Преемники инквизиторовоб опытах над животными

Безусловно так нам можно говорить после Нового Завета. Именно Слово (Логос) Божье, Христос и был ответом Его нам (им), искавшим Его.
И безусловно в нем,в этом событии (для всех ступеней) заключена истина, готовности жертвования человеком всем своим ценным во имя Его, во имя Свое, свое сотворчество с Ним. Тогда сын Авраама может быть воспринят, как убеждения Авраама, его мировосприятие и вера.
В последнем и спасение его.

Сообщение отредактировал Сан Саныч - 12.11.2011, 1:53

Маша, привет!

По поводу твоего вопроса в ЛС — лично я не верю в реальных Каина и Авеля, так что мне вопрос закалывал ли Авель своих ягнят или нет, кажется неважным.

Само жертвоприножение, через сжигание на огне, правдоподобно, на мой взгляд, объясняет профессор Андрей Борисович Зубов:

Огонь, издревле, был символом связи с небом (которое в свою очередь было символом Бога), ибо огонь единственное в этом мире, что всегда стремится к небу и никогда не возвращается назад в землю.

Поэтому первобытный человек и изобрёл огненое жертвоприношение, сжигая часть зверя на огне, и съедая другую часть.
Это была попытка первых людей создать «небесный хлеб». Они понимали, что человек есть то, что он ест, а вся пища онтологически, по сути — есть прах земной, если же часть животного огонь унесёт на небо, то и остальная часть может рассматриваться уже не как хлеб земной, а как «хлеб небесный», соединяющий того, кто его ест не с прахом земным, а с Вечным Небом — духовной отчизной человека.

Поэтому же и охотились первые люди на пещерных медведей, мамонтов и гигантских быков. Съесть они их всё равно не могли (холодильников тогда не было, а такую гору мяса первобытные кланы просто физически не могли поглотить сразу). А «Небесный хлеб», должен был обладать каким-то свойством Бога, и мощные звери символизировали собой Мощь Бога. Ради «небесного хлеба» и рисковали те люди своей жизнью на охоте за огромными зверями.

Подтверждают такой взгляд и всем известные факты — например, в христианстве, и акт жертвоприношения, и «небесный хлеб» являются центральными понятиями всего культа и всей теологии спасения; на иврите, в Библии, жертвоприношение так и называется — корбан — приблизитель, соединитель. Каббалисты придают центральное значение в толковании жертвоприношения этому семантическому смыслу. То есть в каббале, жертвоприношение приближает человека к Богу и соединяет его с Ним (при этом само мясо, по мнению некоторых каббалистов, питает силы зла, а Богу важно лишь доброе намерение сердца жертвоприносителя, то есть на первое место в акте жертвоприношения Бог ставит человека, а не зверя)

Кстати, на иврите, стих про жертвоприношение Авеля заканчивается словом минха (в синодальном переводе дар), а минха это хлебное приношение. Так что, если это важно, то есть повод искать объяснения, что жертвоприношение Авеля не было через кровопролитие.

Сообщение отредактировал Leonid - 14.11.2011, 1:33

Борис, я разделяю Ваши чувства. Когда думаю о погибших на войне, о пострадавших за веру, испытываю боль, скорбь, но скорбь светлую и исполненную надежды. А мысль о мучениях подопытных животных вызывает омерзение, гадливость... с детства так.

Кухня Иблиса
(Фирдоуси. «Шах-наме». — «Книга царей»)

Когда его коварства удались,
Вновь злые козни строить стал Иблис.

Он обернулся юношей стыдливым,
Красноречивым, чистым, прозорливым,

И с речью, полной лести и похвал,
Внезапно пред Заххаком он предстал.

Сказал царю: «Меня к себе возьми ты,
Я пригожусь, я повар знаменитый».

Царь молвил с лаской: «Мне служить начни»
Ему отвел он место для стряпни.

Глава придворных опустил завесу
И ключ от кухни царской отдал бесу.

Тогда обильной не была еда,
Убоины не ели в те года.

Растеньями тогда питались люди
И об ином не помышляли блюде.

Животных убивать решил злодей.
И приохотить к этому людей.

Еду из дичи и отборной птицы
Готовить начал повар юнолицый.

Сперва яичный подал он желток,
Пошла Заххаку эта пища впрок.

Пришлось царю по вкусу это яство,
Хвалил он беса, не узрев лукавства.

Сказал Иблис, чьи помыслы черны.
«Будь вечно счастлив, государь страны!

Такое завтра приготовлю блюдо,
Что съешь ты с наслажденьем это чудо!»

Ушел он, хитрости в уме творя,
Чтоб дивной пищей накормить царя.

Он блюдо приготовил утром рано
Из куропатки, белого фазана.

Искуснику восторженно хвалу
Заххак вознес, едва присел к столу.

Был третий день отмечен блюдом пряным,
Смешали птицу с молодым бараном,

А на четвертый день на свой бочок
Лег пред Заххаком молодой бычок,—

Он сдобрен был вином темно-багряным,
И мускусом, и розой, и шафраном.

Лишь пальцы в мясо запустил Заххак —
Он, восхищен стряпнёю, молвил так:

«Я вижу, добрый муж, твое старанье,
Подумай и скажи свое желанье».

«Могучий царь! — воскликнул бес в ответ.
В твоей душе да будет счастья свет!

Твое лицо узреть — моя отрада,
И большего душе моей не надо.

Пришел к тебе я с просьбою одной,
Хотя и не заслуженною мной:

О царь, к твоим плечам припасть хочу я,
Устами и очами их целуя».

А царь: «Тебе согласье я даю,
Возвышу этим долю я твою».

И бес, принявший облик человечий,
Поцеловал царя, как равный, в плечи.

Поцеловал Заххака хитрый бес
И — чудо! — сразу под землей исчез.

Две черные змеи из плеч владыки
Вдруг выросли. Он поднял стоны, крики,

В отчаянье решил их срезать с плеч,—
Но подивись, услышав эту речь:

Из плеч две черные змеи, как древа
Две ветви, справа отросли и слева!

Пришли врачи к царю своей земли;
Немало мудрых слов произнесли,

Соревновались в колдовстве друг с другом,
Но не сумели совладеть с недугом.

Тогда Иблис прикинулся врачом,
Предстал с ученым видом пред царем:

«Судьба,— сказал он,— всех владык сильнее.
Ты подожди: покуда живы змеи,

Нельзя срезать их! Потчуй их едой,
Иначе ты не справишься с бедой,

Корми их человечьими мозгами,
И, может быть, они издохнут сами».

Ты посмотри, что натворил Иблис.
Но для чего те происки велись?

Быть может, к зверствам он царя принудил
Затем, чтоб мир обширный обезлюдел?

Шах-наме

Вот это — истинная духовная поэзия!
Тут никто не стал бы спорить о жанре и отказывать автору в высоком вестническом начале его творчества.
Но, однако же, никто не стал бы и приравнивать «Шах-Наме» к Корану.
Иерархия ценностей здесь, по моему, очевидна и разительна.
Но разве эта иерархия ценностей как-то умаляет поэму или художественную одарённость её автора? По моему, наоборот. Она его возвышает, ибо не было бы Корана, не было бы и Фирдоуси.


Примечание: Всё вышесказанное можно расценивать, как комментарий и иллюстрацию к дискуссии о соотношении духовидения и художественного творчества, религии и культуры, прямого божественного откровения и вестничества в искусстве. Первое в этих смысловых диадах всегда стоит на ступеньку (а то и более) выше второго, ибо и Бог всегда неизмеримо выше любого даймона или ангела. Но унижает ли этот факт ангелов и даймонов? Отнюдь нет! Напротив — он их возвышает!

Точно также и религия. Унижает ли она культуру? Не только не унижает, но религия даёт культуре благодатную пищу и почву, из которой последняя может далее расти и развиваться. Унижает ли Евангелие христианских поэтов-вестников средневековой Европы? Опять же, нет! Но оно делает возможным сам феномен их вестничества.

А теперь, переходя к Андрееву: унижает ли духовидение «Розы мира» произведения Пушкина, Достоевского, Лермонтова или Толстого? Только один ответ здесь возможно дать. Конечно же, нет! Но «Роза мира» раскрывает людям глаза на подлинное величие их гения!