появилась головка малыша. Эгинета облегченно вздохнула в сердцах. Она оказалась права: высвободить головку не получалось, она была слишком большой. Решили помочь Алкмене небольшим разрезом. Для Мелитты это был первый такого рода опыт. Эгинета хотела ей все в деталях показать, и потому позвали еще одну женщину из служанок. Это тоже потребовало времени, ибо далеко не все по разным причинам могли спокойно себя чувствовать на родах. В общем, суть да дело, еще до полудня спальню, а с ней и внутренний дворик дворца огласил необычно низковатый по тону крик сына Алкмены. Его немедля показали Амфитриону, тот поцеловал его в лоб и, как наказала Эгинета, пожелал ему: «В добрый час!». А чуть позже Алкмена с малышом, Эгинета и Мелитта уснули.
Чуть раньше уснула еще одна повитуха, Керика. Роды Никиппы выдались куда легче. Родила она на удивление легко и быстро. Никиппа тоже, конечно, улеглась спать — так рекомендовала ей Керика, но сон не брал ее. Она была слишком горда собою: в это утро она, как и хотела, родила будущего тиринфского царя.
Алкмена делилась потом с Амфитрионом пережитым прошедшей ночью и утром. Сон слился для нее с родами. Когда она закрывала глаза и кричала во время потуг, ей представлялось будто ее одолевают со всех сторон тафии, и она спасается от них вместе со своей щитоносной богиней. Еще ей врезалось в память лицо Эгинеты в тот момент, когда та кричала на нее: Алкмена видела за ним то ту же богиню, то морду какого-то зверя, очевидно, сильного и свирепого в схватке, но в то же время доброго и благородного.

Тяжелее всех прошедшая ночь и утро отразились на Персее. Тем непонятнее это было для домочадцев, что изменения, произошедшие с ним, были не кратковременны: он так и не оправился до конца своих дней. Нет, он не слег в болезни и оставался в здравом уме, но, не по годам активный до рождения этих двух младенцев, он вдруг совершенно потерял интерес к городским делам. Складывалось впечатление, что нечто, поддерживавшее его, вдруг в одночасье истощилось. Он стал нелюдим, с сыновьями общался неохотно и лишь по крайней необходимости. Андромеда несколько раз отчитывала его как десятилетнего мальчишку: «Ну зачем, зачем ты подал нашей девочке пустую надежду?» — говорила она, а он, в точности как мальчишка, не знал, что ей ответить. Он действительно не знал, вренее, он знал, но ему казалось, что из его уст, из уст умудренного жизнью героя, это прозвучит ужасно глупо. С другой стороны, он не мог понять, как же так вышло: ведь все казалось таким очевидным. Неужто боги ошиблись? Нет, он был достаточно благоразумен, чтобы не гневить их такими мыслями. Но и себе он доверял. Во всяком случае, он был уверен, что так сильно ошибиться он не мог. Эти противоречия не давали ему покоя.

Кого старый Персей продолжал безумно любить, так это Алкмену. Теперь, поскольку государственные дела занимали его меньше, ему хотелось больше быть с ней, но она, понятно, была теперь больше занята с малышом. Он стал винить себя в том, что не уделял ей должного внимания раньше. Их неразрывная связь, начавшаяся с рождения Алкмены, никуда не делась, но претерпела существенные изменения. Строить ей рожи Персею было уже как-то несподручно. Он попробовал это сделать пару раз по старой памяти, но почувствовал себя неловко, да и Алкмена хоть и улыбнулась ему в ответ, но поймала себя на мысли, что теперь от присутствия деда ей хочется совершенно другого. Несмотря ни на что, их тянуло друг к другу, и сближала их теперь тайна рождения правнука персеида. Они часто сидели вместе в дворцовом садике в то время, когда Алкмена кормила маленького сына грудью. Несколько раз она начинала заговаривать с ним о своем сне и о щитоносной богине, но Персей, лишь только понимал, о чем идет речь, отшучивался, уходил от ответов. «Если бы она и вправду родила первой, вот тогда мы поговорили бы,» — так думал он про себя и продолжал рассуждать в таком духе, что если бы он и мог кому-то открыться, то ей и только ей. Но Персею казалось почему-то, что лучшие времена его процветающего дома прошли, и он движется к закату, а коли так, то все эти бредни по его представлению были мало кому интересны.

Сообщение отредактировал Athenaios - 10.9.2011, 8:42

Итак, сыну Никиппы, будущему царю Тиринфа дали имя Эврисфей, сына же Алкмены стали именовать Гераклом.

Геракл в самом деле родился очень большим, сильным и спокойным малышом. В полугодовалом возрасте он уже вовсю ползал и вот-вот должен был начать ходить. Именно тогда Алкмена и Амфитрион впервые познакомили его с морем. Они окунали его в освежающую воду, что приводило дитя в неописуемый восторг. Геракл резвился в руках, то в материнских, то в отцовских, бил по воде руками и ногами и никак не мог понять, почему она щиплет ему глазки: в той ванне, в которой его купали почти каждый день, это было не так. Впервые он увидел так близко чаек. Внимательным поворотом головы сопровождал он каждый их полет. Но больше всего притягивали его взгляд паруса проплывавших вдали кораблей. Позже уже дома Амфитрион смастерил, как мог, подобие корабля. Пуски на воду этой самодельной игрушки стали на ближайший месяц любимейшим занятием маленького Геракла. Масса развлечений было и на берегу. Конечно, не обошлось без того, чтобы попробовать на зуб и песок, и гальку, и ракушки и почти все, что прибивала к берегу морская стихия. Все же строить из песка было куда как интереснее.

Счастливые родители не могли нарадоваться на малыша. Сидя на берегу они наблюдали за его игрой, разговаривая о чем-то своем, но на какое-то время они отвлеклись. Затем Алкмена встала, прошлась по берегу, оглядела горизонт. Краем глаза она видела ползающего на песке Геракла, но вот ее взгляд случайно направился на него и остановился. Она замерла, не в силах ни сдвинуться с места, ни отвести глаз.

– Алкмена, что же ты стоишь?! — крикнул сзади Амфитрион.

Он схватил первую попавшуюся в руки палку и ринулся в направлении маленького Геракла, но Алкмена остановила его вытянутой рукой.

– Стой, — спокойно сказала она ему, — посмотри.

Амфитрион стал рядом с ней. То, что они видели, ужаснуло бы любого родителя. Рядом с Гераклом туда и сюда сновали две змеи. Настрой их был явно агрессивным: они пристраивались к малышу то с одной, то с другой стороны, то будто бы в страхе отползали назад. Удивительным же было то, что они не трогали младенца, будто бы им что-то мешало сделать последний, решающий бросок. Еще удивительнее было поведение самого Геракла. Он не боялся, а, казалось, даже напротив, будто бы играл со змеями. С серьезным видом он вертелся на коленках, пытаясь все время обернуться к ним лицом. Вдруг вдалеке что-то блеснуло. Алкмена вздрогнула.

– Ты видел, Амфитрион?

– Нет, что я должен был видеть?

– Над морем снова была моя щитоносная богиня.

– Да нет же, Алкмена. Это рыбья чешуя блеснула в чаечьем клюве.

По небу прямо перед ними в самом деле летела чайка. Змей между тем простыл и след. Маленький Геракл закапризничал, Алкмена взяла его кормить.

– Знаешь, Амфитрион, кажется мне, все это не спроста. Посуди сам, сначала дед решает поменять порядок наследования. Потом перед родами мне снится этот сон, и вот теперь эти змеи.

– Что же ты думаешь, Алкмена?

– Я не знаю. Мне кажется, Персей что-то знает, но он молчит. Ты видишь, как он изменился после рождения Геракла.

– Да верно. Обратимся к прорицателю?

– Думаю, это лучший выход. Сама я теряюсь в догадках.

– Тогда сделаем так.

– Боги, только бы это было к добру.

Сообщение отредактировал Athenaios - 10.9.2011, 8:43

Между тем, недоброе предчувствие, охватившее Персея на склоне лет, оправдалось. В скором времени после его кончины его дом стали сотрясать разного рода мелкие дрязги, а заступивший на царство Сфенел не спешил разрешать их в пользу общего дела. Вместо этого он сам возвышался над остальными, не совершая при этом ничего героически выдающегося. Амфитрион, уже изрядно поднаторевший в военном деле, чувствуя, что дела движутся не в лучшем направлении, посылает письмо царю Фив Креонту с просьбой принять его к себе на службу. Фивы переживали нелучшие времена, и молодой энергичный военначальник пришелся там очень кстати. Гераклу к этому времени не было еще и пяти лет.

Благодаря прорицателю Амфитрион тоже приобщился тайне рождения Геракла. Сознание того, что ему и Алкмене вверено растить сына самого Зевса, помогало им сохранить доверие друг к другу во времена семейных неурядиц. Алкмена оставила родной дом хоть и с сожалением, но с пониманием необходимости. В Тиринф она возвращалась на короткое время дважды: первый раз когда умерла Андромеда, а затем когда умерла Эгинета.

Амфитрион хотя и не отрицал и не сомневался в том, что услышал от прорицателя, все же никак не мог принять этого всей душой. Он никогда не рассказывал Гераклу о щитоносной богине, оставляя это матери: сам он никогда ее не видел. Гораздо охотнее он рассказывал сыну о подвигах своего деда. В них он тоже не принимал никакого участия, но рассказы Персея и Андромеды о реальных делах казались ему более убедительными нежели сновидения Алкмены. Однако самое главное, в чем Амфитрион видел свою задачу, — это воспитание Геракла. Какой бы бог ни принял участие в его рождении, жить ему все равно предстояло среди людей, а потому необходимо было овладевать людскими навыками. Так рассуждал Амфитрион. И поскольку Геракл рос мальчиком более чем просто крепким, отец решил, что быть ему не иначе как воином. С малых лет он показывал Гераклу упражнения стрелков, всадников, копейщиков, а когда тот немного возмужал, Амфитрион нанял ему учителей по верховой езде, по борьбе и кулачному бою, по стрельбе из лука. Сам он взялся обучать Геракла владению мечом и копьем.

Но был в обучении Геракла еще такой на первый взгляд странный момент. В те времена появился новый музыкальный инструмент, кифара. Ходили слухи о каком-то аркадце, якобы впервые смастерившим его, но аркадца этого никто не видел и даже имени его не могли толком назвать. Как бы там ни было, Амфитрион и Алкмена впервые услышали кифару только в Фивах, из чего они сами заключали, что инструмент появился недавно. Звуки кифары и пение под нее настолько понравились родителям, что они решили, что их Геракл должен непременно к этому инструменту приобщиться.

Кифаредом в Фивах был некий Лин. Он, будучи изначально плотником, сделал ее первым из дерева и для струн использовал вместо жил льняные нити. Разумеется, звуки линовой кифары были по этой причине непревзойденными на то время. Однако Лин, хотя и не был особенно скромным человеком, все время ссылался на некоего фракийца Орфея, которому он сделал такую же деревянную кифару, и в руках которого она издает поистине божественные звуки. Когда же у него спрашивали, не может ли быть так, что просто кифара Орфея вышла лучше линовой, он всячески отнекивался и превозносил своего фракийского знакомого. Вот этого-то Лина и взяли в учителя Гераклу.

Однако, музыка никак Гераклу не давалась. Прежде всего, он не находил большого удовольствия в том, чтобы ее слушать. Он просто не понимал, для чего она нужна и, соответственно, не понимал, почему он должен учиться издавать звуки, смысла которых не видит. К тому же процесс обучения, заключавшийся в длительных, оттачивающих движения пальцев упражнениях, предполагавшими сидение подолгу на одном месте, утомлял молодого Геракла больше нежели, например, упражнение в беге или с мечом. Родители видели, как в прямом смысле страдает их сын от занятий кифарой, но прекращать их они и не думали. Всякий раз, когда Геракл упрашивал их покончить с этими его мучениями, Амфитрион напирал на то, что упорство — важнейшее качество воина, и что если Гераклу не нравится музыка как таковая, пусть он рассматривает эти занятия как упражнения в упорстве.

Конечно, страдал и сам Лин. Он тоже видел, как мучается бедный мальчик, и говорил об этом не раз Амфитриону, но тот снова и снова настаивал на продолжении обучения и периодически поднимал Лину плату. Трудно объяснить, чем руководствовался Амфитрион в своем упорстве. Так или иначе, по-видимому, он несколько перегнул палку, ибо случилось вот что.

Гераклу было настрого запрещено спорить с учителями. Все свое недовольство он всегда высказывал родителям, и Амфитрион улаживал возникавшие время от времени конфликты. Не спорил Геракл и с Лином. Однако, тут через родителей «правды» добиться ему никак не удавалось, и тогда он решился на запретное.

Кстати сказать, Гераклу было в это время уже восемнадцать лет. Он явно выдавался среди сверстников красотой тела и был не по годам силен. Роста он был не слишком высокого, но и не слишком низкого. Его рыжие волосы причудливо вились и ниспадали на мощные плечи. Больше всего юный Геракл любил носить темно-зеленого цвета короткую хламиду. Она не стесняла его в движениях, и к тому же, как говорила Алкмена, она гармонировала с его оливкового цвета глазами. Золотая застежка у него на груди, подарок матери, была выполнена в виде змеи. Таким цветущим и уверенным в себе юношей расхаживал Геракл по узким улицам Фив.

Таким же примерно явился он со своей кифарой в сад своего дома, где, ожидая его, уже музицировал Лин. Его от природы выпученные и к тому же в этот момент устремленные в какую-то бесконечную даль глаза выдавали его жгучую преданность тому, чем он был занят. Геракл наблюдал за ним, некоторое время, скрываясь за дверью. Увлеченность Лина смешила его до невозможности, но ему предстоял серьезный разговор, поэтому вышел и поприветствовал учителя он только тогда, когда сумел окончательно подавить смех. Лин повернулся и, продолжая еще играть, оглядел Геракла с ног до головы. Увы, ничего нового вроде, к примеру, горящих глаз ученика он не увидел. Он перестал играть, поставил кифару на землю и, тяжело вздохнув, поздоровался с Гераклом.

– Послушай Лин, — обратился к нему Геракл, сев на стул напротив учителя, — я знаю, ты можешь меня сразу остановить и даже пожаловаться отцу, но ради богов прошу, выслушай меня.

К чести Лина надо сказать, что он был готов к такому повороту вещей, и заранее для себя решил, что по крайней мере даст юноше выговорится.

– Слушаю тебя, Геракл, — сказал он, посмотрев на юношу располагающим взглядом.

– Лин, я давно хотел тебя спросить... Скажи, для чего нужна воину музыка?

– О Геракл! Я верю, что музыка обладает огромной чудодейственной силой. Я сам видел, как мой друг Орфей усмирял игрой на кифаре диких зверей. А если такое возможно, то, согласись, внушить воину с помощью музыки отвагу не составит большого труда. Вот послушай...

Лин сыграл нечто, по его мнению, вселяющее боевой дух, но это не впечатлило Геракла. Разумный довод, правда, подействовал на него.

– Ты знаешь, Лин, — ответил он, несколько бравируя, — быть может я и соглашусь, что кого-то эта мелодия может вдохновить на подвиги. Но, не знаю, веришь ты мне или нет, я и без нее готов хоть сейчас биться с миниями.

Лин улыбнулся.

– Насколько я знаю, Геракл, отец хочет сделать тебя не простым воином, а военначальником, не так ли?

– Так.

– Ну а тогда посмотри на твоих сверстников: как ты думаешь, все ли из них так же отважны как ты? А если нет, почему бы не пробудить в них отвагу при помощи музыки?

– Хм, пожалуй ты прав, — вынужден был согласиться Геракл, — но тогда скажи, для чего мне самому уметь играть? Неужели военначальник должен это уметь и сам делать это для своих воинов? Неужели царь не может нанять, к примеру, тебя или того же Орфея, на службу для своего войска?

– Может, конечно, царь или военначальник, все равно. Но, дело в том, что, чтобы нанять кого-то, нужно понимать, что хорошо, а что дурно в этом искусстве. Лучший же способ понять — это приобщиться к этому искусству самому.

Лин продолжал смотреть на Геракла искренней отеческой улыбкой. Он умилялся чистой наивности ученика и, вместе с тем, восхищался зачатками заключенного в его юной душе благоразумия. Ученик же отнюдь не был счастлив, он досадовал на Лина, ибо впервые в жизни терпел поражение. Раньше времени, однако, он не желал сдаваться:

– А почему я не могу, — продолжал он расспрашивать учителя, — положиться в этом вопросе на мнение знающих людей? На твое, например...

– Знающие люди, Геракл, безусловно, тебе помогут. На мое мнение ты можешь рассчитывать всегда. Но раз ты полководец, и заведуешь в войске всем, что для него необходимо, решение все равно принимать тебе. Так что лучше бы разбираться в предмете самому. Это все равно как если бы тебе надо было построить городскую стену. Конечно, каменщики предложили бы тебе материал. Но, рассуди сам, неужели бы ты лично его не проверил? Ведь случись неприятелю слишком легким усилием пробить стену, вина за это будет вся на тебе.

– Хорошо, Лин, пусть ты тысячу раз прав, — отвечал Геракл, едва сдерживая слезы, он был вне себя. — Я знаю, мой отец, только недавно впервые услышал кифару, и ничего в ней не смыслит. Но ты, Лин, ведь играешь давно, учеников наверное перевидел немало. Если ты считаешь, что тебе на меня стоит тратить время, я могу представить, какого мнения ты о самом себе!

Лин сколько угодно мог вести отвлеченные беседы о музыке, но самого себя он ценил и, как ему казалось, по праву. Переход на личность моментально взбесил его. С криками «ах ты, негодный мальчишка!» он бросился на Геракла, размахивая своей тяжелой кифарой. Геракл убегал и умело уворачивался от ударов. Одновременно он пытался объяснить Лину, что ничего плохого не имел в виду. Несколько раз он все же достаточно больно получил по рукам и по плечам. Геракл понимал, что лучшим исходом для него было бы покинуть поле этой неравной битвы, попросту убежать, но этого не позволяла гордость будущего воина. Нанести удар сам он боялся, ибо знал о своей силе. Долго он пребывал в такой нерешительности, после чего все же, улучив момент, размахнулся.

Ударенный кифаред упал на колени и закричал от боли. Однако закричав, он тут же изменился в лице, будто бы его что-то смутило. Он мгновенно успокоился, будто бы должен был удостовериться в чем-то, и пропел: «Аааааа....». Потом еще раз тоже самое, только выше, потом еще раз ниже и потом еще несколько раз то выше, то ниже, в разных тонах. Геракл сначала недоумевал. Он пятился назад, глядя на умоляющее, едва ли не плачущее лицо учителя. Однако, он сразу все понял, когда из левого уха Лина заструилась кровь. Ухо это больше ничего не слышало.

Не на шутку перепугавшись, Геракл не нашел ничего лучше, как бежать.

Сообщение отредактировал Athenaios - 10.9.2011, 8:50

5

Дом Амфитриона находился ближе к южным воротам Фив. Вместо того, чтобы покинуть город кратчайшим путем, в возбуждении не разбирая толком, куда бежать, Геракл направился через весь город на восток.

Об дороге этой Гераклу много рассказывал отец, ибо несколько лет назад именно этой дорогой пришла в Фивы беда. Вела она через Тенерийскую равнину к небольшому городу Галиарту, а уже оттуда мимо озера Копаиды в минийский Орхомен. С этим городом Фивы были в постоянной борьбе, но в последней битве фиванцы были разбиты на голову, вынуждены были разоружиться и платить миниям дань. Амфитриону чудом удалось сохранить оружие, с помощью которого он продолжал обучать сына. Вообще, Амфитриону, как военначальнику, да и всему его семейству пришлось после этой битвы несладко. Креонт перестал платить жалование, и жили они поэтому лишь за счет того, что разводили коров, стадо которых пригнали с собой еще из Тиринфа. Тем не менее, Амфитрион экономил на чем угодно, только не на обучении Геракла, и даже Лину только повышал плату. А этот самый Геракл, между тем, покинул дом.

Все же достоверно неизвестно, выбежал ли он случайно тогда на орхоменскую дорогу или намеревался переметнуться к врагам. Так или иначе, богам было угодно совсем иное. Увы, в будущем Гераклу довелось лишь однажды повторить это путешествие. И то, делал он это второпях, на коне и был он при этом уже далеко не тем, полным надежд и предвкушений юношей. Вспоминая позже об этом побеге из дома, он сначала всегда называл эту дорогу дорогой любви, но потом очень быстро он поправлял себя: «...нет, это не столько дорога любви, это дорога надежды, дорога света...». Действительно, все самое светлое в жизни Геракла, быть может за исключением смерти, произошло в те немногие недели, когда он жил там, куда вела его эта дорога.

Он помнил на ней каждый шаг. Выходя из городских ворот, она шла по самому краю Тенерийской равнины: слева начинались холмы, отроги возвышающегося вдали Киферона, на которых выращивали смоквы. Еще дальше влево начинались обширные киферонские пастбища. Совсем немного впереди холмы слева отступали, но за то почти вплотную приступал острым краем справа другой холм, крутой и лесистый. На нем Геракл часто охотился с отцом. Дальше подернутая нежной зеленью полевых всходов равнина расширялась. За легкой дымкой далеко впереди величественно блистала еще сильно заснеженная вершина Парнаса. Чуть ближе своими таинственно-причудливыми контурами выступал Геликон.
До этого места и продолжал свой бег Геракл. Он впервые оказался за городом предоставленным самому себе и потому открывшийся ему вид наполнял его душу каким-то особым благоговением. Ему показалось вдруг, что горные вершины едва ли могут быть безжизненны. «Там должны обитать боги, — думал он, — Иначе, почему они так прекрасны?» Отдышавшись от бега, он поглубже вдохнул. В воздухе было столько запахов! Он удивлялся тому, как раньше он никогда этого не чувствовал, хотя проживал уже свою восемнадцатую весну.

Геракл не знал, что его никто и не собирался преследовать, и поэтому полагал, что долго оставаться на месте ему нельзя. Однако, дорога, шедшая прямо, что вела на Онхест и Галиарт, была ему хорошо известна в то время, как восторг молодой души даже под угрозой опасности требовал новых впечатлений. Сама угроза будто-бы отодвинулась на второй план, став частью какой-то удивительной игры между его телом, душой, людьми, множеством богов и всем, что он мог обозреть своими чувствами и своим умом. Он стал оглядываться вокруг и заметил сравнительно узкую дорожку, уходившую влево, будто бы, в направлении Геликона. Больше того, на ней он заметил следы от повозок — стало быть там жили люди.

В начале этого ответвления местность была пустынной — кроме травы там ничего не было. Это заставило Геракла снова вспомнить о Лине. Он корил себя за произошедшее, не понимая как могло случиться так, что его удар, не очень в общем-то сильный, пришелся несчастному кифареду прямо в ухо да еще и привел к тому, что тот потерял слух. Геракл хоть и не любил музыку, но то, что хороший слух важен для музыканта, он уже усвоил. Больше того, ему было ясно, насколько важна музыка для самого Лина. Геракл представил, чем станет его жизнь без музыки, и от этого ему стало еще тягостнее. Он умолял Зевса о том, что если тот и вправду является его отцом, простить его, а, главное, помочь Лину и возвратить ему слух.

Ответ бога не заставил себя ждать. Через некоторое время вдоль дороги то тут, то там, стали появляться все в цвету гигантские вековые платаны. Один из них Геракл обсмотрел со всех сторон. Он попробовал обхватить ствол, но длины его рук для этого не доставало — окружность платана была вдвое, а то и втрое длиннее. Сочетание величины дерева и нежности и изящества цветов поразило Геракла. На душе у него стало несколько легче. Между тем, дорога шла небольшим уклоном вверх, к горам. Родная равнина скрылась из вида. Вдоль дороги мало-помалу, начинали появляться дома и цветущие оливковые сады.

Солнце миновало зенит. Геракл понял, что шел уже довольно долго. Он вспомнил о том, что в течение всего этого времени не ел и не пил, и ему сразу же захотелось и того, и другого. Он стал уже прикидывать, в какой дом попроситься бы ему на постой, как вдруг увидел впереди себя группу всадников. Всадников было человек семь, и ехали они, очевидно, с охоты. При них было оружие, но доспехов не было. Не было при них и добычи. Они оглядели юношу, но сначала проехали мимо. Когда же они уже разошлись, один из всадников все-таки окликнул Геракла.

– Эй, юноша!

Геракл обернулся. Человек, окликнувший его, был из всех всадников самого низкого роста. Кроме того, даже по достаточно громкому выкрику можно было распознать его чрезвычайно мягкий голос. Этот человек подъехал к Гераклу, слез с коня и протянул ему руку:

– Я Феспий, сын Эрехтея, родом из Кекропии, — представился он, — а это мои соседи. Они выбрали меня предводителем.

– Меня зовут Геракл, я сын Алкмены. Родился я в Тиринфе, но много лет живу в Фивах.

Феспий смутился.

– Хм... Ты пришел из Фив пешком? И куда же ты направляешься? И еще, почему называешь себя по матери?

– Я никуда не направляюсь, я сбежал из дома, — произнес Геракл молодцевато и с улыбкой, а потом добавил, — Если хочешь знать, муж моей матери — Амфитрион. А называю я себя ее сыном, потому что говорят, что отец мой — сам Зевс.

У Феспия и его спутников это вызвало приступ смеха. Впрочем, Геракл заметил, что один из всадников вовсе не засмеялся, а, выказав лишь намек на улыбку, скорее наоборот, о чем-то задумался.

– Да друзья, не каждый день нам выпадает такая честь. Надеюсь, никто не возражает если мы отобедаем сегодня с сыном Зевса?

Снова раздался смех. Геракл поддержал своих новых сотрапезников. Алкмена много раз предостерегала его от того, чтобы рассказывать кому-либо о прорицании, но он, как это часто бывает с детьми, не отнесся к ее словам серьезно. Тем не менее, хорошая трапеза — это как раз то, что ему было в этот момент нужно. Феспий посадил его к себе на коня. Так они и ехали к его дому и разговаривали по дороге.

– Так, Геракл, что же такого случилось, что заставило тебя покинуть дом? Амфитриона-то я знаю, его пастух пасет моих коров. Не знал только, что у него есть сын. А пастух этот, он, кажется, откуда-то с Понта.

– Да, верно, пастух наш из кочевников. А случилось, Феспий, то, что я ударил своего учителя, и теперь боюсь гнева отца.

– Хм... да, в самом деле, нехорошо. Чему же учил тебя этот учитель?

– Кифаре.

– Не уж-то, правда, кифаре? Ты музыкант?

– В том-то и дело, Феспий, что нет. Я — воин.

– Ну, то, что ты воин, это видно... Ладно, поживешь у пока меня, а там посмотрим. Как знать, может, пройдет гнев твоего отца. Сколько лет-то тебе?

– Восемнадцать.

– Охотился когда-нибудь?

– Да, и много. С Амфитрионом ходили.

– Замечательно! Будешь нам помогать. Вон там на Кифероне, — он показал вправо, — как сошел в этом году снег, лев завелся. Дерет наши стада, да и Амфитрионовы тоже.

– Да, я слышал об этом. Но отец говорил, что для меня это слишком опасно.

– Ничего, ты уже не мальчик. Мы договорились с твоим отцом, что охотой занимаюсь я. Но мы уже месяц как почти каждый день за ним рыщем, и все без толку. Ну вот, мы почти приехали. Нравится тебе?

Лошади шли по великолепному оливковому саду Феспия, который к тому же как раз в это время цвел ярко-желтым необыкновенно душистым цветом.

– Да, Феспий! Я остаюсь.

У дома Феспий расстался на короткое время с друзьями. Геракла слуги препроводили в дом. Впрочем, одного из друзей кекропиец попросил задержаться.

– Что Телеф, что-то чует твое вещее сердце?

– Не то что бы... Понимаешь, несколько лет назад мне рассказывал один старый прорицатель из Тиринфа о том, что к нему приносили младенца, в котором он узрел сына бога.

– Хм... Ну что ж, давай принесем жертву и вопросим его. Ну а сам-то ты что думаешь об этом мальчишке?

– Ну телом он — сущий бог, а так... что сказать... мальчишка пока. Ну так и про Зевса говорят, что когда-то, родившись, он кричал так, что куреты вынуждены были заглушать его плач, гремя своими доспехами.

— Согласен. Ладно, Телеф, приходи на обед. А с Гераклом будем потом разбираться.

Отобедав вместе в доме Феспия, остаток дня все провели в отдыхе. Солнце садилось за Геликон и золотило окрестные горы. Когда Феспий вышел в свой сад, золото сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее стало сменяться пурпуром. Неутомимые цикады еще не очнулись от зимнего сна, и поэтому было удивительно тихо. Как всегда осторожный Телеф, попытавшийся, не нарушая тишины, приблизиться к другу, порядком напугал его.

– Ах, это ты, Телеф... А я уж думал, это нимфы затевают со мной игру... — сказал Феспий, продолжая смотреть на багровеющий Киферон.

– Ты что же, боишься нимф, Феспий?

– А ты что, друг мой, хочешь сказать, что видел хоть одну нимфу?

– Нет... видеть, не видел, конечно... Мне кажется, глазами их вообще нельзя увидеть. Их можно только почувствовать...

– Как? Чем?

– Да всем телом... лицом, руками, ногами, всем, к чему ты дашь им прикоснуться.

Фсепий усмехнулся.

– Не знаю, Телеф. Мне в таком случае ближе ласка моих женщин: все так же как ты говоришь, только их еще и видно.

Ненадолго наступило молчание. Закат постепенно угасал.

– Впрочем, знаешь, — продолжал Феспий, — мне иногда нравятся твои речи. Хоть я их редко когда понимаю, но в них на все какой-то другой взгляд.

Феспий снова поймал себя на мысли о том, насколько ценен для него Телеф. Ему, да и всем в его небольшом окружении, Телеф казался крайне необычным человеком. Он был и вправду из тех, кого узнав поближе, многие люди многозначительно произнесли бы про себя: «да... внешность обманчива». Его худое лицо и от природы тонкие руки и ноги производили впечатление болезни. Однако, на деле он был уж точно не слабее среднего фиванского воина и имел к тому же удивительно меткий глаз. Феспий очень рассчитывал на то, что именно его, Телефа, стрела сразит в ближайшие дни киферонского льва. Телеф имел дар прорицателя. Сомнению этого не подвергал никто в окружении Феспия, ему доверяли. Однако, незнакомцу при общении с ним могло бы показаться, что, несмотря на зрелый, но еще все же достаточно молодой возраст, Телеф как будто бы слишком служил богам и почти совсем не заботился о людях. Выражалось это в том, что он был чрезвычайно скуп на проявления чувств, никого никогда и ни в чем не хотел убедить, говорил только самое необходимое. На деле ему представлялось, что долг его — сообщать людям волю богов, и потому все собственные переживания он оставлял при себе в угоду кристальной ясности. А переживал он, быть может, много глубже других, ибо временами не с чужих слов, а сам прикасался к исподней сути вещей, а этого прикосновения, он был убежден, никакими словами передать нельзя было. Повторяя все это в очередной раз у себя в голове, Феспий вспомнил о деле.

– Кстати, Телеф, есть ли что-то о нашем Геракле?

– Да. Собственно, с этим я и пришел.

– Что же ты можешь сказать?

– Все, как я и думал. Геракл и был тем младенцем.

Феспий задумался. Он опустил голову и правой рукой стал потирать свою короткую бороду. Вдруг неожиданно глаза его загорелись.

– Скажи, а тот прорицатель из Тиринфа еще жив? — спросил он у Телефа.

– Не знаю, может жив, может нет. Но знаки настолько ясные, что перепроверять нет надобности.

– Хм... Ладно. Спрошу тебя еще вот что. Как ты думаешь, стоит с ним породниться?

Телеф был изумлен вопросом. Он знал, что боги сходились и раньше со смертными, но делали они это исключительно по своей воле.

– На что ты рассчитываешь, Феспий? Смотри как бы не обернулась эта затея против тебя. Все же, боги нам, смертным, не ровня. В лучшем случае насмешишь людей или дочь сделаешь на всю жизнь несчастной. А в худшем, кто знает, что может быть. Если боги сочтут нужным взять тебя тестем, он сам посватается.

Феспий снова задумался. Эта мысль, мысль о том, чтобы породниться с бессмертным племенем захватила его воображение.

– А какого же бога он сын, этот Геракл?

– Самого владыки Зевса.

– Ну почему же не Эрота? — спросил Феспий с некоторой наигранной досадой. Телеф никак на это не отреагировал.

– Я знаю, — сказал он невозмутимо, — что из всех богов ты выше всех чтишь Эрота. Но Геракл — сын Зевса. Это точно.

– Ну Зевса, так Зевса, — произнес Феспий и тяжело вздохнул.

На небе меж тем стала проявляться звездная россыпь. Ночь была безлунной. Догорала еще только вершина Парнаса да застрявшие в ней облака. Феспия уже клонило ко сну.

– Ну что, друг мой, — сказал он, зевая, — как всегда, благодарен тебе.

– Не меня, Феспий, богов благодари... каждый день, когда из ночного мрака встает Эос...

– Ладно, Телеф, хоть и не хочется с тобой расставаться, но надо. Завтра снова на поиски этого проклятого льва... Спи спокойно.

– Спи же и ты.

Друзья расстались на этом до утра. Над фиванской областью воцарилась ночь. Вместе со звездами в небе на горах то тут, то там замелькали костры пастухов. Если во владениях Феспия и его соседей все уснули быть может даже более спокойным, чем обычно, сном, то Алкмена еще и после наступления темноты продолжала ждать возвращения сына. Она слышала о киферонском льве и уже решила про себя, что Геракл повстречался с ним. Амфитрион отвечал на это: «Вот и хорошо! Наши стада будут наконец избавлены от исстребления.». Алкмена говорила ему, что кругом, особенно на платейской дороге, ближе к горам орудуют разбойники, а Амфитрион отвечал ей, что наконец-то они смогут без всяких опасений и излишней охраны ездить в Тиринф. Амфитрион верил, что все, чему он учил сына, будет востребовано теперь в полной мере и, самое главное, не даст ему пропасть. Он уверял Алкмену, что Геракл скоро вернется, а она в ответ ругала его: «Тебе надо было еще догнать его и вручить ему кифару!». Между тем, проходили дни, а Геракл не возвращался. Но его можно было понять: в эти дни, когда у Алкмены появились первые седины, ему жилось так хорошо и беззаботно, как больше никогда в жизни.

Сообщение отредактировал Athenaios - 10.9.2011, 9:16

6.

Владения Феспия были обширны. Только оливковый сад и только в ширину составлял треть расстояния от южных до северных ворот Фив. Геракл специально несколько раз обмерял его шагами. Он был изумлен. Прожив все время в городе, он вообразить не мог, что одному человеку может принадлежать столько земли. Коровы Феспия паслись на Кифероне, козы — на Геликоне... Да, Феспий был далеко не бедным человеком. Острая вражда двух соседних городов обходила Феспия до времени стороной. Он с товарищами торговал со всеми. Невзирая на войну, масло, мясо и вино, которое делали его соседи, нужно было всем.

Обо всем этом Геракл думал, засыпая после очередного дня, проведенного на охоте. Однако, еще больше его внимание привлекла другая интересная особенность дома Феспия. Деление на мужскую и женскую половины было уж очень неравным. Женская „половина“ была отнюдь не половиной: мужская „половина“ была в сравнении с ней ближе к десятой части. Женскую половину вообще с трудом можно было назвать частью дома. Было видно, что к изначальной истинной половине пристраивались со временем новые и новые помещения.

Из мужчин кроме Феспия Геракл видел только двух-трех слуг и еще появлявшегося время от времени торговца, какого-то дальнего родственника Феспия, который основное время проводил в городах, продавая то, что производило хозяйство Феспия и закупая все, чего не доставало. Слуги же были козопасами. Они по очереди сменяли друг друга в горах, а в остальное время делали работы по дому.

Было совсем не понятно, кто же работал в саду и что за многочисленное общество живет на женской половине. Феспий был богат и, конечно, мог держать наложниц, но чтобы такое количество, этого Геракл не мог себе представить. Дочери? Но опять же, столько много от одной жены и все исключительно девочки... Это тоже представлялось сыну Алкмены маловероятным. В то время, как он пытался разгадать эту неразрешимую загадку, к нему в комнату неожиданно постучали.

Геракл приподнялся на кровати и пробурчал что-то невнятное в ответ на стук. Дверь открылась. Полусонного Геракла ослепил свет лампады, но перед тем, как зажмуриться, он разглядел входящий к нему женский силуэт. Тотчас припомнив то, о чем он думал несколько мгновений назад, Геракл открыл глаза. Дверь была уже закрытой. Комнату наполнил аромат оливкового сада. Перед ним действительно сидела одна из обитательниц женской половины дома Феспия.

Не говоря ни слова, незнакомка поставила лампаду на пол перед собой, и тогда Геракл смог разглядеть ее всю. Незнакомка оказалась очень молодой девушкой в роскошном нежно-пурпурном платье, расшитом золотой ниткой. На плечах у нее была тонкая голубого цвета накидка. Темные прямые волосы были собраны сзади в пышный пучок. Утонченные черты лица выдавали в незнакомке ее благородное происхождение. «Нет, это не наложница Феспия,» — подумал Геракл. В нижней части лица он уловил черты хозяина дома, какую-то мягкость очертаний губ и подбородка, сразу напомнивших о столь же мягком его голосе. «Дочь!» — мелькнуло снова в голове у юноши, и сердце его забилось от того, что цель ее визита в столь поздний час оставалась ему неизвестной.

Видно было, что девушка поначалу стеснялась. Она посматривала на него время от времени исподлобья и, как казалось, украдкой. Густые и темные ее брови были слегка насуплены, вероятно, от смущения. Впрочем, ее смущение длилось недолго. Несколько раз осмотрев юношу, она начала улыбаться и как будто бы даже тихо хихикать.

– У нас что сегодня свадебный пир? — спросил испуганно оторопевший и ничего не понимающий Геракл, — И как вообще ты прошла на мужскую половину?

Незнакомка рассмеялась, и вобщем-то было отчего. Геракл полулежал на кровати. Его мощный торс был непокрыт, но еще не высохшие после ванны и торчащие в разные стороны длинные волосы вкупе с выражением лица, мягко говоря, не присущим воину, составляли очень милую и вместе с тем смешную дисгармонию. Кроме того, этот далеко не слабый юноша находился перед незнакомкой в достаточно беспомощном положении: он не мог встать, ибо был наг. Его оторопь переходила в негодование.

– Эй, ты чего смеешься? — спросил он достаточно грозно, — Кто ты?

– Отец сказал мне, — отвечала она, все еще улыбаясь, — что ты — сын Зевса, а...

Она хотела сказать что-то еще, но теперь хохот разобрал уже Геракла, заставив в свою очередь недоумевать дочь Феспия.

– Ну а ты про меня что думаешь? — спросил он, успокоившись.

– Я тебя совсем не знаю. Но сейчас я вижу в тебе очень красивого и сильного юношу.

Тут Геракл обратил внимание на то, как заиграло и буквально засветилось в улыбке ее лицо. На щечках показались маленькие ямочки. Геракл подумал, что в жизни еще не видел столь нежного девичьего лица.

– А что отец сказал мне неправду? — спросила девушка.

– Не знаю... Так говорят обо мне.

– Кто?

– Мои родители. Вообще-то, мать говорила мне никому этого не рассказывать.

– Послушай, Геракл... Так ведь тебя зовут?

– Да.

– А сколько тебе лет?

– Мне восемнадцать.

– Просто отец говорил мне, что ты сбежал из дома в Фивах.

– Да, это правда. Я не поладил с одним из своих учителей и ударил его. И похоже, что он потерял слух.

– Как? — ужаснулась девушка.

– Так. Я видел, как у него из уха струилась кровь.

– Геракл, я прямо тебя боюсь. Я вижу, что ты сильный, но...

– Нет, нет, ты пойми меня правильно, — перебил Геракл, — я защищался. Он бегал за мной с тяжелой деревянной кифарой и не хотел слушать никаких слов. Если бы я его не ударил, он бы огрел ею меня, но лишить его слуха у меня не было и в мыслях, это вышло случайно. Впрочем, мне все равно тягостно, когда я об этом вспоминаю. Если он и вправду оглох, ему прийдется очень тяжело, тяжелее, чем простым людям. Ведь он — музыкант...

Геракл тяжело вздохнул и опустил голову.

– Знаешь, — сказала дочь Феспия, — я думаю, ты правильно сделал, что рассказал отцу о том, что ты — сын бога.

– Почему?

– Иначе он не прислал бы меня к тебе.

Геракл вновь лицезрел сияющую подобно нежному утреннему солнцу улыбку незнакомки. Но в этот раз он обратил внимание на ее глаза. При свете лампады было трудно точно разобрать их цвет, но они выказывали пока еще тайное желание, о котором Геракл, кажется, начинал смутно догадываться. И все же, на лице его было непонимание.

– Мой отец, — продолжала незнакомка, — решил породниться с богами и из всех сестер для этой цели выбрал меня.

Геракл округлил глаза больше, чем в тот момент, когда увидел у себя в спальне среди ночи нежданную гостью. «Неужто он воспринял это настолько всерьез?! — думал он про Феспия. — На то должна быть какая-то причина». Его охватил восторг. Он получил первое подтверждение своей божественности и к тому же из уст сидевшей перед ним прекрасной девушки. Душа его ликовала, но верить все еще отказывалась. Геракла снова разобрал хохот, но на этот раз какой-то нервный и странный и к тому же, настолько заразительный, что и его ночная гостья не смогла удержаться.

– Ты тоже находишь это нелепым? — спросил Геракл, когда они оба сумели принять более-менее серьезный вид.

– Да. Сама не знаю, почему. Как-то странно ведет себя отец. Он тебе про меня ничего не говорил?

– Нет, совсем ничего. Ну и что мы будем с тобой делать? Я ведь даже не знаю как тебя зовут.

– Ну это легко исправить. Зовут меня Эрато. Я — дочь Феспия, как ты уже догадался. А что, я тебе не нравлюсь?

Эрато пыталась кокетничать, строила глазки, наклоняла головку из стороны в сторону, но желание желание ее было слишком велико. Последние слова она договаривала с дрожью в голосе. Она была очарована Гераклом, красотой его тела, силой и, одновременно, добротой.

– Ты мне очень нравишься, — ответил Геракл вкрадчивым, едва ли свойственным ему полушепотом, — но послушай, Эрато, почему же Феспий не сделал все обычным путем, не сыграл свадьбу? Так принято у нас в Фивах по крайней мере.

– У нас тоже. Но мой отец считает, и, по-моему, правильно, что двум молодым сердцам проще сойтись наедине.

Геракл вообразил себя вместе с Эрато на свадебном пиру и решил, что скорее она была права. Как бы иначе он оценил ее смелость, которую он никогда не причислял к необходимым женским достоинствам? Он тоже сгорал от вожделения. Сердце его учащенно билось.

На пол упала металлическая застежка. За ней упала голубая накидка, оголив тонкие плечи Эрато. Она встала со стула, подошла к кровати и нежно приказала:

– Геракл, распусти мне пояс.

– Да-да, конечно, сейчас же...

Геракл торопливо сел на край ложа. От волнения руки не слушались его. Оливковым садом пахло, оказывается, вовсе не с улицы. Все тело Эрато было пропитано этим кружившим Гераклу голову ароматом.

– Не спеши, — успокаивала его девушка, перебирая руками его волосы. Наконец, дело было сделано, и складки платья упали вниз. — Ну вот, теперь я твоя. Встань.
Эрато прижала руки к плечам Геракла, приглашая его подняться. Она посмотрела вниз, а затем ему в глаза.

– Как долго ты собираешься от меня скрываться? — хитро спросила она, выдергивая у него из рук покрывало, которым божественный сын Алкмены все еще пытался прикрыться ниже пояса. Наконец они слились в объятиях и в поцелуе. Геракл пока еще робко ощупывал через платье тело своей возлюбленной. На каждое новое прикосновение оно отвечало пронизывающей дрожью. Дыхание девушки стало неровным. Только теперь Геракл почувствовал, что по-настоящему обладает ею. Он отпустил застежки на ее плечах, и последняя преграда между молодыми телами оказалась на полу.

– Я хочу почувствовать твою силу, Геракл, — сказала Эрато, освобождая свои длинные волосы.

Геракл осторожно поднял ее, подложив руки под бедра и под спину. Стройное молодое тело оказалось для него легким как пушинка. Он раскачивал и кружил ее на руках, а затем уложил ее на кровать.

– Эрато, милая моя, скажи, что я должен делать?

Ничего не ответив, Эрато уложила Геракла на спину. Она гладила и целовала его шею и покрытую мягким пушком грудь.

– Я смотрю, — сказала она, не прекращая ласк, — ты не слишком сведущ в любви.

Геракл смутился.

– А ты? — спросил он, — Я думал, что ты дева.

Эрато, как казалось Гераклу, вела себя через чур смело для девы.

– А я и есть дева.

– Скажи мне, если ты дева, откуда ты столько всего знаешь?

– Откуда ты знаешь, что я знаю? — загадочно проговорила Эрато, — Впрочем, ты прав, я действительно многое знаю. Просто... я много думаю об этом. Мне скоро только еще будет шестнадцать лет, а я уже наверное года два как мечтаю о мужчине. Мечтаю и... спрашиваю у женщин.

– Хм.... А я хочу быть очень хорошим воином, и потому все время дома в Фивах отдаю упражнениям. У меня никогда не было времени даже задуматься о любви. Теперь я понимаю, как много я потерял. Я не мог и подумать, что так приятно иметь рядом с собой женщину. Теперь я думаю даже, что любовь — это то, из-за чего стоит воевать.

– Геракл, ты не представляешь, как многого ты еще не знаешь о любви. Как многого мы еще не знаем. И всему этому нам предстоит научится вместе с тобой и только с тобой. Ты ведь, я надеюсь, не собираешься еще возвращаться домой?

– Нет, что ты. Домой я боюсь возвращаться, да и теперь без тебя мне вообще идти некуда. Я и не думал, что так быстро можно полюбить женщину и так сильно к ней привязаться.
Они снова поцеловались несколько раз, но этого было уже недостаточно. Их тела влекло к полному соединению. Геракл уже повернул свою возлюбленную на спину. Эрато открылась вся его ласкам, но в какой-то момент все же остановила его.

– Постой, постой, Геракл, — сказала она, тяжело дыша, — подожди. Я хочу рассказать тебе что-то.

– Что же? — спросил нетерпеливо Геракл.

– Ты не думай, я не убегу от тебя. Я уже твоя. Дай мне побыть девой еще немного.

– Так что же ты хочешь мне рассказать?

– Тебе будет интересно. Это о моей семье. Ляг рядом со мной и слушай.

Эрато воссела рядом с его прекрасным и сильным телом. Ее руки ласкали, казалось, еще нежнее прежнего. Геракл закрыл глаза от наслаждения, хотя ему было не менее приятно зрением созерцать груди и гибкий стан еще совсем недавней незнакомки, а теперь казавшейся столь родной и близкой Эрато, дочери кекропийца Феспия.

– Так уж получилось, — начала она, — что из всех богов мой отец всегда больше всех чтил Эрота. Откуда у него особое почтение именно к этому богу, не спрашивай. Он никогда не рассказывал никому из родных. Видно, так было от рождения ему предначертано. Но кроме того, в своем устремлении к Эроту он сошелся со своей супругой Мегамедой. Она не возражала против того, чтобы он завел себе наложниц. Наложниц они выбирали вместе, причем очень тщательно. Они сами ездили на невольничьи рынки и выбирали понравившихся им невинных девушек. Их селили сначала всех в одной комнате, но затем, когда их становилось больше, дом пришлось расширять. Потом им построили еще и отдельную обеденную комнату, и спальню. Днем эти девушки под руководством Мегамеды работали на кухне, а по вечерам становились жрицами Эрота, ублажая в этой самой спальне отца. Причем, мать рассказывала мне, что отец никогда не употреблял по отношению к этим девушкам насилия. Он умел склонить их к связи одними уговорами. Как он их уговаривал, это его тайна. Девушки ведь были все из разных стран. Это сейчас они, конечно, все хорошо говорят на нашем языке, но тогда, в юности... Сначала он завоевал уважение у двух-трех первых девушек, которые, видимо, во многом сами убеждали следующих в том, что хозяин ласков и не причинит вреда, а, напротив, доставит радость. Он давал им обжиться в доме несколько недель, а то и месяцев, прежде, чем дерзал посягать на их невинность. Перед соитием он ужинал с девушкой один на один, где ей прислуживали так же, как и хозяйке дома. Был один или два случая, когда отцу, несмотря на все его мастерство, не удавалось добиться благосклонности девушки. Тогда он просто продавал ее в другой дом. Нередко, кстати, отец приходил к наложницам вместе с Мегамедой. Она могла вообще прийти к нему в любое время кроме того, когда он устраивал пир с друзьями... Этим ее положение отличалось от положения наложниц, которых отец видел лишь тогда, когда хотел. Разумеется, у наложниц рождались дети. Мать говорила мне, что однажды отец вынужден был поселить у себя повитуху. До городов от нас, сам знаешь, далеко, а в какой-то момент дети рождались едва ли не каждый месяц. Когда они подросли, для них сделали новую пристройку, где живу сейчас я... Но, это было вероятно проклятье: у отца от самых разных женщин рождались исключительно девочки. Потому, я думаю, он так уцепился за тебя. В доме в самом деле не хватает мужчин.

– Почему же он не выдаст вас замуж? Наверное ведь все в подходящем возрасте.

– Не знаю. Я знаю только, что он наверняка пожалеет об этом очень и очень скоро. Обещай, что не расскажешь ему.

– Обещаю.

– Ну так вот. Некоторые из сестер уже расстались с девственностью, а остальные лишь ожидают своей очереди.

– Как же это случилось?

– Понимаешь, отец уже несколько лет как, наверное из-за возраста, потерял к своим наложницам всякий интерес. А сейчас им по тридцать или около того, все еще далеко не старухи, и, как кстати, у нас появился новый раб, откуда-то из Азии, страшный на вид, лысый, но сколь страшный, столь же и похотливый. Наложницы, скучающие без дела, притащили его в спальню, где сходились раньше с отцом. Это, конечно, не осталось в тайне от сестер. Ну и самые смелые решились попробовать. А ты, Геракл, — мой спаситель. Если бы не ты, я бы наверное не устояла и тоже отдалась бы этому страшилищу.

Воображение Геракла не поспевало за рассказами Эрато: лишь только оно начинало рисовать одну столь приятную юноше картинку, как ей пора уже было сменяться другой. Вкупе с нежными прикосновениями девичьих рук и с созерцанием ее тела, это делало дальнейшее воздержание от близости почти нестерпимым. Гераклу казалось, что он держится из последних сил.

– Ты сводишь меня с ума, Эрато, — сказал он.

– Для того я и пришла к тебе этой ночью, — отвечала дочь Феспия, — но так же неожиданно, как пришла, я могла бы и уйти.

– Но не ушла. Да я и не отпустил бы тебя просто так. Расскажи мне еще. Так сколько же вас сестер?

– Нас пятьдесят. Пятьдесят дочерей Феспия. Кстати, забыла тебе сказать. Во мне кроме крови отца течет финикийская кровь. Волосы и глаза достались мне от матери.

Именно в эти миндалевидные, почти черные глаза Эрато, какие и вправду нечасто можно было встретить на улицах Фив, всматривался в этот момент Геракл. Он видел, что они снова наполнялись страстью. Но прежде, чем ответить на нее, Геракл должен был еще кое в чем удостовериться. Он вспомнил в этот момент, чьим сыном его называли.

– Скажи, Эрато, — спросил он, — что ты думаешь об отце? Хотела ли бы ты с твоим мужем вести такую же жизнь?

– Нет, Геракл. Я думаю, он не во всем прав. Но я поняла из его истории вот что... Я не знаю, почему это так... Может ты тоже это заметил. Когда рассказывают о том, как Земля взошла на ложе к Небу и от их брака родилось все, в этом есть с одной стороны что-то торжественное, а с другой — что-то тягостное, будто они взваливают на себя непосильную ношу. Это, мне кажется, каким-то неправильным. Понимаешь, любовь женщины и мужчины может и должна приносить величайшую радость. И радость тела — лишь одна из них.

– Да, я согласен. Мне тоже кажется, что твой отец переусердствовал с Эротом. Нельзя жить, ежедневно угождая лишь одному богу. Так думаю я... И все же, — добавил он, снова глядя в глаза своей возлюбленной, — Эрот — великий бог. Давай ему помолимся.

– Да, Геракл, я думаю, что сейчас — самое время. А ты знаешь, как?

– Нет, но я что-нибудь придумаю.

Они, оба обнаженные, встали на колени друг против друга, и Геракл начал.

– О великий Эрот!... Этой ночью... мы посвящаем друг друга в таинство любви. Да пребудет же твоя сила между нами сегодня и в последующие времена. Дай нам вкусить сладость любви и не вкусить ее горечи... Защити наши тела от болезни... Если же тебе или другим богам будет угодно, чтобы наша любовь имела плод, мы сделаем все, чтобы этот плод вырос в любящего богов человека...

Геракл тихо и медленно произносил на ходу придумываемую им молитву, а, закончив, спросил:

– Ты со всем согласна, Эрато?

Она не могла не согласиться и в ответ сначала легла, широко раскрыв перед ним бедра, а потом прошептала:

– Да. Я чувствую, Эрот услышал тебя, и теперь он где-то рядом с нами. Геракл, хочешь ли ты поговорить еще о чем-то этой ночью?

– Нет. Теперь я знаю достаточно.

– Я тоже. Так что же ты медлишь?

Сказав это, Эрато протянула руки, призывая Геракла в свои объятия. Но Геракл медлил еще немного. Он в последний раз любовался ее девственным телом, которое представилось ему в виде цветника наподобие того, что был в саду у амфитрионова дома в Фивах. Оно было будто бы сплошь покрыто маленькой цветущей травкой, среди которой выдавались два еще не до конца расцветших белых мака и нежная-нежная, блестящая от росной влаги роза. Геракл помнил до конца своих лет этот момент, помнил, как боялся он своим грубым телом примять эти великолепные цветы. Эрот, перед чарами которого не могут устоять даже боги, был действительно где-то рядом: клубы геракловых мускул наполнили, наконец, каждый изгиб юного девичьего тела подобно тому, как заполняют всякую долину клубы облаков, когда Небо в очередной раз оплодотворяет Землю обильным дождем.
Увидев на утро привязанный к жертвеннику пурпурный пояс Эрато, Феспий возрадовался. Еще больше была его радость, когда Геракл не вышел к назначенным сборам на охоту. Встретив его уже вечером, Феспий осведомился, хороша ли ему Эрато и не прислать ли другую дочь. Геракл ответил, что Эрато более, чем хороша, и, если родители не возражают, он будет жить с нею. Услышав это, Феспий попросил Геракла подождать, а сам торопливо зашел в дом и через короткое время вышел, держа в руке платье.

– Вот. Передай Эрато, — сказал он. — Пусть примерит и, если подойдет, пусть встречает тебя в нем каждый день вечером.

Платье было непростым. Это было церемониальное критское платье, которое уже редко можно было встретить в те времена. Оно облегало нижнюю часть тела, оставляя открытой и одновременно поддерживая женскую грудь. Феспий предусмотрительно заготовил по такому платью каждой из дочерей, такое же было у Мегамеды. Богатый кекропиец был в приподнятом настроении. Ему казалось, что жизнь удалась.

Сообщение отредактировал Athenaios - 10.9.2011, 9:26

7.

Как ни сладко было Гераклу делить ложе с дочерью Феспия, через несколько дней он должен был вернуться к охоте, ибо усилия богатого кекропийца и его соседей были все еще безрезультатны. Они ни разу так и не видели льва, хотя пастух Амфитриона сообщал о его нападениях на стадо не единожды с того момента, как Геракл поселился у Феспия.
Случилось так, что уже под вечер того дня, что предшествовал расправе со львом, Феспий проходил по саду, и заметил, что одно из старых деревьев почти полностью засохло. Цветы на нем так и не распустились, и, чтобы на мертвых ветвях не развелись паразиты, их надо было убрать. Феспий попросил Геракла их спилить, что было тут же исполнено.
Срезанное дерево предназначалось огню, но большая ветвь этой оливы приглянулась Гераклу. В одном из изгибов она в точности приходилась ему по руке и расширялась от этого места до ствола без сучков. Геракл отпилил ее, очистил от коры и обстрогал ножом. Немного помахав ею, он решил, что это будет славное оружие против льва и, приспособив к ней ремень, назавтра взял ее с собой на Киферон. Запах свежей оливы напоминал Гераклу и на охоте о запахе тела несравненной Эрато в их первую ночь.

Итак, на следующий день охотники во главе с Феспием снова, как уже несколько месяцев подряд, отправились в горы. Не зная, что еще измыслить для того, чтобы изловить, наконец, льва, они решили перевалить через Киферон и поискать хотя бы в ближайших его отрогах с южной стороны. Вообще говоря, делать этого они не могли, ибо по ту сторону находились пастбища мегарян. Но Феспий рассудил, что ночами высоко в горах еще холодно, и пастухи вряд ли приходят со стадами на такие высоты, а стало быть, появление чужаков вряд ли будет замечено.

Само по себе это уже принесло плоды. Едва только друзья взобрались на главный киферонский хребет и стали смотреть в сторону Мегар, как зоркий глаз Телефа заметил льва спокойно прогуливающимся внизу в ущелье между сосен. Это было, конечно, еще только полдела. Лев был слишком далеко для прямого выстрела. Поэтому кто-то должен был спуститься ниже и найти удобные позиции, а кому— то надлежало пройти на противоположную сторону ущелья и стрелять оттуда.

Геракл оказался среди молодых охотников, которые пошли в обход. Они пересекли ущелье уже позади льва и, пользуясь тем, что шел он медленно, стали его нагонять, одновременно карабкаясь вверх. Достаточно пологий склон позволял это. Наконец, они заняли свои места и просигнализировали Феспию. Теперь все только ждали, когда лев поравняется с ними.

Однако хищник, большой и не лишенный грации, выглядел разморенным. Он был сыт, и едва ли можно было сказать, что он направлялся куда-то конкретно. Он подолгу задерживался на одном месте, обнюхивал вокруг себя траву, а потом продолжал лениво свой шаг в направлении устроенной ему засады. Для Геракла такое промедление было нестерпимо. Он оглядывался туда и сюда, смотрел на Феспия в надежде увидеть какую-нибудь команду, которая помогла бы ускорить дело. Внутри у него все клокотало от досадного бездействия. В итоге он решился действовать на свой страх и риск. Он стал спускаться со своего места, двигаясь навстречу льву. «Геракл, куда ты?» — окликивали его товарищи насколько возможно громко, чтобы не спугнуть жертву, но он просто не обращал внимания. Он решил, что сегодня во что бы то ни стало именно он должен сразить льва.

А лев, между тем, все больше и больше замедлял ход и в конце концов, попив воды из протекавшего внизу небольшого ручья, обнюхав основательно все вокруг себя и, покрутившись на месте, лег и уснул. Феспий был в замешательстве. Положение вещей вышло из-под его контроля. Сначала свой пост покинул Геракл, а теперь еще и зверь повел себя не по плану.

– Что будем делать? — спросил кекропиец у стоявшего рядом с ним Телефа.

– Для всех это далеко, но я могу попробовать выстрелить.

– Одной стрелой не убьешь. Сбежит, и пропало дело.

– Хоть урок ему будет. Может перестанет на стада нападать.

– Ну попробуй.... И где же только носит амфитрионова сына?

Геракл, между тем, притаился в своей новой засаде. Он был очень близко, он видел как дышит грудь хищника, но вот позиция Феспия и Телефа была теперь скрыта от него деревьями. Телеф натянул свой верный лук. Стрела взвилась в воздух. По совпадению одновременно с его выстрелом метнул свой дротик Геракл. Зверь в мгновение взвизгнул, отпрянул в сторону, он был ранен в бедро. Геракл мгновенно бросился за ним, выхватывая дубину. Ужасную картину наблюдали, меж тем, Телеф с Феспием и все соучастники охоты. Стрела, летевшая точно в зверя, теперь должна была поразить Геракла, ибо он стоял на том месте, где еще мгновение назад спал лев. Увидев это, Телеф едва не лишился чувств. Феспий удержал друга, но не имея из-за этого возможности смотреть вниз, стал что-то кричать Гераклу, но ни лев, ни Геракл, разумеется, его не слышали. Они были увлечены противостоянием. Разъяренный хищник бросился на юношу когтями, но Геракл не дрогнул. Всю свою силу он вложил в удар, который пришелся зверю в череп на уровне глаза. Сотрясение, которое произвела оливковая дубина в зверином мозгу, оказалось смертельным. И хотя льву и удалось в прыжке повалить Геракла наземь и расцарапать ему грудь, ранения эти были из разряда тех, что только закаляют характер настоящего воина.

С удивлением для себя Геракл обнаружил потом торчащую в дубине стрелу. Охотники рассказали ему, а заодно Феспию, что видели, как пущенная Телефом стрела воткнулась в дубину в тот момент, когда Геракл только замахивался ею. Стоило дубине и стреле разминуться, Геракл был бы поражен в живот. Телеф, как всегда, бил без промаха.
Распоряжаться телом убитого хищника было предоставлено, разумеется, сыну Алкмены. Он решил, предварительно снявши с него шкуру, сжечь его, посвятив Зевсу. Шкуру он высушил и сохранил.

Вечером у Феспия был устроен пир, героем которого был, конечно же, Геракл. Впрочем, хозяин дома не упустил случая пожурить юнца, что, мол, на войне такое самовольство недопустимо, ибо может оказаться гибельным не только для него самого, но и для всего войска. Телеф на том пиру был особенно погруженным в себя. С ним заговаривали несколько раз разные люди, включая и Феспия, и Геракла. Он пил вино и ел со всеми, но на попытки заговорить только отшучивался, ибо в душе он корил себя. Корил за то, что не понял воли богов, не понял, что он сам лишь ее вещатель, а вот Гераклу надлежит ее исполнять. И когда Геракл на той стороне киферонского ущелья исчез из виду, он, Телеф, конечно, должен был догадаться, что это не спроста. В то же время, он благодарил богов за то, что они исправили его, смертного, ошибку, поставив на пути стрелы дубину и сохранив жизнь будущему герою. Ведь даже окажись в его, Геракла, правой руке не дубина, а меч, исход дела мог бы быть совршенно иным. Телеф стал думать, как бы вразумить мальчишку. Но не так, как это пытался делать Феспий, а заставить его всем сердцем поверить в уготовленное ему бессмертными предназначение. До сих пор ведь у Геракла были лишь косвенные указания на это: рассказы матери, брак с Эрато и теперь вот это чудесное спасение от метко пущенной стрелы, которое, впрочем, можно было рассматривать как всего лишь случайность.

– Геракл, — поймав героя прошедшего дня наедине, обратился к нему Телеф в тот момент, когда охотники решили, наконец, разойтись по домам.

– Да, Телеф. Я видел, ты был грустен и неразговорчив на пиру. Не надо...

– Геракл, мое сожаление не о том, о чем ты думаешь, — перебил не любивший ходить окольными путями прорицатель. — Мне думается, стрела, пущенная мной, связала нас на веки неразрывной связью. Зайди ко мне как-нибудь после захода солнца. Я хочу тебе кое-что показать.

Широко открытые глаза Телефа были полны какой-то светлой тайны. Так показалось по крайней мере Гераклу. Несмотря на то, что Телеф старался никогда не показывать видом своих ощущений, тем не менее, на этот раз что-то его выдавало. Видимо он, много лет ежедневно общавшийся с богами, сам никогда не был настолько причастен творящейся на земле воле бессмертных.

– Хорошо, Телеф, я зайду. Непременно, — ответил Геракл.

– Да, можешь, взять с собой Эрато. Если она, конечно, пожелает.

– Я спрошу ее. Ну, тогда до встречи?

– Доброй ночи, Геракл.

Эрато желала. И даже очень и очень сильно. Она в отличие от Геракла ждала чего-то необыкновенного.

После этого пира жизнь Феспия и его соседей стала возвращаться в нормальное русло. Необходимости ежедневно охотиться больше не было. Все отдыхали от изнурительных и столь неожиданно выпавших на их долю трудов. Геракл залечивал свои раны. Теперь утром можно было вставать несколько позже и, соответственно, позже ложиться спать. Телеф снова, как и раньше, стал разводить по вечерам открытый огонь у себя во дворе. Это было неотъемлемой частью его ритуалов: каждый день на алтаре должен был гореть хотя бы небольшой костер. Но в одну из ночей он решил развести костер побольше, ибо почувствовал, что именно в эту ночь к нему заявится Геракл, и нужно будет больше света. И действительно, едва только стало темнеть, Телеф услышал разговор приближающейся к его скромному уголку молодой пары.

– Ах, Геракл! Ну здравствуй! — поприветствовал его Телеф и пожал ему руку. Тем, кто приходил к нему с просьбой, он всегда пристально заглядывал в глаза, пытаясь понять истинное намерение человека. И хотя, Геракл и Эрато были приглашены им самим, он сделал по привычке то же самое. Геракл смотрел на Телефа своим обычным по-юношески восторженным взглядом. Рука его была холодна.

– Волнуешься? — спросил Телеф.

– Здравствуй, Телеф! Нет, с чего ты взял?

– Ну ладно, проходи, садись на стул.

У костра Телеф заранее приготовил три стула.

– Эрато, приветствую тебя, — сказал он, протянув ей руку. Улыбаться кому бы то ни было было против правил Телефа. Но не улыбнуться такой молодой прелестнице было выше даже его, благословленных богами сил. «Ну что же, как чистая глиняная табличка. Это хорошо,» — подумал он.

– Привет, привет, — отвечала ему Эрато, протягивая руку в ответ. Ее рука была, напротив, несмотря на скрываемое волнение, горяча.

– Я рассчитываю на то, Телеф, что ты не зря оторвал нас от любовного ложа, — строго и вместе с тем игриво продолжала она. Все трое рассмеялись.

– Надеюсь, что нет, — отвечал Телеф, — надеюсь, что то, что ты узнаешь этим вечером о своем супруге, только сильнее свяжет вас. Рад тебя видеть. Садись.

Телеф занял третий стул и очень долго просто смотрел на огонь. Молодые сначала тоже смотрели вместе с ним, потом начали недоуменно переглядываться: ради этого ли позвал их к себе прорицатель? Ощущение было такое, будто Телеф собирался с силами и не мог на что-то решиться.

– Телеф, ты хотел нам показать что-то, не так ли? — спросил Геракл.

– Ах да, подождите немного, — ответил он, резко встал и направился к своему небольшому стоявшему неподалеку дому. На пол пути Телеф вдруг остановился и снова заговорил с гостями.

– Вы знаете, зачем я жгу костер каждый день? — спросил он. Они оба помотали головами в ответ.

– Смотрите, — продолжал он, — языки пламени уносят наверх то, что мы сжигаем, и боги из этого творят нечто новое... А еще, с пламенем наверх лучше уходят и наши мольбы. Так что если хотите помолиться о чем-то в самом деле важном, лучше делать это у огня.

Сказав это, Телеф удалился, а Геракл и Эрато, не размышляя, последовали совету Телефа и молились каждый о своем.

– Геракл, о чем молишься ты? — шепотом спросила Эрато. Геракл тяжело вздохнул и повернулся к ней.

– Я молюсь о том, любимая, чтобы то, что мы узнали сегодня не разлучило нас с тобой. А ты?

– Мой любимый Геракл, — нежно проговорила она. — А я молюсь о том, чтобы это было добрым. Понимаешь, а вдруг ты и вправду сын бога? Тебе ведь тогда будет безумно трудно жить на земле. Я молюсь о том, чтобы тебе избежать трудностей.

– Ну что ты, Эрато...

– Ничего. Мой отец наверняка спрашивал Телефа, а он никогда не ошибается. Ой, смотри...

Геракл обернулся назад. Пока они перешептывались, Телеф вернулся, держа в руке топор. Он подошел к лежащему на земле длинному и толстому стволу спиленного дерева.

– Эрато, подойди ко мне, — подозвал ее Телеф. По телам обоих молодых супругов прошла дрожь.

– Что ты задумал, Телеф? — гневно сказал Геракл, поднимаясь с места.

– Успокойся Геракл, я позвал Эрато, а не тебя. Я не сделаю ей ничего плохого.

Эрато посмотрела на мужа. Тот кивком головы показал ей идти. Он рассчитывал, что сумеет защитить супругу если все же прорицатель решит покуситься на нее. Душа Эрато ушла в пятки.

– Смотрите, — заговорил Телеф, — этот дуб я спилил год назад, но только после того, как спилил, я почувствовал в нем магическую силу. И мне кажется, она до сих пор в нем пребывает. Теперь сделаем вот что. Эрато, возьми топор.

– Я...? — неуверенно спросила она.

– Да. Руби дуб. Так сильно, как сможешь.

– Но я не одета для работы, — отговаривалась Эрато, но Телеф настаивал:

– Это не важно. Руби что есть силы!

Нельзя сказать, что Эрато никогда не пользовалась топором. Напротив, очень часто по осени в саду она разрубала на куски спиленные оливковые ветки, приготовляя их для огня, и ей даже нравилось это занятие. Но сейчас она была перепугана, не готова, топор был с неудобной для нее ручкой, видимо, не хозяйственный, а боевой, и к тому же ей в самом деле мешала неподходящая одежда. Она боялась то и дело, что от натуги расстегнется одна из ее застежек. Поэтому ее удары были чрезвычайно слабы, и, тем не менее, она смогла отколоть от дуба кусочек коры.

– Хорошо. Геракл, теперь ты. Бей так же слабо, как она.

Геракл взял топор, осмотрел его и прошелся кончиком пальца по острию. Топор действительно был боевым с маленьким топорищем и длинной ручкой. Примеряясь к лежавшему на земле дереву, Геракл коснулся коры острием, но тут же вынужден был его отдернуть, ибо почувствовал, будто его поразил зевсов перун, но не настоящий, а маленький, которым бог, видимо, играл в детстве. Рубить дерево боевым топором было еще и несподручно, но выбора не было, и Геракл ударил... слабо, как и просил Телеф. В ответ он сам почувствовал удар, похожий на тот, что испытал при касании, только сильнее, а дерево загудело, словно пустой медный чан. Геракл продолжал рубить с той же силой до тех пор, пока тоже не отколол кусок коры, и тогда Телеф остановил его. Затихающий гуд был хорошо слышен в вечерней тишине еще какое-то время.

После Геракла за топор взялся сам Телеф. Он вкладывал в него всю свою силу, и очень быстро дошел до сердцевины, повелев затем Гераклу сделать то же самое. Юноша посмотрел на Телефа с некоторой опаской, но, стиснув зубы, взялся за дело. Уже после нескольких ударов сильный гуд сменился на подобие рева. Ощущение было такое, что кто-то, заключенный внутри ствола, кричит от боли. Несчастная Эрато зажмурилась и закрыла уши. Вдруг из-под гераклова топора полетели искры. Сам он зашатался и упал без чувств.

Очнулся Геракл лишь наутро в доме прорицателя. Он сам, заснувшая рядом в молитвах над ним Эрато и Телеф — только эти трое знали теперь достоверно, насколько Геракл отличается от простых смертных.

Сообщение отредактировал Athenaios - 10.9.2011, 9:42

Размеренная жизнь во владениях Феспия начинала, между тем, наскучивать Гераклу. Ему казалось, он забывал, как держать в руке оружие, терял столь необходимое в бою ощущение своего тела. Он всерьез подумывал уже о том, чтобы вернуться в Фивы, но, конечно, не одному, а с любимой Эрато, и продолжить там свои воинские упражнения. Каждый раз, однако, он откладывал переезд, ибо не мог предугадать, как посмотрит на это столь радушно принявший его и рассчитывающий на него Феспий. Да и вообще, что-то пока держало его в этих не столь далеких от дома краях.

Все-таки однажды Геракл решил для себя, что возвращается домой. Но прежде, нежели он покинет Феспия, он хотел осмотреть округу и, прежде всего, горы на западе. А еще важнее для него было увидеть Копаиду и Орхомен. Это были враждебные территории, на которых он никогда не был, но с отрогов Геликона, начинавшихся в непосредственной близости от феспиевых владений, они должны были хорошо просматриваться.

И вот тогда Геракл направился к Телефу и попросил сопроводить его в горы. Телеф согласился отвести юношу на ближайшую вершину, но, сославшись на какую-то работу, сказал, что долго по горам гулять не может. Они сели на коней и поскакали к ближайшему отрогу, обогнули его со стороны равнины и спешились у ложбинки, по которой шла очень удобная тропа, прослеживающаяся почти до самой безлесой вершины.

– Ну вот, Геракл, ваш грозный соперник, Орхомен, — сказал Телеф, когда они оказались наверху.

– А это что? — удивленно спросил Геракл. Орхомен стоял будто бы на острове. Такого обилия воды внизу Геракл не ожидал увидеть.

– Да, так случается иногда весной, когда Кефис несет с гор потоки талой воды. Копаида разливается. Еще я слышал, что часто засоряется сток из Копаиды и тогда происходит то, что мы наблюдаем сейчас: город едва не затопляет.

– А куда же ведет этот сток, Телеф?

– А ты разве не знаешь? На вашу сторону, в озеро. Орхоменцы пробили его, потому что без него им вообще было трудно, но, видно, он недостаточно широк.

– Хм... Ну потому и засоряется...

Геракл продолжал рассматривать разлившееся озеро, будто пытаясь во всех деталях запомнить пейзаж.

– Послушай Телеф, — спросил он снова, — а как же орхоменцы путешествуют на юг если разливается Копаида?

– Там есть тропа, которая идет выше большой дороги у подножия Лафистиона. Мне доводилось там ездить. Узкая очень. Две повозки вряд ли смогут разминуться, но если кому очень надо, тот пройдет. А дальше, после Галиарта, можно либо спуститься на вашу равнину, либо идти мимо нас.

– Любопытно...

– Ладно, Геракл, я привел тебя, куда ты хотел. Ты ведь еще остаешься гулять тут?

– Да, хочу попробовать спуститься к озеру.

– Попробуй. А я..., ты знаешь, я пойду.

Телеф смотрел на Геракла так, словно надолго прощался с ним. На его глазах наворачивались слезы.

– Что случилось, Телеф? Я же вернусь, — в недоумении спросил Геракл.

– Послушай, Геракл, я хочу, чтобы ты хорошо запомнил то, что я тебе сейчас скажу. Твои родители тебя не обманывали: ты — сын Зевса, и тебе предстоят великие свершения.

– Телеф, друг, я день ото дня получаю новые и новые подтверждения этого. Но я не понимаю, что я должен сделать?

– Ты узнаешь... скоро. Я же вижу пока только начало твоего пути, а конец от меня скрыт.

– Что же, что же будет? Ради богов поведай мне!

– Нет, мне нельзя, — ответил Телеф и продолжил. — Ты попрощался с Эрато?

– Ну... я сказал, что, вероятно, прийду только к ужину. Телеф, скажи мне, что происходит? Я умру? — волновался Геракл.

– Нет-нет, у тебя все будет хорошо. А об Эрато я позабочусь, можешь мне поверить.

– Я верю, но...

– Прощай Геракл, — сказал Телеф и протянул ему руку. — Помни, для тебя вся земля будет полна чудес, и вот эти горы в том числе. Начни, наконец, относиться к этим чудесам серьезно.

– Да, ты прав, Телеф, но... все это так странно, — проговорил Геракл, протягивая руку в ответ.

– Странно? Ты еще удивляешься странностям? Сколько произошло их с тобой за последнюю неделю.

– Ну так что, Телеф, до вечера? — неуверенно спросил Геракл.

– Прощай, мой друг.

– Прощай, — еле слышно ответил Геракл, при этом тяжело и глубоко вздохнув.

Телеф уходил в направлении дома на восток, уходил, не оборачиваясь. Он едва не плакал от счастья. Геракл же был в недоумении. У него были большие планы на этот день, но силы как будто покинули его. Он не мог собраться с мыслями, чтобы пойти туда, куда изначально хотел. «И что могут означать слова Телефа? — думал Геракл, опершись на оказавшийся рядом большой камень и медленно сползая вниз, — Если он говорит, что я не умру, что же может помешать мне вернуться назад к Эрато? Он прощался со мной так, будто мы никогда не увидимся. Но еще он сказал, что вся земля, включая эти горы, полна чудес. Может в этом разгадка?» Настроение Телефа показалось ему слишком определенным. Он понимал, что вернуться к Феспию ему не суждено, но не мог пока принять этого сердцем. Он еще не тосковал по Эрато, он обдумывал способы связаться с ней оттуда, где он окажется в скором времени. Но где? Этого он не знал, этого не сказал ему Телеф. Этот вещий муж обещал о ней позаботиться, но как и почему, если он, Геракл, останется жить? Пусть и далеко. Неужто не плавают во все концы мира корабли? Неужто нельзя преодолеть нескольких недель в пути на коне? Эрато была, кстати, превосходной наездницей.

Такие мысли роились в геракловой голове, когда, погруженный в себя, он сидел на вершине одного из отрогов Геликона. Что стало с ним дальше, он сам не мог толком в последствии объяснить. Он предполагал, что впал в сон, но тут же сам высказывал сомнение: слишком отчетливо он помнил то, что произошло с ним. А началось все с того, что в том направлении, куда ушел Телеф, на глазах у Геракла словно из воздуха соткалось белое облачко. Оно приближалось и спускалось к земле и, когда оно оказалось на краю склона, Геракл разглядел в нем белую колесницу, которой управлял некто в плаще и капюшоне. Лицо возницы разглядеть было крайне трудно. Поравнявшись с Гераклом, кони остановились, и испод капюшона раздался бойкий девичий голос: «Привет тебе, Геракл! Не хочешь ли ты стать рядом со мною?» Ни тени сомнения, ни законного вопроса «кто ты и откуда знаешь мое имя?», ни размышления о том как тут, на вершине горы могла оказаться колесница, ничего этого не пришло Гераклу на ум. Промолчав в ответ, он стал рядом с девой. Кони резво понесли их двоих. Наблюдая как пролетают мимо деревья, горы и облака, юный герой не заметил, что копыта уже вовсе не бьют земную твердь, а рассекают воздух.

– А мы уже летим. Не страшно? — спросила дева.

– Нет, напротив, это великолепно! Я не летал никогда раньше, — ответил Геракл. Полет был и в самом деле очень мякгим и совершенно бесшумным.

– Смотри, ты ведь хотел видеть Орхомен. Он сейчас под нами.

Под ними действительно был окруженный водой Орхомен. Геракл рассмотрел тропу, о которой говорил ему Телеф. Городские стены, башни, размещение караулов — все было открыто как на ладони. Даже число жителей и воинов можно было легко подсчитать по домам.

– Послушай, а нас не видят там, внизу? — спросил Геракл.

– Ну как ты сам думаешь? Если бы нас видели, они стали бы толпиться и в изумлении показывать пальцами.

– Эта твоя колесница — незаменимая на войне вещь: можно наблюдать, что происходит во вражеском лагере и оставаться незамеченным. Как тебе это удается?

Дева не отвечала. Это заставило Геракла отвлечься от разведывания военных секретов и повернуть голову к ней. Она, меж тем, совершенно преобразилась. Вместо плаща с капюшоном на ней был сияющий, натертый до блеска доспех и шлем. К дальней от него правой руке ремнями был жестко притянут небольшой щит. Дева словно почувствовала на себе взгляд юного героя и повернулась к нему. Черт ее лица Геракл не мог передать никаких. О внешности ее он говорил три вещи: во-первых, что возрастом она была примерно как Эрато, во-вторых, он запомнил, что она почти всегда ему улыбалась, и, в-третьих, что врезалось в его память на всю жизнь, это ощущение небесной синевы в ее глазах.

– Ну что, узнал меня? — спросила она его.

– Кажется, я начинаю понимать...

– Да-да, Геракл, это обо мне рассказывала тебе мать.

– Так значит, ты — в самом деле, богиня?

– Да. Ты удивлен?

– Нет, просто и про меня говорят, что я сын бога.

– Это люди так говорят, потому что так им проще понять. Не отказывайся от этого, но и злоупотреблять этим тоже не на надо. На самом деле ты рожден, конечно, от семени Амфитриона, но Зевс при помощи других богов задолго до твоего рождения готовил твое тело и твою душу, чтобы вместе они могли исполнить то, что эти боги от тебя хотят.

– О богиня, я уже слышал сегодня, что мне предстоят великие свершения. Но быть может ты мне расскажешь, в чем они будут состоять? Правильно ли я делаю, что готовлюсь быть воином?

– О, мой Геракл! Я могла бы тебе многое сказать, но не буду. Я тебя затем и посадила в свою колесницу, чтобы ты сам понял, чем должна быть твоя жизнь. Я многое покажу тебе сегодня. Если из этого ты сделаешь правильный вывод, значит Зевс и другие боги трудились над тобой не зря, и нам стоит и дальше помогать тебе.

– А что, боги могут и ошибиться?

– Как тебе сказать, Геракл...? Нам, светлым богам, противостоят темные силы. Мы, конечно, не ошибаемся, но наши противники могут мешать нам, как незаметно для нас, так и открыто. Так что, не исключено, что и тебе они могли внедрить в душу или тело какой-нибудь изъян, который мы не заметили. Это мы и проверим сегодня.

– Послушай, но если ты говоришь, что ты — богиня, почему у нас нет твоих храмов и жертвенников?

– Посмотри на меня, Геракл. Я еще очень молода. Еще очень мало людей меня знает. Но я полна сил, и, надеюсь, через столетия многих своих богов вы забудете и будете почитать меня. Ведь я — душа вашего народа. Я знаю каждого из вас, в каждом принимаю участие. Но тебе первому я открою свое имя. Зовут меня Афиной. Если тебе доведется жить на земле еще раз через века ты не поверишь, узнав, сколь славным стало между людей это имя.

«Столетия..., — размышлял Геракл, — хорошо же так думать, Афина, когда ты бог, и впереди у тебя целая вечность.»

Пока они летели, картина вокруг них сильно переменилась. Кругом потемнело. Солнце перестало быть похожим само на себя. Казалось, что оно светило через очень плотные лиловые облака. Земля отражала и, казалось, даже несколько усиливала это лиловое свечение.

– Афина, а куда мы летим? — спросил Геракл. Перемена пейзажа тревожила его.

– В Аид, в царство мертвых, — ответила богиня, улыбаясь точно такой же лучезарной улыбкой, с которой она говорила и обо всем остальном.

– Так значит, я, все-таки, умру?

– Нет. Кто входит в Аид со мной, тех я не бросаю. Всех без исключения возвращаю обратно. Поверь, Геракл, это особая честь.

В чем состояла эта особая честь, понять было трудно на первый взгляд. Земля, простиравшаяся внизу под колесницей, была безлика. Не было полей, только луга с ровной, всюду одинаковой травой, на которых паслись стада каких-то неизвестных Гераклу животных. Деревья были редки, горы по большей части голы, без снежных пиков. Кое-где склоны заросли колючим непролазным кустарником. Нигде не было видно ни цветов, ни их зачатков. Цвета были очень скудны. Было непонятно, вызвано ли это скудостью окраски предметов или тусклым светом. Наконец, появилось некоторое подобие города. Стены, дома, все было как на земле. Однообразно одетые люди сновали туда и сюда.

– Смотри, Геракл, это — вечное страдалище, Аид, — сказала Афина. — Ты, должно быть, слышал о нем.

– Да слышал, но мне никто не мог никогда толком объяснить, отчего же страдают люди в Аиде?

– Большинство — от уныния. Унылая земля, унылая невольничья работа каждый день, однообразие и отсутствие всякой возможности к бегству. Их доля и вправду ужасна, Геракл. Но некоторых преследует совершенно особая кара. Как вот этого мальчика, например.

Глядя на Геракла, богиня продолжала столь же безоблачно улыбаться, но, направляя взгляд вниз, она всем своим существом проникалась болью этих несчастных. Их боль была и ее болью, это Геракл тоже ощутил всей душою. В нем самом не было и толики ее сопереживания.

Афина указала на некоего человека внизу. Ростом и комплекцией он действительно походил на мальчика. Его отличали густые и вьющиеся темные волосы. Довольно далеко за городской стеною его одолевали семеро разъяренных стражников. Он боролся с ними, как мог, защищался, убегал, звал на помощь.

– Чего они хотят от него? — спросил Геракл.

– Он, Геракл, был как ты. Зовут его Загрей. Мы тоже долго готовили его. Только было это давно. Я была тогда еще совсем маленькой девочкой. Он родился на Крите, в царском доме. Теперь он не хочет быть рабом, а эти стражники, напротив, хотят поработить его волю.

– Но ты — богиня, разве ты не можешь помочь ему?

– Я помогаю ему с первого дня, как он оказался в Аиде. Вот смотри.

Афина отдала поводья Гераклу и подняла руку вверх. Луч света, белого, как привычный земной день, простерся в направлении Загрея от ее ладони. Было видно, что от этого луча мальчик сразу почувствовал в себе прилив сил. Несколькими ударами он уложил стражников и пустился бежать.

– Отсюда нет выхода. Куда же он?

– В город. Собирать людей на борьбу со стражниками. Только это бесполезно.

– Афина, то, что ты говоришь, удивительно для меня. Если вы, всемогущие боги так печетесь о нас, людях, почему же не прекратите эти страдания?

– Геракл, ты не думай, эти стражники — отнюдь не робкого десятка. Если мы захотим забрать отсюда кого-либо из людей и поднять к нам, их набежит целое войско. А людей много. За раз нашими общими усилиями мы сможем поднять две-три души, не больше. И потом в течение долгого времени мы будем бессильны, понимаешь? Мы и так делаем все возможное. Посмотри вот туда, например. Это моя старшая сестра, Персефона.

В той стороне, куда указывала Афина будто всходило солнце, но не то тусклое, что всходило всегда на аидовом небосклоне, нет. Этот рассвет напоминал Гераклу земной, но только без зари. Когда светило, наконец, показалось, стало ясно, что висит оно не высоко в небе, а на вполне ощущаемой высоте. Но свет его был не желтым, как у солнца, а белым и даже с голубым отливом. Когда светило приблизилось, в нем можно было рассмотреть женственную фигуру Персефоны, окруженную светящимся шаром. Великие божественные сестры приветствовали друг друга, обменявшись лучами.

По сравнению с настоящим солнцем свет Персефоны был, конечно, много слабей: его едва хватало, чтобы осчастливить жителей одного местного города. Но и это было уже очень и очень немало. Она влекла к себе людей с непреодолимой силой. Люди следовали за ее движением, пока стражники позволяли им, падали перед ней ниц.

– Афина, это поразительно! Мне тоже хочется ей молиться, — восторженно проговорил Геракл.

– И не напрасно, мой юный друг. Она заслуживает этого.

– Но расскажи мне про нее. Как она стала такой могущественной, что может явно и беспрепятственно входить в Аид? Ведь даже ты этого не можешь.

– Я могу, Геракл, но мне назначено иное. Я забочусь больше о тех, кто живет на земле, а она о мертвых, о тех, что в Аиде. А случилось это вот как. Она была нареченной Зевсу невестой. Но царь Аида похитил ее с небесных высот и пленил. Вслед за ней попал в плен и Загрей, в которого она вложила столько сил и труда.

Геракл едва ли слушал в пол уха. Его завораживал триумф Персефоны над этой безликою землею. В ней, казалось, было собрано все: и красота всей земной природы, и та любовь, которой он любил Эрато, и уют родного дома, стены родного города, заботливая рука матери и строгий наказ отца, и что-то еще, чего он, силясь, не мог понять. Он не мог понять, кто и как мог пленить столь великое и сильное существо, но он не мог не оценить, насколько важным было явление Персефоны пленникам этого бесприютного мира. Афина читала его мысли.

— Да, Геракл, бывает и так. Я говорила тебе, что стражники в Аиде отнюдь не робкого десятка. Но и сестра моя, и я сама, и Зевс теперь не те, что были раньше. Мы стали много сильнее. Мы ведь тоже все воины и, как и тебе, нам нужно упражняться, чтобы одолевать врагов. Мы немало потрудились, мы вели борьбу с царем Аида, и он вынужден был нам уступить: Персефона стала проводить в Аиде лишь треть года, а остальное время — жить на небесах. Мы могли бы и полностью освободить ее, чтобы она воссоединилась с Зевсом, но она решила иначе, Геракл.

– Почему?

– Потому что приняла ближе к сердцу страдания узников Аида. Мало-помалу, мы сделали так, что она спускается сюда, как и раньше, на треть года, но не для того, чтобы быть пленницей, а чтобы одарять этих несчастных своим светом. Возвращаясь же к нам на небеса, она копит силы для нового спуска.

– Так что же, Афина, они все останутся навсегда в Аиде? — спросил Геракл, очертя рукой горизонт.

– Увы, Геракл, мне и самой грустно сознавать это. Большинство из них еще очень и очень долго не увидит света. Некоторых, например, Загрея, мы поднимем очень скоро, кого позже, кого раньше. Но большинство останется. Понимаешь, Геракл, боги еще очень и очень слабы. Нам требуется время. Впрочем, надежда есть. Потому что... тебе наверное это трудно представить, но и над нами, над тобой, над Зевсом тоже есть боги. И они как раз готовят то, о чем ты говоришь — избавление людей от вечных страданий. Но это должно произойти сразу всюду, по всей земле, а потому нескоро. Поэтому мы рады уже тому, что среди нас нашлась столь отважная Персефона, которая не бросает заключенных в этом лиловом царстве, а поддерживает в них надежду. Даже сам Зевс, хотя и долго грустил, принял ее выбор.

Договаривая это, Афина уже гнала коней дальше, а Геракл провожал взглядом удаляющуюся ее сестру.

– Я не хочу долго задерживать тебя в Аиде, но я должна тебя здесь познакомить еще кое с кем, — сказала она.

Недалеко от города было нечто, что Геракл издалека принял за озеро. Это была черная гладкая и ровная поверхность неправильной формы. Чернота ее была поразительной. Ее не менял даже свет Персефоны. Когда Афина подвела колесницу ближе, Геракл сразу понял, что ошибся: вода не могла быть такой спокойной.

– Сейчас, Геракл, — сказала Афина, — я покажу тебе твою главную противницу. Когда силы тьмы поняли, что им не воспрепятствовать твоему появлению на свет, они поручили ей следить за тобой и по возможности вредить. Люди наверняка будут звать ее по имени новой невесты Зевса, Геры, ибо они будут думать, что ты — его внебрачный сын. Но Гера — тоже моя сестра и, разумеется, никогда не была и не будет причастна к твоим бедам. Смотри, я выеду на середину этой дыры. А ты постарайся всмотреться туда.
Довольно долго в дыре не было видно ничего кроме черноты. Но затем, когда глаза Геракла привыкли, ему показалось, будто там, на дне, он видит два закрытых глаза. И как только он это понял, глаза раскрылись. Эти глаза, как и глаза Афины, были незабываемы. Вспоминая увиденное, Геракл потом сравнивал их. Он рассказывал, что и те, и другие глаза бездонны: когда смотришь в них все вокруг перестает существовать. Погружаясь в глаза Афины, видишь блаженство безоблачного синего неба, из которого не хочется возвращаться в вещный мир. Погружаясь же в эти глаза, что он увидел впервые на дне аидовой дыры, видишь вокруг себя только тьму и в тревоге жадно ищешь, за что бы зацепиться взгляду. Спасло же Геракла по его собственному мнению то, что где-то в уголке этой тьмы он разглядел женскую фигуру со змеями на голове. Его проняла дрожь, он едва сдержал испуганный крик, — она ведь была похожа на горгон, о которых со слов Персея, рассказывал ему отец. Чтобы избавиться от ее вида, мало было просто закрыть глаза, надо было отвести от этой страшной дыры взгляд.

– Ну вот, теперь ты знаешь, кого тебе остерегаться, Геракл, — с улыбкой сказала ему Афина. — Мы сделаем все, чтобы уберечь тебя от ее козней, но она в самом деле очень и очень сильна.

Афина уже правила колесницу прочь от этого страшного места к их последней остановке в мрачном Аиде.

На этот раз летели они сравнительно долго, так что тусклое солнце успело за время полета заметно сдвинуться. Под ними пролетали многочисленные земли, столь же безликие. Но где-то на полпути Геракл узрел внизу темно-багровую волнующуюся гладь, море. Местное море представляло собой жуткое зрелище. Если земля была просто унылой и неприютной, то от созерцания моря у Геракла шли мурашки по всему телу. Конечно, как будущий воин он готовил себя к тому, чтобы не быть восприимчивым к виду крови. Однако, проливать кровь в таких количествах, в которых она была в здешних морях, едва ли хоть один земной воин был готов. Афина вела колесницу высоко над морем, но тем не менее, Геракл мог разглядеть и некоторых его обитателей: огромных, похожих на китов зубастых чудищ. Ныряя и выныривая, они поднимали в воздух жуткие темно-багровые брызги.

Ближе к концу пути впереди стали появляться горы. По высоте они не шли ни в какое сравнение ни со знакомым Гераклу Геликоном, ни даже с Парнасом. Но если Парнас и Геликон радовали глаз и возвышали душу, то от этих чернеющих пиков, как и от моря, веяло жутью. Когда пики приблизились к ужасному виду присоединился еще и исходивший откуда-то из глубины массива гул. Приблизившись еще, можно было различить новые, не менее неприятные звуки. Сначала это был не то стон, не то крик, переходящий временами почти в звериный рев. В нем были слышны какие-то человеческие нотки, но страдание этого несчастного было, видимо, так велико, что заставляло его голосить зверем. Ор этот был настолько силен, что заглушал собою металлический лязг, который стал слышен, когда Геракл и Афина полетели уже горными ущельями. По ущельям к морю струилась та же багровая жидкость, и Геракл цепенел при мысли о том, что творится в том месте, откуда исходят страшные звуки. Он двумя руками вцепился в борт колесницы.

– Тебе страшно? — спросила Афина.

– Да, есть немного, — ответил Геракл.

– Не бойся, это просто один из титанов.

– Титанов?

– Да, тех, кого по вашим преданиям запер в Аиде Зевс.

– Ты хочешь сказать, он этого не делал?

– Да что ты... Имени Зевса еще в помине не было, когда эти несчастные, соблазненные силами тьмы, пали в бездну. А этот, которого мы увидим сейчас, был, должно быть, у них жрецом.

– Почему ты так думаешь?

– Он способен видеть меня, когда я здесь, и все понимает. Он знает больше об остальных о богах, потому стражники и отвели его в такую даль, что к нему не приходит даже Персефона.

Между тем, гул нарастал. Очень быстро стало понятно, что ощущение того, что горы вокруг сотрясаются — отнюдь не кажимость. Геракл увидел одну скалу, которая по-настоящему с неимоверным скрежетом дергалась в разные стороны. От нее же исходил и лязг цепей. То, что это были именно цепи, Геракл увидел, когда они облетели эту неистовую скалу с противоположной стороны. Но неистовой была вовсе не скала, а прикованный к ней цепью необыкновенной величины и силы практически нагой человек, мужчина. Вид его был ужасен: голова его и лицо заросли волосами так, что лица вовсе нельзя было разглядеть. По его ногам, видимо, со спины текла кровь. Вокруг оков его конечности были разодраны в мясо. Несмотря на боль, он ежесекундно рвал цепи с такой силой, что скала приходила в движение. Завидев колесницу Афины, он застенал вдвое сильнее, вдвое сильнее заметался. Было видно, что всем вожделением своей страждущей души он устремлялся к богине.

– Вот видишь, Геракл, он заметил нас.

– Вижу, Афина. Так ты хочешь сказать, что он светел?

– Да. Он светлее тысяч вместе взятых покорных узников Аида. Мы, боги, видим душу. Так что можешь мне поверить: освободившись, он будет велик.

– Хорошо, я верю. Но ты скажешь, что и ему вы, боги, не в силах сейчас помочь?

– Сейчас, увы, нет.

– Афина, но когда же, когда же станет возможным помочь этим страдальцам?

– Подожди, Геракл, дай мне время. Сегодня тебе все должно стать понятно.

Афина поворачивала коней. Она знала, как нелегко человеку смотреть на подобное.

– Кстати, как зовут его? — спросил Геракл.

– Прометей.

За скалой, к которой приспешники темных сил приковали Прометея, горы шли на спад и взору открывалась покрытая туманом равнина. Она была единственной безмолвной и безучастной зрительницей его титанических мук. Одиночество в страдании — это по мнению Геракла превышало его муки над суммою мук множества простых невольников.
Кони уносили колесницу в туман, в котором постепенно растворялся и силуэт Прометея, и контуры скал. Обернувшись назад, Геракл провожал удаляющегося титана взглядом. Он почувствовал, что им надлежит еще встретиться. Еще, вслушиваясь в затихающие стоны Прометея, он уловил в них сходство с тем ревом, что исходил из того дубового ствола, который несколько дней назад дал ему рубить Телеф. Выходило, что Геракл, сам того не зная, причинял ему еще дополнительные страдания и что это он, Прометей, поверг за это Геракла с ног. Как тот дуб был связан с этим уголком Аида, этого юный герой, конечно никак в толк взять не мог. Афина в сердцах кивала Гераклу головой.

Вскоре туман начал как будто рассеиваться. Светлело. Казалось, что сквозь него пробивалось настоящее земное солнце, по которому Геракл, не проведя и дня в Аиде, уже успел соскучиться. Оказалось, что они летят над лесом, прямо над верхушками деревьев. Наконец, туман совсем растворился, и на деревьях показалась молодая листва и крупные капли росы. Лес был прозрачен и весело искрился выступившей влагой. Но то, что лес этот не простой, Гераклу стало ясно, когда Афина решила снижаться. Ему казалось, что колесница вот-вот разобьется о приближающиеся стволы, но произошло удивительное: деревья расступились и открыли им дорогу, причем настолько ровную, что совершенно не было ощущения, что они едут, больше было похоже на то, что колесница все еще продолжает лететь.

Открывшаяся дорога вела через поля к лежащему у морского берега поселению. Городом назвать его Геракл никак не мог, ибо вокруг домов не было стены. Афина объяснила ему, что в стенах тут нет надобности, поскольку войны не бывает. Оказавшись между домов, они вынуждены были замедлиться. Афину здесь многие знали. Кто просто здоровался, кто преклонял колена, но все без исключения сопровождали колесницу восторженным взглядом. Чувствовалось, что по городу едет почитаемая богиня.

Увидев на улице одну, как показалось Гераклу, средних лет пару, Афина еще больше замедлила ход. Эта пара отличалась от прочих тем, что, конечно, поприветствовав Афину, больше интереса, нежели к ней, она проявила к Гераклу. Глядя на него, они о чем-то перешептывались и улыбались ему. Это не могло не броситься в глаза самому юному герою. Они сопровождали колесницу взглядом уже когда та миновала их.

– Постой, Афина, — сказал Геракл, — останови. Эти люди явно хотят поговорить со мной. Это можно?

– Да, конечно, можно.

Геракл спрыгнул с колесницы и направился к ним.

– Посмотри, он идет к нам. Неужели узнал? Не может быть... — шептала мужу жена и продолжала, — На кого же он все-таки похож?

Ответить муж не успел, ибо Геракл был уже рядом.

– Здравствуй юноша! — обратился к нему муж, — Мы вот смотрим на тебя с женой и не можем понять, тот ли ты, за кого мы тебя принимаем или нет. Как зовут тебя?

– Геракл, — ответил он.

– Вот видишь, Андромеда, значит мы не ошиблись.

«Андромеда? — промелькнуло в голове у Геракла, — А мужчина неужто Персей?»

– Ты нас, конечно, не помнишь, — продолжал мужчина. — Я умер, когда тебе еще года не было...

– А меня ты можешь помнить, — перебила женщина, — я нянчила тебя до четырех лет. Хотя, силы были конечно уже не те.

Сколько ни силился Геракл, вспомнить лица Андромеды он не мог. Такой молодой он не видел ее никогда.

– Теперь я понимаю, — отвечал Геракл. Он едва мог поверить в происходящее. Слезы выступили у него на глазах. Он обнялся поочередно с Персеем и Андромедой. На удивление, тела их были совершенно осязаемы и излучали родное тепло.

– Как видишь, Геракл, мы и после смерти прекрасно себя чувствуем, и так же любим друг друга, как и на земле. Так что, неправду говорят, что всем надлежит страдать в Аиде. Очень отрадно видеть тебя в колеснице с Афиной. Она — величайшая богиня, Геракл. А я ведь знал, что ты будешь не простым юношей еще до того, как ты родился. Только вот, когда стало ясно, что ты не получишь тиринфский трон, я так разволновался, что пришлось побыть здесь какое-то время одному без Андромеды, — говорил, смеясь, Персей, приобнимая при этом свою тоже сияющую от счастья супругу. — Но теперь я вижу, что у тебя все хорошо. Ты надолго у нас?

– Да, видимо, нет. До темноты я должен вернуться к себе, но я не знаю, что еще Афина хочет мне показать.

– Ну, ей виднее конечно. Внимательно смотри все. Тогда мы не будем тебя задерживать. Беги к ней.

– Да, Персей, я думаю, мне надо торопиться, но хочу спросить тебя прежде. Зачем тебе это? — Геракл указывал на висящий на поясе у Персея меч, — Афина говорила мне, что здесь не бывает войны.

– Ты, должно быть, не так ее понял, Геракл — отвечал Персей. — Ты наверное спросил ее, почему у здешних городов нет стен.

– Да. И она сказала, что здесь не бывает войны, от которой стены могли бы защитить.

– Но это не значит, что не бывает никакой другой войны. Да, города не воюют здесь друг с другом, но если случиться прийти сюда стражникам из Аида, построенные из камня стены едва ли помогут.

– А меч? Поможет?

– Тоже не сильно. Но боевой дух, который воспитывается в упражнениях с мечом — вот что по-настоящему важно. Поэтому все мужчины и так же не малое число женщин носят здесь меч. Ну все, Геракл, беги. Поцелуй от меня Алкмену. Она была моей любимой внучкой.

– И отца не забудь, — сказала Андромеда. — Он — тоже наш внук. И еще, Геракл, возвращайся как можно скорее в Фивы. Мать очень волнуется о тебе, хотя дед и дал ей знать о том, что ты жив и здоров.

Персей игриво подмигнул Гераклу одним глазом.

– Да, Геракл, — подхватил он, — к тому же, тебе скоро предстоят там дела.

– Хорошо-хорошо. Ну, счастливо вам!

Они втроем обнялись на прощание. Геракл со всех ног побежал к колеснице, но на полпути вспомнил еще об одном важном вопросе. Спешно развернувшись, он крикнул вслед Персею и Андромеде:

– Эй постойте! А Эрато? Что мне делать с нею?

Мудрая Андромеда отвечала что-то невнятное, Геракл переспрашивал, но тщетно. Пара удалялась от него по своим делам, а сзади его уже звала Афина. Геракл снова запрыгнул в колесницу, и они двинулись дальше по городу. Мимо него медленно проплыл рынок, где он заметил множество оружия и еще больше других весьма причудливых предметов, например, удивительной красоты посуду. Он понимал, что хорошо бы уделить этому городу больше внимания, ибо помимо рынка, еще крайне интересным оказался порт, где стояли корабли, казавшиеся ему в отличие от привычных деревянных живыми. Однако, он был занят обдумыванием этой незабываемой встречи. Впрочем, ни одну из встреч, устроенных ему Афиной, он так и не смог забыть, как этого ему порой ни хотелось в трудную минуту жизни.

На него нахлынули сомнения относительно Эрато. Почему Андромеда отвечала ему про нее так неотчетливо? Ведь он прекрасно ее слышал, но говорила она будто на другом языке. Многие из слов он угадывал — именно что угадывал, — а многих и вовсе не слышал никогда в жизни. Он хотел было спросить об этом у Афины, но сообразил, что это — наверняка часть испытания. Богиня снова с радостью вторила ему в сердцах.

От порта этого небесного города их путь уходил ввысь. Уходил он настолько резко, что Геракл едва ли не висел на поручне. Наконец, земное притяжение стало ослабевать, и вверху показались два огромных духа. Тела их состояли словно из огромного количества струящихся и блестящих на ярком свету пузырьков. Незаметно колесница оказалась посреди воды. Лошади неслись словно по проложенной в море прозрачной трубе. Духи неторопливо гребли своими мощными плавниками и величественно плыли впереди, указывая Афине дорогу. Наконец, пройдя изрядную толщу воды, колесница снова оказалась в воздухе. Богиня благодарственно махнула рукой водным великанам, и они нырнули, снова погрузившись в свою родную стихию.

Геракл осматривался в этом новом для себя мире. Он взглянул на небо, которое было здесь безоблачным, затем переглянулся с Афиной. Да-да, это была та самая синева, одна и та же в ее глазах и в этом небе. С земною синевой ее было никак не перепутать. Море внизу было спокойным и только игриво время от времени плескалось сверкающей на солнце волной. Суша... наконец-то и она появлялась впереди с великолепными прибрежными городами. Навстречу им стали попадаться люди. Они здесь летали точь-в-точь, как Афина. Кто сами, кто на лошадях, кто на колесницах преодолевали они путь от одного города к другому. Но еще больше людей путешествовали по воде верхом на морских духах, подобных тем, что еще недавно сопровождали Афину и Геракла в этот мир.

Если о том городе, где ему повстречались Персей и Андромеда, Геракл еще что-то рассказывал, то об этих городах он наотрез отказывался говорить что-либо. Он говорил, что если бы даже он попытался что-то передать, это не имело бы никакого смысла, ибо слов, способных выразить то великолепие нет в человеческом языке. Единственное, что он говорил, что видел, как с небесных высот в один из городов спускался кто-то могучий и великий.

Еще он передавал то, что поведала ему об этих городах Афина. А она говорила ему, что эти города на берегу моря — часть огромной небесной страны под названием Эанна. В Эанну, в эту ее часть, поднимаются после смерти те, кто на земле жил во владениях финикийцев. Правят в этой небесной стране братья Зевса и ее, Афины, сестры. Вообще, Афина сказала, что и она сама, и Зевс и другие боги многому учатся у правителей Эанны, например, взаимодействию с морскими духами. Что же казалось Гераклу наиболее странным, это то, что Афина говорила о том, что Эанна рано или поздно оторвется от своих владений на земле, и вот тогда, именно их, ахейцев небесная страна должна взять эти владения под свою опеку. К этому времени она должна быть достаточно сильной и могущественной, чтобы успешно исполнять эту роль. И все время, из раза в раз она повторяла, что небесные страны в отличие от земных друг другу не враги, что общий враг всех небесных стран в Аиде и даже под ним.

В ответ же на вопрос Геракла, можно ли увидеть их, ахейцев небесную страну, Афина развернула колесницу вспять, и через некоторое время им открылся вид на неисчислимое множество больших и малых островов, разбросанных в море вблизи большой земли. Но на удивление Геракла и острова, и эта земля были заселены лишь пресноводными духами: человеческой души на них не было ни одной.

– Что же это, Афина? — спросил Геракл. — Почему здесь нет людей?

– Потому что, Геракл, нам нужен кто-то, кто возьмется строить первый город. Тогда сюда потянутся и другие, и страна начнет расти и крепнуть. Возвысившиеся людские души начнут помогать тем, что живут еще на земле, и все больше и больше будет возрастать поток душ сюда, в страну небесную. Вместе с небесным начнет тогда крепнуть и земное царство.

– Понимаю... — отвечал Геракл, — но все же первые жители здесь уже есть.

Внизу на одном из островов Геракл и в самом деле разглядел подобие жилища. От привычных домов его отличало отсутствие крыши. Здесь, по всей видимости, никогда не бывало непогоды.

– А у тебя зоркий глаз, Геракл, — похвалила его Афина. — Это жилище Европы. Мы попросили владык Эанны прислать нам кого-то в помощь, и они прислали ее. Она привела с собой несколько морских духов, таких, которых ты видел сегодня. Она готовила их к жизни в вашем мире. Ведь пожив здесь, они поселяются в сердце ваших морей. А вот, кстати, и она сама.

Европа выходила из моря на песчаный берег. За ней неуклюже выползал морской дух. Он втягивал в себя плавники и из сине-зеленого становился белым. Афина опустилась пониже, и тогда стал слышен их разговор.

– Астерий, милый, прошу тебя, выходи не ленись, я ведь знаю, что ты это умеешь, — говорила Европа своему морскому другу. В ответ он только заголосил по-звериному, но как-то уж очень похож был его голос на мычание. И на удивление он стал в самом деле превращаться в подобие быка. Тело его, однако, по-прежнему оставалось нетвердым, струящимся.

– Здравствуй, Европа! Я вижу, твои труды не пропадают даром, — поприветствовала ее Афина.

– Ах, здравствуй, Афина! — отвечала ей, поклонившись, Европа. Завидев Афину, Астерий ей тоже радостно промычал. — Как видишь! Всего-то, надо было попросить его хорошенько вспомнить, кем он был в одной из жизней на земле. Он еще немного ленится, но это временно. Главное, мы поняли, как это делать, правда, Астерий?

Астерий ответил протяжным мычанием и потерся о плечо Европы своей бычачьей головой.

– Ну вот видишь! Я ведь говорила тебе, для настоящей любви нет ничего неразрешимого.

– Позволь спросить, Афина, а кто это с тобой в колеснице?

– А пусть он сам тебе и ответит.

Геракл замешкался, он не знал, кто он здесь и кем должен представляться.

– Гераклом зовут меня. Я — воин, — ответил он первое, что пришло ему в голову, — но пока что я здесь в гостях.

– Воин — это хорошо, нам нужны воины, не правда ли, Афина?

– Безусловно, Европа, коль скоро сражаются они на правильной стороне. Надеюсь, вы с Гераклом когда-нибудь повстречаетесь. Нам пора. День уж близится к концу.

– Счастливо вам! — кричала вслед улетающей колеснице Европа.

– Му-му-му муууууууу! — вторил ей своим мычанием Астерий. Он еще только учился говорить.

– Странная парочка, — заметил усмехнувшись Геракл. — У них что, правда, любовь?

– Ничего странного, Геракл. Любовь не приносит здесь потомства. Люди, духи, звери любят здесь друг друга не для того, чтобы размножаться.

– А для чего тогда?

– Чтобы делать друг друга лучше. Я знаю, это, быть может, трудно тебе понять...

– А ты, Афина, тоже любишь кого-то? — перебил богиню Геракл.

– Конечно! — восторженно ответила она и обратила ввысь свои, полные синевы глаза. — Любовь богов друг к другу творит все на земле. Посмотри наверх.

Геракл поднял голову, но взгляд его встретил лишь голубое небо.

– Нет, еще выше! — еще восторженнее произнесла Афина. Геракл запрокинул голову и тут же вынужден был зажмуриться. Его слепила маленькая, но очень яркая звезда.

– Не можешь смотреть? — спросила Афина, — А мне, представь, трудно отвести оттуда взгляд. Это мой жених. Он тоже изо всех сил тебе помогает, потому и свет его над тобой.
Зовут его Аполлон. Мы любим друг друга. Мы знаем, что созданы друг для друга, но любовь наша обретет полноту не раньше, чем закончит свой путь наше земное царство.

Колесница приближалась к исходному пункту с южной стороны. Они пересекли Киферон, справа остались Фивы. Когда внизу промелькнули владения Феспия и его соседей, Геракл понял, что его путешествие с Афиной заканчивается. Изо всех сил он думал, что сказать великой и ставшей столь близкой ему богине на прощание... Он не заметил сам, как сошел с колесницы. Афина сделала вокруг него в воздухе несколько кругов. «Прощай, Геракл! Боги ждут тебя на Олимпе! Боги ждут тебя на Олимпе!» — кричала она ему. Он не отвечал ей ничего и только думал про себя: «Что это такое, Олимп? Или это как Эанна, наша небесная страна?»

Когда белая колесница Афины растворилась в воздухе столь же медленно и незаметно, как и появилась, Геракл окончательно понял, что вернулся на землю. Он обнаружил себя стоящим рядом со своим конем. Уже смеркалось. Юный герой чувствовал себя уставшим точно так же, как после проведенного на охоте дня. Это была еще одна причина, по которой он считал, что его путешествие с Афиной происходило не во сне. Он отвязал с коня свернутую шкуру киферонского льва и, накрывшись ею, уснул прямо у дороги.

Сообщение отредактировал Athenaios - 10.9.2011, 10:13

Когда стало ясно, что Геракл не возвращается домой ни к ужину, ни вообще до темноты, Феспий решил начать выяснение. Начало поисков он отложил до утра, но по крайней мере он узнал от Эрато, кто, вероятнее всего, видел Геракла последним. Взяв факел, он направился к Телефу, который как раз в это время жег свой ежедневный костер. Телеф издалека заметил приближающийся мерцающий огонек. Относительно личности этого факелоносца у него практически не было сомнений.

– Это ты, Феспий? — спросил он.

– Да я, — отвечал факелоносец. — Доброго тебе вечера.

Когда тот подошел ближе, Телеф разглядел его глаза полные отчаяния и, что было очень несвойственно Феспию, гнева.

– И тебе, друг. Я догадываюсь, зачем ты пришел.

– Отвечай мне, что ты сделал с Гераклом! — говорил Феспий. По голосу казалось, что он едва держит себя в руках. Он предвидел ответ Телефа и сознавал свою вину, но не хотел в ней даже самому себе признаться.

– Феспий, прости меня, я наверное был недостаточно тверд в своих предостережениях. Но все же, ты ведь не можешь этого отрицать, — я предупреждал тебя... Геракл попросил меня утром отвести его на ближайшую гору. Я всего лишь выполнил его просьбу.

– Ты оставил его там одного?

– Да.

– Но почему?

– Потому что я чувствовал, что он должен быть там один.

– И... ты не причинил ему никакого вреда?

– Зачем?

– Ах, да... — вздохнул Феспий, — и вправду, зачем?... Так что же, он вернется? Нам ждать его к утру?

– Он может вернуться, ибо жив и свободен. Но, увидев его здесь в ближайшие годы, я был бы крайне удивлен.

– Как ты сказал? Годы? Постой, но он ведь муж моей дочери...

– Знаю.

– Так как же, он не вернется к жене?

– Феспий, понимаешь ли ты, о ком идет речь? Геракл — сын самого Зевса.

– Я понимаю... Но вот скажи мне, ты ведь знал, что он уйдет. Почему не воспрепятствовал? Почему не сказал мне?

– Феспий, поверь мне, это не из злонамеренности в отношении тебя или Эрато. Не далее, как две недели назад, я едва не лишил этого юнца жизни. И все потому, что, увлекшись охотой, я не смог прочитать божественный знак. Но тогда боги были благосклонны ко мне и отвели от Геракла угрозу. Больше так ошибаться я не мог, потому на этот раз я напряг все силы своей души и своего разума, и принял единственно правильное решение.

Феспий задумчиво опустил глаза. Разговор с Телефом, которому он по-прежнему доверял бесконечно, поверг его в полную растерянность. Он повернулся и сделал несколько шагов вправо. Держа правой рукой бороду, он смотрел теперь в звездное небо.

– Ну хорошо, друг. Пусть ты прав. Но если Геракл не вернется, что мне делать тогда?

– Я не понимаю твоего вопроса, Феспий. А что ты хочешь сделать? Что исправить? Живи, как раньше.

Наутро к дому Феспия прискакал оседланный конь без наездника. Это был тот самый конь, на котором уехал Геракл. А когда после исчезновения юного героя солнце взошло во второй раз, в комнату Эрато постучался посыльный из Фив и вручил ей письмо вот какого содержания:

«Моя милая Эрато!

Я не знаю, что думаешь ты обо мне сегодня и думаешь ли вообще обо мне. Я очень надеюсь, что ты поймешь меня. Этим письмом я попытаюсь тебе все объяснить.
Прежде всего, ты слышала и от отца, и от уважаемого тобой Телефа о том, что я — сын Зевса. Ты даже участвовала в том таинстве у Телефа, когда мы рубили дубовый ствол. Мне показалось, что ты была убеждена тем вечером, а, быть может, еще и раньше, что Телеф и на этот раз не ошибается.

Так вот, о моя милая Эрато, ты не можешь себе представить, насколько еще более веское доказательство этого, получил я тем днем, когда был оставлен Телефом на отроге Геликона. Доказательство это настолько обширно, что рассказать тебе все я просто не имею возможности. Да и о многом рассказать мне особо нечего, поскольку еще не все уложилось в достаточной степени у меня в голове. Я описал все Телефу, для него это важно, и он, если будет у тебя желание, поделится с тобой настолько, насколько сочтет нужным.

Помнишь, я рассказывал тебе о щитоносной богине, которую видела моя мать перед тем, как родила меня. Так вот, эта богиня явилась мне и провела меня по нескольким разным мирам: от царства мертвых до небесных стран. И именно вот там, в небесной стране я увидел нечто, что теперь необоримо влечет меня и заставляет расстаться с тобой.
Милая моя Эрато, я хочу, чтобы ты знала: причина, по которой я покинул тебя вовсе не в тебе. Ты прекрасна. Для меня не было бы большего земного счастья, чем просто быть рядом с тобою. Моя любовь к тебе навсегда останется для меня примером чистого, ничем не замутненного чувства. Но то, что показала мне богиня, так же навсегда лишило меня покоя простых семейных забот.

Эрато, я не знаю, понятно ли тебе то, о чем я пишу. Я представляю, как не просто дастся тебе осознание того, что меня нет больше рядом. Как бы там ни было, постарайся простить меня.

Еще, просто чтобы ты знала. Я вернулся к родителям в Фивы. На письмо это, прошу, не отвечай. О причине моего ухода отцу не рассказывай. Телеф объяснит ему все в меру необходимости. Если будет нужно, поговори с Телефом. Он обещал тебе помочь.

Будь здорова.

Твой Геракл.»

Не нужно быть большим знатоком человеческой души, чтобы представить себе, как потрясло совсем еще юную девушку это письмо. Она заперлась в собственной комнате и в течение нескольких дней не показывалась никому на глаза, ничего не ела. Ей хотелось только одного — спать дни и ночи напролет глубоким сном, чтобы ничего не чувствовать, не думать и не страдать. Прекратить затворничество ее заставило только недомогание. Встав однажды утром с постели, она была вынуждена сразу же лечь, почувствовав головокружение и тошноту. Эрато вначале приняла это за следствие нескольких дней, проведенных без пищи. Но опытные наложницы Феспия сразу же распознали в этом недомогании признак того, что она носит под сердцем дитя.

Буквально в течение нескольких дней после этого о беременности объявляют еще трое дочерей Феспия, за тем еще и еще, и, в конце концов, оказалось, что беременны все пятьдесят. На вопрос Феспия, кто отец, дочери упорно молчали. Когда же Феспий спросил прямо: «Геракл?» — они с нескрываемым облегчением, широко раскрыв глаза, кивали ему в ответ. Признаться в связи с зевсовым сыном, пусть и незаконной, было легче, нежели в связи с рабом. Эрато тоже не выдавала сестер, хотя не сомневалась в том, что Геракл был ей верен. Она надеялась, что со временем как-то все устроится.

Прошло почти два месяца с того дня, как Геракл появился во владениях Феспия. Как и в тот вечер, Феспий вышел на закате в собственный сад. Как все изменилось в саду с тех пор... Цветы давно опали и сменились зачатками будущих плодов. Исчез аромат. Олива, от которой Геракл отпилил большую сухую ветку сильно бросалась Феспию в глаза, хотя это было лишь одно дерево из нескольких тысяч. С потерей ветки оно утратило грацию. Феспий думал уже, что неплохо было бы вообще избавиться от него и посадить новое.
Неизменным, как и окружавшие сад расцвеченные закатом горы, было появление Телефа. Он передвигался бесшумно, как кошка. Феспий почувствовал на себе его взгляд, и только это заставило его обернуться.

– Ах, Телеф... Здравствуй, друг! Чем порадуешь?

– Здравствуй! Я слышал, у тебя беда...

– Беда, говоришь.... А ведь это все твой Геракл! Сын Зевса!

– Не гневи богов, Феспий! Так ты в самом деле думаешь, это он? — удивился Телеф.

– Так они говорят.

– А Эрато?

– Подтвердить не может. Ей-де неизвестно. Но и не отрицает.... Телеф, скажи мне, ты видел когда-нибудь такое? Юнец сбегает из дома, повздорив с учителем, и появляется у меня. Что я должен сделать? Да конечно, отправить его восвояси. Тем более, что пастух его отца занимается моими коровами. Что же делаю я вместо этого? Я даю ему приют, кормлю его, отдаю ему в жены дочь, и чем платит он взамен? Просто неслыханно, Телеф! Я поеду к Амфитриону.

– Подожди ехать. Успеешь всегда. Давай разберемся лучше. Когда по-твоему, он мог это сделать? Он ведь был с нами все время на охоте. Не думаю, что после охоты у него оставались силы.

– Не суди по себе, Телеф. Или тебе никогда не было восемнадцать? Он юнец, к тому же очень видный, способен понравится любой девчонке.

– Ну подожди хотя бы до того, как дети родятся, может и доказательства появятся. Хотя я не верю в то, что Геракл мог это сделать.

– Ладно, Телеф, ты пришел ведь не за тем, чтобы поучать меня.

– Нет, конечно. Я хотел бы предложить свою помощь.

– Помощь? — раздраженно спросил кекропиец. — А чем ты можешь помочь?

– Феспий, прости, — начал провидец, — я действительно не знаю, что произошло с твоими сорока девятью дочерьми. Надеюсь, что это разрешится очень и очень скоро. Но за то я точно знаю, что произошло с Эрато и, мало того, часть ответственности за это лежит на мне. Потому, Феспий, я готов взять в жены Эрато если, конечно, это не против твоей отцовской воли.

Феспий был ошеломлен такой решимостью друга, но, поговорив с ним еще, он убедился сам, что это было бы в самом деле наилучшим выходом. Прежде всего, Эрато была много младше Телефа, а, стало быть, в качестве супруги возрастом подходила ему лучше, чем Гераклу. Больше того, и возраст Телефа был более подходящим для женитьбы: в отличие от ветреного Геракла, на долю которого обладание Эрато выпало по счастливой случайности, он мог серьезно думать о своих семейных обязанностях, о детях. Кроме того, Телеф — очень хороший прорицатель, что давало возможность всегда иметь надежный кусок хлеба, да и в конце концов просто проверенный честный человек. Ну и, напоследок, что было не очень понятно Феспию, но Телефом преподносилось как важнейшее обстоятельство, — это то, что их, Эрато и Телефа, объединяла причастность к божественному Гераклу. Самым же главным было то, что ко всему это было быстрым и наиболее безболезненным решением проблемы. Недолго думая, Феспий согласился.

Относительно остальных сорока девяти дочерей Феспий внял благоразумному совету друга и отложил решение вопроса до рождения детей, после которого сомнений не оставалось уже никаких. Все они были как один похожи на того самого похотливого раба, о котором Эрато рассказывала в первую ночь Гераклу. Раб был, разумеется, мгновенно продан. Ну а для наложниц Феспий вскорости построил на орхоменской дороге дом, в котором эти многоопытные жрицы Эрота принимали путников.

Вообще, Феспий чувствовал себя по-детски одураченым. Единственной радостью, которую он находил во всей этой истории, было то, что все до одного дети его дочерей оказались мальчиками. Он так устал от женского общества, чреватого столь коварными неожиданностями. Но если в лице Феспия Геракл был оправдан, то не терпящая сложных хитросплетений людская молва, быстро и далеко разнесла лишь первые подозрения богатого кекропийца. Пятьдесят дочерей Феспия навсегда оказались связанными с именем сына Алкмены и почти никто не помнил о том, что любил юный Геракл лишь одну из них.



Сообщение отредактировал Athenaios - 10.9.2011, 10:24

Михаил,

Прочёл первые шесть глав пока... Нет, ну вообще интересно! Как бывший римлянин бывшему греку говорю!

Если серьёзно, то и в самом деле увлекательно. Век великих героев всегда вселял в нас, разуверившихся циников и скептиков, некую тайную зависть по былой жажде духа, по человеческой цельности и простоте, незапятнанному стремлению познать мир и стяжать славу, достойную бессмертных богов, через уподобление им обретая вечную жизнь и блаженства нетленной природы. Вы очень динамично, живо и с массой необычных подробностей рассказываете нам эту классическую историю. С удовольствием открываю её для себя.

Продолжим завтра...

Жму руку, Павел Как бывшему собрату по метакультуре


Спасибо, Павел. Признаться, я с волнением открывал сегодня эту ветку. Но дочитайте все же до конца.

Михаил,

А вот вопрос... Там в середине 8-й главы упоминаются несколько раз верховые поездки. А разве люди в те времена уже ездили верхом? Не просто ли они лишь запрягали тогда? В повозки, в колесницы, итд?

Нет, не ездили Таких исторических казусов там много... Я о них знаю...

Все же делайте скидку на личность автора Автор — афинянин, вероятнее всего, вполне классической эпохи. Ему трудно представить, что когда-то люди не умели ездить верхом.

Сообщение отредактировал Athenaios - 12.9.2011, 8:36

Михаил,

Дочитал до конца теперь... Интересно, понравилось! Очень, по моему, оригинальный способ познакомить читателя и с греческим мифом и с зачатками концепции Розы Мира. Впечатляющ весь эпизод полёта на колеснице с Афиной. Весьма логично также и правдоподобно, что после подобного путешествия главный герой и вправду не вернулся домой — это потрясение, переворачивающее жизнь!

В плане критики мог бы отметить следующие моменты. У вас нередко встречаются повторения слов в соседних предложениях. Особенно слов-связок: был, была, было, мог, могла, могло, итд... Если бы их кое-где заменить синонимами, гармония текста бы только выиграла... Далее, всё же, ИМХО, не писали тогда писем... , скорее отправляли посыльного с устным словом к адресату... Ну, насчёт конной езды я выше тоже упоминал... Если повествование ведётся от автора из более поздней афинской эпохи, не слишком знакомого с данными тонкостями прошлого, то это бы желательно как-то подчеркнуть с самого начала. Но, мне кажется, книга скорее производит впечатление именно рассказа-хроники, где мы словно «ныряем» в древнейший исторический период зарождения греческого мифа, поэтому представляется более правильным скорее избавиться от этих двух периферийных, вобщем-то, неточностей (подкорректировать их), чем «переформатировать» всё произведение под облик более поздней исторической реконструкции.

Что ещё понравилось? В книге много мелких, но удачно вплетённых в сюжет деталей: это и география, и портреты людей, и тонкости специфики тогдашней жизни. Всё вместе делает рассказ очень каким-то естественным и от того правдоподобным. Ему хочется верить... Ещё на меня произвёл впечатление (но это чисто личное уже!) эпизод встречи Персея и Андромеды в их новом возвышенном небесном мире. Для меня он важен и желанен тем, что показывает именно восходящий, духовно успешный, если можно так выразиться, путь души! То есть, смотришь и видишь: вот, люди, которые не пали!.. вот те, кто подтвердил своим примером, что этот путь осилить возможно!.. вот те, чьему опыту мы можем следовать!.. Меня это укрепляет...

Вобщем, вот такие соображения. По моему, книжка хорошая. Спасибо за публикацию!