Кто вы, господин Лермонтов?

Здравствуйте!

1.

А вот интересно всё-таки, что все наиболее значительные произведения Лермонтова -- светлой ориентации. И "Демон" и "Мцыри", в частности. После их прочтения остаётся необычайно высокое, красивое и просто звенящее светом чувство.

Например:

"Когда я стану умирать,
И, верь, тебе не долго ждать,
Ты перенесть меня вели
В наш сад, в то место, где цвели
Акаций белых два куста...
Трава меж ними так густа,
И свежий воздух так душист,
И так прозрачно-золотист
Играющий на солнце лист!
Там положить вели меня.
Сияньем голубого дня
Упьюся я в последний раз.
Оттуда виден и Кавказ!
Быть может, он с своих высот
Привет прощальный мне пришлет,
Пришлет с прохладным ветерком...
И близ меня перед концом
Родной опять раздастся звук!
И стану думать я, что друг
Иль брат, склонившись надо мной,
Отер внимательной рукой
С лица кончины хладный пот
И что вполголоса поет
Он мне про милую страну..
И с этой мыслью я засну,
И никого не прокляну!..."

Это окончание "Мцыри".
Не кажется ли, что человек, способный ТАК сказать, воочию видел -- не знаю, где, не знаю, как и когда -- но видел и практически испытал какую-то незримую для большинства, неземную, вовеки осенённую счастьем красоту и благодать любви и умиротворения!

И, хотя, чуть раньше он говорит:

"Увы! - за несколько минут
Между крутых и темных скал,
Где я в ребячестве играл,
Я б рай и вечность променял... "

В контексте это звучит скорее тоской по потерянной и так и неиспытанной, непознанной, неиспитой полноте своей земной жизни (которая, ведь, тоже прекрасна в гармонии с призванием человеческого творчества и таланта), чем действительным отвержением Рая.
Вот его слова из той же главы:

"Но что мне в том? - пускай в раю,
В святом, заоблачном краю
Мой дух найдет себе приют... "

Это не слова богоборца!
А написано в 1839 году, то есть всего за два года до смерти Лермонтова. Сложившаяся душа...

А возьмите "Демона" (1837). Одна из заключительных сцен:

"- Исчезни, мрачный дух сомненья! -
Посланник неба отвечал:
- Довольно ты торжествовал;
Но час суда теперь настал -
И благо божие решенье!
Дни испытания прошли;
С одеждой бренною земли
Оковы зла с нее ниспали.
Узнай! давно ее мы ждали!
Ее душа была из тех,
Которых жизнь - одно мгновенье
Невыносимого мученья,
Недосягаемых утех:
Творец из лучшего эфира
Соткал живые струны их,
Они не созданы для мира,
И мир был создан не для них!
Ценой жестокой искупила
Она сомнения свои...
Она страдала и любила -
И рай открылся для любви!"

Не предвосхищает ли в какой-то мере здесь Лермонтов "траекторию" своей собственной посмертной судьбы?

Далее ещё хотелось отметить, что хотя мне безусловно и неизвестно, пришёл ли Лермонтов со своей миссией напрямую из Российского затомиса (скорее, вряд ли, думаю он пришёл откуда-то ещё), но так или иначе опыт его трансфизических путешествий наверняка включал пребывание в каких-то высоких светлых мирах. Такой совершенной лирики, столь явно проводящей через себя мощные, восхищающие душу образы, невозможно достичь, не побывав в местах обитания этих образов. Никакой даймон не заменит личный опыт...

Кстати, предлагаю сравнить в этом плане светлые стихи Лермонтова со светлыми стихотворениями Волошина (в соседней ветке). Мне кажется, разница очень заметна. Лермонтов смотрится куда более выпуклым и объёмным. И оттого более выразительным.

2.

Что до участия в карательных отрядах, то тут действительно очень важно знать детали того, что, как и против кого они делали. Потому что контекст ситуации часто меняет смысл происходящего практически до прямо противоположного. Плюс, важно знать и внутреннее состояние самого Лермонтова. Ведь, вещи делаются по разному. Можно, например, совершать какие-то поступки словно во сне, когда твоя душа, как бы, бродит где-то далеко -- и это одна мера ответственности за них. Можно делать тоже самое, но в здравом рациональном понимании "от" и "до" -- и это иная мера. Можно делать, наслаждаясь процессом -- это третья мера. Можно делать, потому что все остальные делают -- это четвёртая. Тысячи различных оттенков здесь присутствуют, и в каждом случае разный суд. Иными словами важно понять, какую свою потребность пытался таким образом удовлетворить человек, участвуя в той или иной операции? Какой у него был мотив? Зачем он туда пошёл? Что он там искал? Что он там обрёл?

3.

И в заключении приведу стихотворение Лермонтова "Оправдание", написанное в год его смерти, то есть, в 1841. Его смысл, по моему, очень ярко выражает существо души и светлое упование автора (отнюдь не беспочвенное в данном случае, ибо между строк словно сквозит намёк на то, что есть, за что прощать). Да так и по правде. Как повлиял Лермонтов на всю русскую литературу!

Когда одни воспоминанья
О заблуждениях страстей,
Наместо славного названья,
Твой друг оставит меж людей
И будет спать в земле безгласно
То сердце, где кипела кровь,
Где так безумно, так напрасно
С враждой боролася любовь,
Когда пред общим приговором
Ты смолкнешь, голову склоня,
И будет для тебя позором
Любовь безгрешная твоя, --
Того, кто страстью и пороком
Затмил твои младые дни,
Молю: язвительным упреком
Ты в оный час не помяни.
Но пред судом толпы лукавой
Скажи, что судит нас иной
И что прощать святое право
Страданьем куплено тобой.

.
2.05.07
.

А меня, честно говоря, сама постановка вопроса удивила.
Дело в том, что не очень давно, перечитывая "Демона", я стала читать и другие его произведения. Среди них "Валерик". И в первый раз до меня всерьёз дошло, что Лермонтов был настоящим БОЕВЫМ ОФИЦЕРОМ! Лес, ущелье, ручей и кровища. События столетней давности встали перед глазами как современные, те, что мы знаем по новостным программам. И после атаки, искупавшись в этой грязи и крови по горло, боевой командир, не имея ни-ка-ких иллюзий, пишет женщине, которая и представить себе не может, каково ему здесь гнить и как дороги ему воспоминания о той, далёкой жизни.

Я в детстве была в Пятигорске, Дарьяльском ущелье и видела Лермонтовский Кавказ мирным. Мне представлялось, что гарнизонная жизнь там была уныло-однообразной, как у Федотова "Анкор, ещё анкор!", только с южным колоритом, хатками и подсолнухами за плетнём. От этой скуки и дебоши и дуэли. Вылазки и боевые операции преподносились как эпизодические лихие гусарские подвиги. А оказалось всё иначе. Только сейчас, после войны в Чечне, можно понять со всей очевидностью, какой ужас там творился.

Поэтому говорить о Лермонтове, военном, как о карателе - для меня уже подход тенденциозный. Он был на ВОЙНЕ. И писал там гениальные, провиденциалные стихи. Он знал цену каждому своему слову.
Если у него и была вина, то она скорее носила личностный характер, за его поступки скрытые и явные. Не знаю, судить не берусь.

Лермонтов обладал грандиозным метафизическим восприятием мира. Восемь вариантов "Демона" - на протяжении всей жизни он не оставлял этот образ.Но скорее всего наоборот, страшный, убийственный и притягательный образ владел его сознанием. Буквально. Лермонтов при жизни опустился в глубины, невыносимые для человеческого сознания, и был настолько Гигантом Духа, что противостоял самому мощному влиянию демонического мира В СЕБЕ, и в конце концов вышел победителем в этой невероятной битве. Он герой духа. Только победив демона в своей душе, он смог ТАК закончить свою поэмму. Его поэзия рождает самые высокие, одухотворённые устремления в сердцах многих поколений читателей. Он не только сам преодолел силы Тьмы, но и вытягивает других к Свету. И именно такое воздействие на людей является показателем несомненного высокого послесмертия.

Это статья, которую я сохранила с сайта Издательского Дома Литературная газета. Давно было, ссылка потеряна, поэтому выкладываю здесь


Всеведенье пророка
Николай СКАТОВ, директор Пушкинского Дома, Санкт-Петербург


«Мне вспоминается, – писал в своё время поэт Владислав Ходасевич, – маленькое пророчество. Года два тому назад (то есть году в 1912-м. – Н.С.) одна женщина, любящая поэзию Лермонтова <...>, говорила: «Вот попомните моё слово, даже юбилея его не справят как следует: что-нибудь помешает... уж как-нибудь да случится, что юбилея Лермонтова не будет».
Так почти и случилось. Столетний юбилей совпал с ужасами войны».
Первой мировой.
Но «маленькое пророчество» переросло уже в прорицание ещё более мрачное, когда очередная дата – год смерти нашего поэта – снова совпала с ужасами войны – 1941 год.

Поневоле думаешь о пророческих знаках, которыми отмечена вся судьба Лермонтова.
Сам Лермонтов в провидческом характере своих прозрений был убеждён:

С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка...


И если один наш поэт – пророк Пушкин – в свои двадцать лет, ещё даже никак не ставя себя в позицию пророка, всё-таки уже прямо предсказал «рабство, падшее по манию царя», то другой – Лермонтов – в свои шестнадцать далеко его перекрыл:

Настанет год, России чёрный год,
Когда царей корона упадёт;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жён
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных, мёртвых тел
Начнёт бродить среди печальных сел...

Говорят, глаза – зеркало души. Как раз в связи с Лермонтовым князь А.В. Мещерский отметил, что глаза и их выражение изобличают гениальные способности человека. Тем любопытнее сравнить глаза и их выражение двух наших поэтических пророков.
По всем многочисленным подтверждениям, что мужским, что женским, самое замечательное во внешнем облике Пушкина были чистые ясные голубые глаза. И никаких иных свидетельств мы, кажется, не знаем. И взгляд Лермонтова: глаза – угли, взгляд – пронзительно впивающийся в человека, взгляд – пронизывающий и тяжёлый, ядовитый, презрительный и вместе с тем сожалеющий. Умница Юрий Самарин чуть ли не с испугом отметил: «Прежде чем вы подошли к нему, он вас уже понял».
Но понял прежде всего себя. Самых глубоких наших философов поражала сила проникновения в свою судьбу и свою участь буквально пророческая, как она отозвалась в одном из многих «Снов» (1841):

В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я,
Глубокая ещё дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.
И ему уже в «мёртвом сне», в свою очередь, снится:
И снился мне сияющий огнями
Вечерний пир в родимой стороне.
Меж юных жён, увенчанных цветами,
Шёл разговор весёлый обо мне.
И, наконец, ещё один, уже третий сон:
Но в разговор весёлый не вступая,
Сидела там задумчиво одна,
И в грустный сон душа её младая
Бог знает чем была погружена;
И снилась ей долина Дагестана;
Знакомый труп лежал в долине той,
В его груди дымясь, чернела рана,
И кровь лилась хладеющей струёй.

Вот такой трёхслойный сон. «Лермонтов, – комментирует Владимир Соловьёв, – видел, значит, не только сон своего сна, но и тот сон, который снился сну его сна, – сновидение в кубе». Осторожно воздержимся от оценки заключений знаменитого философа, что такое могло быть «созданием только потомка великого чародея и прорицателя, исчезнувшего в царстве фей». Но, «во всяком случае, остаётся факт, что Лермонтов не только предчувствовал свою роковую смерть, но и прямо видел её заранее. А та удивительная фантасмагория, которою увековечено это видение в стихотворении «Сон», не имеет ничего подобного во всемирной поэзии <...>. Одного этого стихотворения, конечно, достаточно, чтобы признать за Лермонтовым врождённый, через голову многих поколений переданный ему гений».

Уже в советское время в своих записных книжках Илья Ильф однажды поёрничал: «Он за советскую власть, а жалуется он просто потому, что ему вообще не нравится Солнечная система».
О Лермонтове можно было бы сказать, что ему действительно не нравилась наша Солнечная система, впрочем, как и вся учреждённая Вседержителем вселенная, как и весь Божий миропорядок. Подобно библейскому Иову, он вступил в прямую полемику с Вседержителем. Кстати, никогда не усомнившись в абсолютности самого бытия Бога и в этом смысле избежав какого бы то ни было атеизма, но и исчерпав, казалось бы, всю доступную человеческому разуму и чувству аргументацию.
То есть подобно Иову, испытав всю искусительность и тягость сомнений. В этой связи можно вспомнить, что сказал Господь Елифазу Феманитянину: «Горит гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих (т.е. вроде бы доказывавших правоту деяний Бога. – Н.С.) за то, что Вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов. Итак, возьмите семь тельцов и семь овнов и пойдите к рабу Моему Иову и принесите за себя жертву, и раб Мой Иов помолится за вас...».
А Лермонтов мог молиться как никто и – что характерно – от начала до конца. Недаром в своих письмах с Афона, говоря о православных христианских мотивах у наших светских поэтов, Константин Леонтьев отметил: «У Кольцова, у Пушкина их много, но у Лермонтова больше всех». Ничуть не преувеличивая, можно было бы сказать – и сильнее всех. Ибо Лермонтов обеспечил право на такого накала молитву-откровение, выстрадав её, и обратился к Вседержителю подобно тому, как обратился к Нему Иов:
«Выслушай, – взывал я, – и я буду говорить, и что я буду спрашивать у Тебя, объясни мне. Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя». Видимо, прямо под влиянием библейского текста и появилось лермонтовское:

Тогда смиряется души моей тревога,
Тогда расходятся морщины на челе, –
И счастье я могу постигнуть на земле,
И в небесах я вижу Бога...

Но в то же время для него непременна и неизменна эта ось: земля – небо.
О Лермонтове часто пишут как о поэте сверхчеловечества. Во всяком случае, если и человечества, то – очень часто – человечества библейского. Отсюда ещё из детства вынесенный и пожизненно оставшийся образ Кавказа как не только края гор, буйной природы, бурных страстей и экзотического быта (такой Кавказ стал достоянием прежде всего лермонтовской живописи и его рисунков), но вместе с тем уже в лермонтовских поэмах места, где разыгрываются действа почти или прямо мистериальные: «Демон», даже «Мцыри». А вот перевод такого лермонтовского Кавказа и его героев на язык русской живописи состоится уже только у Врубеля и в не очень близком будущем. Такой Кавказ часто выступает в лермонтовской поэзии и в роли неких прабытия, праземли, праприроды, соревнуясь и даже уравниваясь в этом качестве с тоже устойчивыми мотивами, навеянными далёкой библейской землёй: «Три пальмы», «Ветка Палестины», даже «На севере диком»... Смысловой центр того же Восточного сказания «Три пальмы» лежит совсем не в хищническом вторжении человека в мир природы, как было принято писать в наших школьных объяснениях, а в «роптаньи на Бога». Именно масштаб и характер разнообразных отношений с небом измеряют и оценивают для Лермонтова всю земную юдоль.
Как угодно напряжённо и остро переживаемое общественное, политическое, житейское неустройство есть для него уже нечто производное и вторичное. Но в то же время именно в меру таких масштабов определялись и претензии к власти, к обществу, к человеку.
Кажется, что ещё нигде, никто и никогда не приступал в таком возрасте с таким упорством и с такими вопросами, которые обрушил на себя юный гений, и вправду «до времени созрелый»: ничего подобного, например, пушкинскому развитию: последовательному, постепенному, поэтапному и в этом смысле тоже гармоничному.
Гений Пушкина действительно «вовремя созрел». Гений Лермонтова действительно оказался «до времени созрелым», «стариком без седин».
«Надо удивляться, – писал В. Белинский В. Боткину вскоре после смерти поэта, – детским произведениям Лермонтова – его драме, «Боярину Орше» и т.п. (не говорю уже о «Демоне»): это не «Руслан и Людмила», тут нет ни легкокрылого похмелья, ни сладкого безделья, ни лени золотой, ни вина, ни шалостей амура, – нет, это – сатанинская улыбка на жизнь, искривляющая младенческие ещё уста, это «с небом гордая вражда», это – презрение рока и предчувствие его неизбежности. Всё это детски, но страшно сильно и взмашисто. Львиная натура! Страшный и могучий дух!».

Вся основная «тематика» лермонтовских «дум» определилась сразу: избранничество и, следовательно, обречённость на одиночество, да и вообще ощущение обречённости, метафизика добра и зла, жажда могучего действия и опять-таки обречённость на бездействие, во всяком случае, на действие не в меру притязаний, «с небом гордая вражда» и желание и способность найти успокоение и отраду только в молитве. Всё это в сотнях стихотворений, чуть ли не в десятках поэм, во многих драмах да ещё и в прозе.
Но такая созрелость пришла именно «до времени», раньше времени, прежде времени. А раз так, то до «времени» на публичный суд ничего и не выносится, ничего в печати не появляется, даже попыток что-то опубликовать не делается. Здесь Лермонтов явил, может быть, единственный пример столь многолетнего творческого молчания, вернее, столь уединённого и отъединённого творчества.

Кто может, океан угрюмый,
Твои изведать тайны? Кто
Толпе мои расскажет думы?
Я – или Бог – или никто!

Он резко отделил быт, где мог повесничать, школьничать, предаваться разгулу, где создавались мадригалы, эпиграммы, довольно многочисленные стихи, любовные и гусарские (всё это, конечно, не для печати, хотя и не без огласки), впадать, как в действительно страшные два года юнкерства с их юнкерскими поэмами, в цинизм, где был со всеми, и такие сферы, где «никто меня не понимает, я один». Отсюда жажда понимания, поиск души родной:

Я молод, но кипят на сердце звуки,
И Байрона достигнуть б я хотел;
У нас одна душа, одни и те же муки, –
О, если б одинаков был удел...

Но и здесь – что характерно – достигнуть совсем или, вернее, не только в поэзии, а прежде всего в жизни, в этом всё дело. Скажем, в поэтическом смысле юный Лермонтов отчётливо пытается достигнуть и Пушкина, и Шиллера, и Виньи, но в смысле человеческой жизни – только Байрона. Лермонтов, впрочем, почти сразу схватил себя за руку:

Нет, я не Байрон, я другой,
Ещё не ведомый избранник,
Как он, гонимый миром странник,
Но только с русскою душой.
Я раньше начал, кончу ране,
Мой ум не много совершит;
В душе моей, как в океане,
Надежд разбитых груз лежит.

Что же означало это – русская душа? В своё время, по воспоминаниям современника, великий князь Михаил Павлович сказал довольно остроумно о лермонтовской поэме «Демон»: «Были у нас итальянский Вельзевул, английский Люцифер, немецкий Мефистофель, теперь явился русский Демон, значит, нечистой силы прибыло». И он же уже просто умно отметил: «Я только никак не пойму, кто же кого создал: Лермонтов – духа зла или дух зла – Лермонтова». Умно – потому что здесь оказалась схвачена суть дела: слиянность духа Демона и души Лермонтова. Поэт от самых юных лет (1829) до уже вполне зрелых (1841) работал над своим «Демоном», и в этом смысле и впрямь трудно сказать, кто кого создал.

Отсюда пронзительный лиризм не только многих лермонтовских стихов, но и его поэм. Да и большей части всего его творчества. Скажем, Демон Лермонтова – это не объективированный Мефистофель Гёте. Здесь бесстрашная русская душа, ни перед чем не остановившаяся в уяснении природы зла, ничего не испугавшаяся, способная полюбить само зло, познавшая его прелестность, поддавшаяся его искусительности, смело объявившая о собственной к злу причастности, о своей в зло вовлечённости. Кажется, из наших великих нечто подобное позволил себе только Тютчев:

Люблю сей Божий мир. Люблю сие незримо
Во всём разлитое таинственное зло.

«Люблю зло», – сказал Тютчев. «Я счастлив, тайный яд течёт в моей груди», – признался Лермонтов. Душа поэта не на чужом, а на собственном опыте исследовала зло, на самой себе ставила опаснейшие эксперименты. И в этом смысле приносила себя в жертву. Страдающий Демон и стал русским словом на фоне итальянских Вельзевулов, английских Люциферов, немецких Мефистофелей.
Это было и обращение к коренным началам страдальческой русской жизни и предсказало многие основы творчества русских писателей. Но не в виде умозрительной диалектики. «Мужественная, печальная мысль всегда лежит на его челе, она сквозит во всех его стихах. Это не отвлечённая мысль, стремящаяся украшать себя цветами поэзии; нет, раздумье Лермонтова – его поэзия, его мучение, его сила...
Не хотели знать, сколько боролся этот человек, сколько выстрадал, прежде чем отважился выразить свои мысли», – сказал о Лермонтове Герцен.
Отважился в связи с «общественной катастрофой», как назвала смерть Пушкина царская дочь Ольга. Вскоре Лермонтов написал стихотворение «Поэт».

Проснёшься ль ты опять,
осмеянный пророк!
Иль никогда, на голос мщенья,
Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,
Покрытый ржавчиной презренья?

Но уже в стихах «Смерть поэта», хотя и содержался призыв-эпиграф «Отмщенья, государь, отмщенья... Будь справедлив и накажи убийцу», свой клинок был вырван, и голос мщенья раздался, и жажда мщенья оказалась удовлетворена. Иногда в мемуарной литературе пишут, что царь узнал о стихотворении «Смерть поэта» ещё до того, как была написана заключительная его часть, и отнёсся к нему не без сочувствия. Взывание же Лермонтова в этой заключительной части к Божиему суду выглядело как прямо направленное против государева суда: «Но есть и Божий суд, наперсники разврата!». А слова «И вы не смоете всей вашей чёрной кровью» могли быть приняты за «призыв к революции», что и сообщили царю приславшие полный текст доброхоты. Государево отмщение и наказание всё-таки последовало, но, вопреки эпиграфу – пожеланию поэта наказать убийцу, оно обрушилось на самого поэта, который был арестован и в первый (но не в последний ) раз сослан.
И первое не напечатанное, но публичное стихотворение «Смерть поэта» и первое напечатанное «Бородино» (поэма «Хаджи Абрек» не в счёт, ибо от её публикации без имени и без разрешения автор пришёл в ярость) показали, что ни о какой созрелости «до времени» уже и речи быть не могло. Ныне всё свершилось «ко времени», в самый раз, в самую пору. В «Бородино» сам Лев Толстой видел зерно «Войны и мира»: вот какие зёрна пророчески бросал в русскую литературную почву Лермонтов.

Понятно наше желание осваивать весь корпус лермонтовских стихов, но надо видеть и то, какие непреодолимые барьеры сам он поставил, часто проходя, казалось бы, теми же самыми путями и, обратясь, по-видимому, к тем же образам. В пору зрелости с теми же мотивами одиночества, гонимости, бегства от людей он впервые вышел к людям и рассказал о своих думах им, а не только себе или Богу.
Мы привычно говорим, что Лермонтов – наследник Пушкина, редко уточняя, где и как. Между тем, совершив стремительный марш-бросок, он в своих планах прямо вышел на позиции позднего Пушкина самым буквальным образом: желание отставки, учреждение своего журнала, создание исторической картины русской жизни.
Но, пройдя в пору обретаемой зрелости теми же путями, он выходил и на новые. Только на первый взгляд могут показаться неожиданными слова Гоголя, что в Лермонтове готовился будущий великий живописец русского быта. Сам великий живописец и знаток такого быта, Гоголь точно ощутил здесь ближайшего соратника именно в Лермонтове. Ведь что являл этот гоголевский быт прежде всего? Царство пошлости. Пошлость пошлого человека – его главная тема.
Уходила героическая и постгероическая эпоха.

Хорошая статья, но я не согласен с тем, что Лермонтов стал бы описывать " пошлость пошлого человека ". Лермонтов все мерял божественной меркой, он надеялся на Божий суд, пусть даже над собой. Он никого не осуждал, он попросту презирал людскую низость. Описывать эту низость для него было невыносимо. Образы героев духа-вот сфера его творчества.
А свой журнал Лермонтов хотел сделать органом межнационального сотрудничества, отводя России важную роль в диалоге Запада и Востока.

Вот слова, которые Лермонтов говорил Краевскому:

Ласочка,
очень интересная статья и написана с большой любовью.

Правда, она вряд ли отвечает на вопрос, поставленный постом Сергея Д.
Возможно, здесь, на земле, с нашим объемом знаний ответа и не может быть.


Да, это так. Но где преодоление зла, отказ от него, искупление? То, без чего невозможен восходящий путь. (Я сейчас не о творчестве, а о конкретных поступках.)

Недавно видела аннотацию книги о Лермонтове (автор - женщина, имени не запомнила), где делается фантастическое допущение, что под этим именем - две разных личности. (Автор не настаивает на подлинности предположения, это только метафора, выявляющая поразительные противоречия и загадки этой личности.)
Действительно, трудно понять, как может уживаться в одной душе - высокое (дар вестника, величайший гений) и мелкое и низкое (неблагородные поступки, повлекшие за собой дуэль и гибель).
Поистине, загадка...

Агния, я привела эту статью Н.Скатова как подтверждение моих слов о том внутреннем противостоянии, которе испытывал Лермонтов. Скатов, не подразумевал метафизический опыт РМ, но он говорит в этой статье именно об этом.



Неужели сама поэма не является великим примером такого преодоления?

Надо вам сказать, что воздействие тёмного даймона окрашено невыразимым обаянием. Сложное, противоречивое чувство красоты и страдания, жажды Света. Не поддаться этому обаянию почти невозможно для человека. Нужно иметь завидную силу воли и внутренний личностный стержень, коллосальную поддержку сил Света, чтобы не уступить этому обаянию.
Я подчеркнула бы эти слова жирной линией, потому что сама знаю, о чём говорю, но в несравнимо меньшей степени.

Поэтому мне страшно даже думать, какая мощнейшая сила воздействовала на Лермонтова в течении его краткой жизни и какую гигантскую духовную волю к Свету он проявил в этой титанической борьбе, которая никому не была понятна, т.к. происходила внутри, в человеческой душе.

Т.е. для меня очевидно, что необъяснимые с обычной точки зрения поступки Лермонтова в жизни были следствием этой внутренней войны. Были срывы, падения, были и никому невидимые победы и восхождения. Отражение только в гениальных стихах. И только они - показатель преодоления Зла, искупления.

Кстати, сейчас по первому каналу 21.30 идет фильм "Печорин" по мотивам "Геороя нашего времени"

Вообще о фильме говорить не могу, так как пока видел всего полторы серии, но вчерашняя серия (Тамань) мне понравилась - наводит на размышления.

Еще - уже офф-топом - поздравляю всех форумчан с днем рождения нашего великого русского поэта А.С. Пушкина!

Что-то мне не очень... Лавры "Идиота" нашим режиссёрам спать спокойно не дают Сырой фильм, актёры-манекены, главный герой, кроме типичной гусарской внешности и красивого "проникновенного" голоса ничем не удерживает внимания. Надоела эта бесконечная внутренняя пустота всех этих экранизаций. Всё только внешнее. Режиссёры не чувствуют время, эпоху, стиль жизни и мыслей героев. Получается представление ряженных.

Только "Идиот" был настоящим, эмоционально заряженным, все актёры на своих местах, никому не сказала бы "не верю!". Миронов и Машков - просто гениальны.

"Печорин" сам по себе не такой яркий, он - вещь в себе, его тонко надо ставить, на полутонах. Но не терять при этом какой-то очень важной ноты.

А здесь - в очередной раз отбубнили текст. (При хорошей операторской школе и весьма неплохих костюмах).

Ласочка, :shock:
Я просто очарован этой экранизацией. После "Мастера и Маргариты" Бортко "Печорин" Котта-единственная экранизация, задевшая меня за душу( "Идиота" я не смотрел, т.к. сам роман на меня произвел тягостное впечатление).
В "Печорине" образ Печорина наложен на образ самого Лермонтова, что делает его более понятным. Не мизантропом, но нонконформистом Печорин предстает перед нами. Игорь Петренко абсолютно точен в своей игре. Образы княжны Мери и Веры бесподобны.

Ох, Манджу, "МиМ" в сравнении с "Идиотом" того же Бортко - явный провал.
И сериал "Печорин" внутренне пуст, то, что вас задевает - остатки добросовестно забытой нами прозы Лермонтова. Часто ли мы перечитываем то, что нам впихивают в школьной программе? Хотя я лично и в школе читала с вниманием и интересом, и думаю, что и многие другие тоже . Даже однажды заявила на уроке, что Печорин человек чести и многие хотели бы на него походить . Это вызвало дикое удивление на лице нашей педагогини и бурное возмущение в классе .



Вы понимаете, актёр должен играть не внешностью. Актёр должен играть нутром. А то, что я вижу здесь - изображение неясной самому молодому актёру душевной маяты. Получается самодовольный пижон. Неумение выжать из актёра нужной интонации на совести режиссёра. Режиссёр сер. От этого все актёры изображают, а не живут в кадре - картонно прогуливаются, картонно танцуют, позируют роняя слёзы. Не верю.
Красивые картинки по мотивам классики. То же касается и дам. Нарядили, причесали, велели томиться. Но не слишком, а то красивую меланхоличность подпортят. :wink:

Вот интересно - мнения разделились.
Наверное, фильм можно считать удавшимся уже потому, что из-за него возникают споры.

Мне тоже скорее понравилось, чем нет.



Наташа, я не согласен, что актеры-манекены. И я там как раз увидел ту самую игру на полутонах, о которой Вы говорите.
Так что видимо, дело во вкусе и цвете. 8)

Согласен с Манджу, что там наложен образ самого Лермонтова. Лермонтов Печорина писал с себя, выделял, правда, при этом темную сторону, а в фильме добавили немного светлой.
Его не пытались "осовременить" так как пытались осовременить "Идиота". Иногда этого и не надо делать, на мой взгляд...



Простите, Печорин и был самодовольный пижон.
Да и в Лермонтове, при всем моем глубочайшем к нему уважении эта черточка присутствовала.

Нет, Иван, это совершенно не показатель качества приозведения искусства Это вопрос разного восприятия. Споры о том, чем отличается талантливая вещь от бездарной часто обречены.
У Формана в фильме "Амадеус" есть гениальная сцена. Император говорит Моцарту: "В Австрии много композиторов кроме Вас", на что Моцарт искренне удивлённо отвечает:"Но я же - лучший!" Т.е. то, что очевидно для него, для Сольери, как для тонко чувствующего музыку человека, для других музыкантов, очень часто совсем не очевидно для остальных ...

Для меня то, что "Печорин" - очередная слабая поделка не подлежит сомнению. Но я самый требовательный и вредный зритель , для меня классика на то и классика, чтобы требовать адекватно талантливого воплощения в другом виде искусства. И поэтому, когда я вижу пустой фантик, красивую обёртку вместо подлинных чувств и мыслей, заложенных в оригинале, я так и говорю.



Кабы это было так, кому бы этот Печорин был интересен, да и стал бы Лермонтов тратить время на роман о пустом фате?

Печоринская трагедия в том, что человек наделённый умом, волей и страстным стремлением к любви не находит этой самой любви в себе. Он мечется и страдает от невозможности отдавать, он только берёт, он чувствует себя вором и совершенно ненужным. Все его таланты бессмысленны без наполненности любовью.

Ласочка,
Вы судите об экранизациях рационально, все раскладывая по полочкам: игра актеров, аутентичность, достоверность, костюмы, работа режиссера, оператора, монологи, диалоги. Но во всем этом от Вас ускользает красота экранных образов.
Кино-это искусство, а не наука. И его красоту надо ощущать. Это дано не всем. Для этого человек должен быть хоть чуточку иррационален.
На меня "Печорин" произвел неизгладимое впечатление, т.к. экранные образы княжны Мери, Веры, Печорина совпали с образами, уже существовавшими в моей душе. Если в Вашей душе этих образов нет или они совершенно отличаются от экранных, то актеры и режиссер не виноваты. Образ искусства не может нравиться всем.

Смотря что за люди в спорах участвуют...

Как вы полагаете, Наталия, в виду хотя бы всего того, что я выше писал в этой ветке о Лермонтове - мне он близок или нет? Чувствую ли я его?..

Мне кажется, что среди нас троих Лермонтов близок и дорог всем и можно еще поговорить на тему, кому он ближе.



Что такое" адекватно талантливое воплощение"?
Давайте уж лучше будем говорить о том, что Вас просто не впечатлило. Какими единицами возможно измерить талант?
Меня впечатлило, Вас нет. Кого-то еще впечатлило, кого-то нет. И так далее.
Мы по такой вещи истину в принципе найти не сможем, насколько это талантливо.

Я обычно сужу так. Если образ, созданный актером, заставил кого-то задуматься о Лермонтове, о Печорине, может быть, перечитать роман и т.п., то фильм своей цели уже достиг.
А для того, чтобы создать фильм, адекватный (в смысле равный по величине) Лермонтовскому таланту, необходим режиссер, талант которого был бы одного порядка с талантом Лермонтова. Не думаю, что подобные режиссеры сейчас существуют в энрофе российской метакультуры.

Я Лермонтова воспринимаю очень близко, а "Герой нашего времени" для меня одно из самых сильных произведений русской классики. Но тем не менее, какую-то пищу для размышления фильм мне принес.
Уже по этому для меня это не просто пустая подделка.



Значит, и Вы под властью печоринского обаяния? Правда?

Может быть, я это как раз хотел проверить?
Пленяет красота зла?

Я же имел в виду совсем не "пустой", говоря "самодовольный пижон". Это несколько разные вещи.
Можно быть очень содержательным человеком, но при этом пижонить и искренне получать от этого удовольствие.
Пижонить не потому что натура такая, а в насмешку над неосуществленностью собственных юношеских стремлений, скажем. Разве у Печорина это обстояло не так?