Максимилиан Волошин

В библиотеке, в разделе «Вестники» появились избранные стихотворения М.Волошина: http://rozamira.org/lib/themes/vestniki/index.htm . Скоро там же появятся его крупные произведения: цикл «Путями Каина», поэмы «Святой Серафим» и «Россия» и венки сонетов. В разделе «Материалы к Русскому мифу» будут выложены несколько статей Волошина и фрагменты книги о нем М.Цветаевой. В совокупности все это достаточно определенно представит его личность и творчество.

На мой взгляд, М.Волошин – один из наиболее прямых предшественников Д.Андреева и в поэтике и в мироощущении. Можно непосредственно это наблюдать в образных и эмоциональных соответствиях: некоторые его стихи 20-х годов – такие как «Дикое Поле», «Китеж», «Владимирская Богоматерь» – по своей поэтической интонации предвосхищают многое из «Русских богов». Но за образной и языковой преемственностью просматривается и более глубокое, духовное родство.

С самого начала Волошин определился как поэт-мистик, равно открытый как наитиям собственного подсознания, так и накопленной Европой и Востоком мистической культуре. Многих современников приводила в недоумение пестрота его интересов, хотя все отдавали должное его эрудированности и остроте ума. Лишь немногие за этим видели цельность, всеохватность его личности. Об этапах своего духовного становления Волошин писал в автобиографии:

Два года студенческой жизни в Москве оставили впечатление пустоты и бесплодного искания. В 1899 году я был выслан в Феодосию за организацию студенческих беспорядков. Потом уехал в первый раз за границу: в Италию, Швейцарию, Париж, Берлин (…) возвращаясь, был арестован, привезен в Москву и выслан в Среднюю Азию.

Полгода, проведенные в пустыне с караваном верблюдов, были решающим моментом моей духовной жизни. Здесь я почувствовал Азию, Восток, древность, относительность европейской культуры.

Это был 1900 год – год китайского пробуждения. Сюда до меня дошли «Три разговора» и «Письмо о конце всемирной истории» Вл. Соловьева, здесь я прочел впервые Ницше. Но надо всем было ощущение пустыни – той широты и равновесия, которые обретает человеческая душа, возвращаясь на свою прародину.

Здесь же создалось решение на много лет уйти на запад, пройти сквозь латинскую дисциплину формы.

С 1901 года я поселился в Париже. Мне довелось близко познакомиться с Хамбу-ламой Тибета, приезжавшим в Париж инкогнито, и прикоснуться, таким образом, к буддизму в его первоистоках. Это было моей первой религиозной ступенью. В 1902 году я так же близко соприкоснулся с католическим миром, во время моего пребывания в Риме, и осознал его как спинной хребет всей европейской культуры.

Затем мне довелось пройти сквозь близкое знакомство с магией, оккультизмом, с франкмасонством, с теософией и, наконец, в 1905 году встретиться с Рудольфом Штейнером, человеком, которому я обязан больше, чем кому-либо, познанием самого себя.

(…) В моих странствиях я никогда не покидал пределов древнего средиземноморского мира: я знаю Испанию, Италию, Грецию, Балеары, Корсику, Сардинию, Константинополь и связан с этими странами всеми творческими силами своей души.

За многообразие интересов Волошина, за сложной внутренней эволюцией только немногим тогда были видны его внутренняя органичность и целенаправленность пути. В числе этих немногих – Е.Герцык и М.Цветаева:

Вся эта французская пестрядь, рухнувшая на нас, только на первый взгляд мозаична – угадывался за ней свой, ничем не подсказанный Волошину опыт. Даром, что он в то время облекался то в слова Клоделя, то в изречения из «Бхагаватгиты» по-французски…

(Их воспоминаний Е.Герцык)

…Вся его душа – прежде всего – сосуществование, которое иные, не глубоко глядящие, называли мозаикой, а любители ученых терминов – эклектизмом. То единство, в котором было все, и то все, которое было единством.

…………………………………

Этого человека чудесно хватило на все, все самое обратное, все взаимно-исключающееся, как: отшельничество – общение, радость жизни – подвижничество. Скажу образно: он был тот самый святой, к которому на скалу, которая была им же, прибегал полечить лапу больной кентавр, который был им же, под солнцем, которое было им же.

(М.Цветаева. «Живое о живом»)

Эта цельность проявилась и в его человеческом поведении; в изложении Цветаевой очень ясно прослежена связанность его эстетических воззрений с их практическими проявлениями, и далее – с его позицией в период гражданской войны:

Отношение его к людям было сплошное мифотворчество, т. е. извлечение из человека основы и выведение ее на свет. Усиление основы за счет «условия», сужденности за счет случайности, судьбы за счет жизни. (…) Острый глаз Макса на человека был собирательным стеклом, собирательным – значит зажигательным. Все, что было своего, то есть творческого в человеке, разгоралось и разрасталось в посильный костер и сад. Ни одного человека Макс – знанием, опытом, дарованием – не задавил. Он, ненасытностью на настоящее, заставлял человека быть самим собой.

…………………………………………………

Человек и его враг для Макса составляли целое: мой враг для него был часть меня. Вражду он ощущал союзом. Так он видел и германскую войну, и гражданскую войну, и меня с моим неизбывным врагом – всеми. Так можно видеть только сверху, никогда сбоку, никогда из гущи. А так он видел не только чужую вражду, но и себя с тем, кто его мнил своим врагом, себя – его врагом. Вражда, как дружба, требует согласия (взаимности). Макс на вражду своего согласия не давал и этим человека разоружал. Он мог только противо-стоять человеку, только предстоянием своим он и мог противостоять человеку: злу, шедшему на него.

Думаю, что Макс просто не верил в зло, не доверял его якобы простоте и убедительности: «Не все так просто, друг Горацио…» Зло для него было тьмой, бедой, напастью, гигантским недоразумением – du bien mal entendu – чьим-то извечным и нашим ежечасным недосмотром, часто – просто глупостью (в которую он верил) – прежде всего и после всего – слепостью, но никогда – злом. В этом смысле он был настоящим просветителем, гениальным окулистом. Зло – бельмо, под ним – добро.

Всякую занесенную для удара руку он, изумлением своим, превращал в опущенную, а бывало, и в протянутую. (…) И будь то (…) несостоявшийся наскок на него Репина,(…) или, позже, распря русских с немцами, или, еще позже, белых с красными, Макс неизменно стоял вне: за каждого и ни против кого. Он умел дружить с человеком и с его врагом, причем никто никогда не почувствовал его предателем, себя – преданным, причем каждый (вместе, как порознь) неизменно чувствовал всю исключительную его, М.В., преданность ему, ибо это – было. Его дело в жизни было – сводить, а не разводить, и знаю, от очевидцев, что он не одного красного с белым человечески свел, хотя бы на том, что каждого, в свой час, от другого спас. (…)

Миротворчество М.В. входило в его мифотворчество: мифа о великом, мудром и добром человеке.

Не удивительно, что такая позиция привлекла к себе пристальное внимание Даниила Андреева: для него Волошин был чуть ли не единственным из современников, к кому он испытывал настоящее почтение. Не прошел мимо внимания Андреева и опыт миропознания и самопознания Волошина. В конечном счете всей совокупностью своих произведений Волошин выстроил собственную картину мира, соприкасающуюся со многими культурными, богословскими, философскими ориентирами, но ощутимо самостоятельную, где каждая ассоциация и скрытая цитата выверена собственным интуитивным критерием истинности. По своему масштабу и всеохватности ее можно считать ближайшим подступом к картине мира Андреева. Можно найти множество поразительных соответствий, и не только в умопостроениях, но и собственно в личном трансфизическом опыте.

Обнаруживается, что им обоим доводилось совершенно самостоятельно проникать в одни и те же области духовного космоса, получать сходные знания и почти одинаковым образом их дешифровывать. Такие моменты выражены у них по-разному и совершенно по-разному располагаются в их системах мироздания. Иногда, впрочем, поражает почти буквальное совпадение в словах и в ощущениях, ими вызываемых.

Приведу, почти наугад, несколько примеров.

У Андреева:

Мне было почти невозможно понять странную и скорбную весть о том, что в макробрамфатурах нашей Галактики существует материальный слой, где есть пространство, но нет времен (…). Это – страдалище великих демонов, царство темной вечности, но не в смысле бесконечно длящегося Времени, а в смысле отсутствия всяких времен. Такая вечность не абсолютна, ибо время может возникнуть и там, и именно в этом – одна из задач огромных циклов космического становления. Потому что возникновение времен сделает возможным освобождение из этого галактического ада великих страдальцев, заключенных там.

О том же у Волошина:

Посмотри на этот малый сгусток
Тусклых солнц
И стынущих планет;
Этих звезд морозные метели –
Только вихри пыльного потока,
Леденящего
И гасящего жизни
И с собою увлекающего в бездну
Безвозвратного небытия.
Этот мертвый мир,
В котором
Всё распадается,
Ничто не создается, –
Этот мир
Был создан
Из чистейшей
Славы Божьей!
Ни одна частица
Не должна погибнуть и погаснуть.
………………………………
Человек же должен плоть расплавить
И спасти Архангела – Денницу
От смертельных вязей вещества.

(Текст, не вошедший в окончательную редакцию поэмы «Святой Серафим»)

Очень сходно выражено проявление в психике людей инспираций Велги. У Волошина (стихотворение «Петроград»):

Как злой шаман, гася сознанье,
Под бубна мерное бряцанье,
И опоражнивая дух,
Распахивает дверь разрух –
И духи мерзости и блуда
Стремглав кидаются на зов,
Вопя на сотни голосов,
Творя бессмысленные чуда, –
И враг, что друг, и друг, что враг –
Меречат и двоятся… – так
Сквозь пустоту державной воли,
Когда-то собранной Петром,
Вся нежить хлынула в сей дом
И на зияющем престоле,
Над зыбким мороком болот
Бесовский водит хоровод…


Еще яснее мысль выражена в первоначальном варианте начала стихотворения:

Как злой шаман, гася дыханье
И опоражнивая дух,
Распахивает внутрь сознанья
Дверь исступлений и разрух,
И бесы ярости и блуда
В наш мир кидаются на зов…


У Андреева (из поэмы «Рух»):

Чует Русь, как волю, разум
Бьет озноб.
Нечисть выпрыгнула сразу
Вдоль всех троп.
Кычет, манит в яр да в топи,
В тряс и колч пустых арайн, –
По ночам – возня и топот
Вдоль посадов и окрайн…

……………………………

Нечто лютое вошло
В сердце каждое:
Обнажает дно и тло,
Бесит жаждою;
Колобродит напролом
В сонмах душ оно,
И боярство – бить челом
Едет в Тушино.

……………………

От дракона, от колосса
Умирающей державы
Тени детищ стоголосых
Рвутся вширь:
Каждый – алчный, многоглавый,
Каждый – хочет, жаждет, нудит
Пить, упав к народной груди,
Как упырь.



Еще приведу практически совпадающие взгляды двух мыслителей на проблему, ставшую одной из центральных в «Розе мира». В статье «О себе самом» Волошин приближается к ней постепенно:

…Художник должен знать законы роста. Это сближает задачи живописца с задачами естественника. Раз мы это поняли и приняли, мы не можем отрицать, что в истории европейской живописи в эпоху Ренессанса произошел горестный сдвиг и искажение линии нормального развития живописи. Точнее, этот сдвиг произошел не во времена Ренессанса, а в эпоху, непосредственно за ним последовавшую. При Ренессансе опытный метод исследования был прекрасно формулирован Леонардо. Но на горе живописцев, этот метод не был тогда же воспринят наукой, а был принят два поколения спустя в формулировке не художника, а литератора Фр.Бэкона. Это обстоятельство обусловлено, конечно, самим складом европейского сознания.

Таким образом, экспериментальный метод попал из рук людей, приспособленных и природой и профессией к эксперименту, к опыту и наблюдению, в руки людей, конечно способных к очень точному наблюдению, но никогда не развивавших и не утончавших своих естественных чувств восприятия, что привело в первую очередь к горестному дискредитированию «очевидности», но через это и к неисправимому разделению путей искусства и науки.

Правда, в области научного познания это привело к созданию различных механических приспособлений для точного определения мер и веса…

Перед нами, таким образом, одна из основополагающих мыслей «Розы мира» – о двух главных направлениях в развитии цивилизации – духовном и техническом, и о том перепутьи, на котором оказалась Европа в эпоху Возрождения.

У Андреева так охарактеризованы этапы их расхождения:

С начала 17 века преобладание тенденции ко второму пути развития и стремительное угасание потенций первого пути становятся уже предельно ясными.

Второй путь развития характеризуется несколькими особенностями. Во-первых, резко и полностью разрывается связь между наукой, то есть познанием окружающего мира, и какой-либо духовностью. Духовность окончательно отбрасывается в область богословия, культа, мистической философии и искусства, то есть в ту область, на которую наука не обращает ни малейшего внимания, лишь гораздо позднее начиная изучать ее со своих же научных позиций. Во-вторых, методика познания сужается до скрупулезной эмпирики и чисто рассудочных обобщений эмпирически добытого материала. В-третьих, научная деятельность как таковая полностью эмансипируется от каких бы то ни было связей с практической этикой: корыстность или бескорыстность мотивов, порочность или добродетельность ученого не имеют больше никакого отношения к плодотворности его занятий.

……………………………………………

…Протестантизм, в сущности, оказался очередной ступенью общего, с раннего Ренессанса начавшегося и через гуманизм прошедшего движения – так сказать, «обезрелигиозивания» жизни (…). Следующей после Реформации ступенью этого процесса послужили эмпирическая философия в Англии, развитие наук, эмансипировавшихся от религии и этики; затем – энциклопедисты (…). Далее последовала ступень научно-философского материализма и, наконец, в 20 веке достигнут конец лестницы в виде возведения одной из разновидностей материализма в ранг государственного, всеобщеобязательного учения и его догматизация.

………………………………………………

От всех явлений духовного и интеллектуального ряда, даже от чистой науки, в значительной степени движимой чувством жажды познания, техника отличается одним: она не может не быть насквозь утилитарной. Психика людей, повседневно работающих в технике, над техникой, с техникой, приучается ко всему на свете подходить с критерием практической полезности. Если человек не сумеет сам заметить эту опасность, если он не отгородит глухой стеной ту сферу своей жизни и деятельности, где властвует техника, от остальных сфер своей жизни и души, он превращается в духовного калеку, духовного импотента, духовного слепца. Нет лучшего способа угасить в себе проблески чего бы то ни было духовного; нет более верного пути к выхолащиванию психики от понимания искусства, от любви к природе, от тяготения к религии, от тоски по мировой гармонии, от жажды любви.

Вокруг этого же круга вопросов строится и вся концепция цикла «Путями Каина». «Конец лестницы» выглядит у Волошина так:

С таким же исступлением, как раньше
В себе стремился выжечь человек
Все то, что было плотью, так теперь
Отвсюду вытравлял заразу духа,
Охолощал не тело, а мечту,
Мозги дезинфицировал от веры,
Накладывал запреты и табу
На все, что не сводилось к механизму:
На откровенье, таинство, экстаз…
Огородил свой разум частоколом
Торчащих фактов, терминов и цифр…

(«Таноб»)

Машина научила человека
Пристойно мыслить, здраво рассуждать.
Она ему наглядно доказала,
Что духа нет, а есть лишь вещество,
Что человек – такая же машина,
Что звездный космос – только механизм
Для производства времени, что мысль –
Простой продукт пищеваренья мозга,
Что бытие определяет дух,
Что гений – вырожденье, что культура –
Увеличение числа потребностей,
Что идеал –
Благополучие и сытость,
Что есть единый мировой желудок
И нет иных богов, кроме него.

(«Машина»)


В другой стороны, много родственного можно найти и в светлых, духовно наполненных образах двух поэтов, на них явно воздействовали одни и те же светлые инспирации и находили схожий эмоциональный отклик. Интересно с этой позиции рассмотреть и пантеизм Волошина, и прароссианский колорит произведений 20-х годов (но проявлявшийся и раньше), взгляд на русскую историю, его отражения готических образов (цикл «Руанский собор» и др.), сферу подсознательных творческих импульсов («Сон», «Подмастерье») и, конечно, концепцию «Неопалимой Купины». В искусствоведческих эссе и публицистике он также раскрывается мыслителем, воздвигающим собственный миф, во многом созвучный «Розе мира». Отдельная тема – живопись Волошина, до сих пор по-настоящему не исследованная, в которую постепенно из поэзии перемещался центр его пантеистического и лирического высказывания.

В ветке об Иуде отмечалось, что у Волошина была и богоборческая тенденция. Просто о ней сейчас предпочитают почему-то мало говорить.
Известно его художественное произведение "Евангелие от Иуды", в которой он пытался пересмотреть евангельские события на свой взгляд.
И вообще личность Волошина и выстраиваемый вокруг нее ореол меня несколько смущают.

Кроме того, я хотел бы, чтобы со мной как с администратором этого сайта советовались при добавлении таких существенных разделов в "библиотеку".
Волошин на нашем сайте не обсуждался, отношение к нему форумчан до сих пор высказано не было.
А когда тот или иной персонаж добавляется в раздел "вестники", это вроде как должно отражать хотя бы минимально согласованную позицию коллектива.
А в данном случае это отражает лишь точку зрения двух людей - Е.Морошкина и В.Камского.

Иоанн,

Я знаком с творчеством Волошина и его вестничество мне также кажется несомненным.
Но вот на счёт светлый или Тёмный... Не знаю.
И потому высказанное Евгением мнение об эклектизме - в данном случае синтезе элементов света и Тьмы в нечто вроде мозаики, вследствие равного внимания различным и даже противоположным трансфизическим источникам - мне кажется очень вероятным.
У Волошина примерно поровну и света, и Тьмы. Но вестничество - например у Блока - данное обстоятельство не отняло. И близость Волошина в интимной лирике Блоку, а в эпике Лермонтову, несомненна также. :wink:

Женя, спасибо за рассказ! То, что прежде я только смутно чувствовал, благодаря параллельным текстам стало очевидным. Правда, Даниил Андреев даёт более конкретную картину, мне это более симпатично; впрочем, знаю тех, кого конкретика отталкивает - дескать, она убивает поэтичность стиха. В писаниях эзотериков вообще часто (мне) не хватает любовной теплоты, той особенной ноты, которая отличает Встречу с кем-то из друзей сердца от иного контакта. Таково, например, вдохновляющее стихотворение "Подмастерье"

- подробнее об этом можно прочитать тут: http://krotov.info/libr_min/from_1/0048davy.html
Рядом же - о. Александр Мень о Волошине.

Нельзя не упомянуть стихотворение Даниила Андреева "Могила Волошина"

А также актуальные и сегодня афоризмы:

Для меня совершенно несомненно, что Волошин оказал очень сильное воздействие на поэтику Даниила Андреева. Во всяком случае, в «Гибели Грозного» и «Рухе» Д.А. постоянно использует волошинские образы. Взять, к примеру, «Дметриуса – Императора»:

Dmetrius-Imperator
(1591 – 1613)
Убиенный много и восставый,
Двадцать лет со славой правил я
Отчею Московскою державой,
И годины более кровавой
Не видала русская земля.

В Угличе, сжимая горсть орешков
Детской окровавленной рукой,
Я лежал, а мать, в сенях замешкав,
Голосила, плача надо мной.
С перерезанным наотмашь горлом
Я лежал в могиле десять лет;
И рука Господняя простерла
Над Москвой полетье лютых бед.
Голод был, какого не видали.
Хлеб пекли из кала и мезги.
Землю ели. Бабы продавали
С человечьим мясом пироги.
Проклиная царство Годунова,
В городах без хлеба и без крова
Мерзли у набитых закромов.
И разъялась земная утроба,
И на зов стенящих голосов
Вышел я – замученный – из гроба.

По Руси что ветер засвистал,
Освещал свой путь двойной луною,
Пасолнцы на небе засвечал.
Шестернею в полночь над Москвою
Мчал, бичом по маковкам хлестал.
Вихрь-витной, гулял я в ратном поле,
На московском венчанный престоле
Древним Мономаховым венцом,
С белой панной – с лебедью – с Мариной
Я – живой и мертвый, но единый –
Обручался заклятым кольцом.

Но Москва дыхнула дыхом злобным –
Мертвый я лежал на месте Лобном
В черной маске, с дудкою в руке,
А вокруг – вблизи и вдалеке –
Огоньки болотные горели,
Бубны били, плакали сопели,
Песни пели бесы на реке…
Не видала Русь такого сраму!
А когда свезли меня на яму
И свалили в смрадную дыру –
Из могилы тело выходило
И лежало цело на юру.
И река от трупа отливала,
И земля меня не принимала.
На куски разрезали, сожгли,
Пепл собрали, пушку зарядили,
С четырех застав Москвы палили
На четыре стороны земли.

Тут тогда меня уж стало много:
Я пошел из Польши, из Литвы,
Из Путивля, Астрахани, Пскова,
Из Оскола, Ливен, из Москвы…
Понапрасну в обличенье вора
Царь Василий, не стыдясь позора,
Детский труп из Углича опять
Вез в Москву – народу показать,
Чтобы я на Царском на призоре
Почивал в Архангельском соборе,
Да сидела у могилы мать.

А Марина в Тушино бежала
И меня живого обнимала,
И, собрав неслыханную рать,
Подступал я вновь к Москве со славой…
А потом лежал в снегу – безглавый –
В городе Калуге над Окой,
Умерщвлен татарами и жмудью…
А Марина с обнаженной грудью,
Факелы подняв над головой,
Рыскала над мерзлою рекой
И, кружась по-над Москвою, в гневе
Воскрешала новых мертвецов,
А меня живым несла во чреве…

И пошли на нас со всех концов,
И неслись мы парой сизых чаек
Вдоль по Волге, Каспию – на Яик, –
Тут и взяли царские стрелки
Лебеденка с Лебедью в силки.

Вся Москва собралась, что к обедне,
Как младенца – шел мне третий год –
Да казнили казнию последней
Около Серпуховских ворот.

Так, смущая Русь судьбою дивной,
Четверть века – мертвый, неизбывный
Правил я лихой годиной бед.
И опять приду – чрез триста лет.

19 декабря 1917
Коктебель
***
А теперь сравните выделенные места с «Рухом»и «Гибелью»:

«Точно Всадница, бледней, чем смерть,
В маске черной, кажет вниз на храм,
И бичом, крутящимся как смерть,
По Успенским хлещет куполам».

«Грозный город!.. страшный город!
С жалом аспида во рту!
Если он не может в ворот —
Жалит исподволь в пяту»
Да и сами поэмы выглядят развернутым и не всегда удачным переложением Волошина.
Наконец, сам образ распадающегося на множество сущностей Дмитрия УЖЕ есть у Макса (а для друзей он всегда был именно Максом!): тут меня уж стало много…
В общем, волей-неволей Волошина придется признавать вестником. Тем более что как поэт он, безусловно, крупнее Даниила, стих у него и более яркий, и более емкий. Многословные описания ему не нужны, от очень короткого Деметриуса и так мороз по коже проходит… Куда там голливудским хоррорам!
Правда, есть одно НО. Сам Д.А. почему-то не захотел включать его в число вестников, хотя пишет в черновиках, что Волошин «приближался» к вестничеству. Хотя может, он просто имел в виду, что вестничество Волошина не стало систематическим и последовательным служением.
А что до богоборчества, так во-первых, многие из вестников на своем жизненном пути его не избежали, включая даже столь великих, как Лермонтов и Владимир Соловьев. И есть у позднего Волошина глубоко прочувствованные религиозные творения, в библиотеке они представлены.
И, наконец, не могу не выделить «Дом поэта».
Потому что когда:
Достают на Форуме или в гостевой.
Или нагоняют великодержавную истерику в средствах массовой информации.
Да или просто что-то в жизни не ладится и слегка взгрустнется.
То достаточно вспомнить слова Макса …

Пойми простой урок моей земли:
Как Греция и Генуя прошли,
Так минет всё – Европа и Россия.
Гражданских смут горючая стихия
Развеется… Расставит новый век
В житейских заводях иные мрежи…
Ветшают дни, проходит человек.
Но небо и земля – извечно те же.
А потому живи текущим днем.
Благослови свой синий окоем.
Будь прост, как ветр, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля.
Люби далекий парус корабля
И песню волн, шумящих на просторе.
Весь трепет жизни всех веков и рас
Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.

… и все становится на свои места.
:wink:

Денис, спасибо за разбор, я многое из этого не знал.

Настораживает, однако, что в первом стихотворении, образы которого действительно очень близки к образам Даниила Андреева, автор отождествляет с себя с рядом исторических персонажей, отнюдь не светлых.

Мертвый я лежал на месте Лобном
В черной маске, с дудкою в руке,
А вокруг – вблизи и вдалеке –
Огоньки болотные горели,



Здесь возможны два варианта.
Либо склонность к мистическим мотивам у Волошина не является вестнической, а вызвана иными причинами - скажем, это манера обыгрывать чувства и страсти человеческого плана на мистическом поле.
Либо это частично недовершенная, или частично искаженная миссия, как в случае Блока.
Либо - я все-таки пока до конца не разобрался не могу исключать для себя и третьей возможности, и просьба за это предположение на меня не обижаться - что это вестник, но темный.

И для того, чтобы лучше понять, какой из трех вариантов ближе, нужно смотреть биографию Волошина и те причины, которые побуждали его обращаться к мистике.
Я всего этого не знаю, просто интуитивно чувствую здесь некое неблагополучие.





Володя, я оттуда и брал.
И давал эту ссылку, когда мы обсуждали Иуду (кроме того, там приводился ряд подробных цитат).
А все-таки, ты свое мнение по этому поводу не выразил.
Тебе видится, что с Волошиным все благополучно и можно спокойно считать его вестником?

Иоанн,


Это просто чисто литературный приём, повышающий экспрессию - рассказ от первого лица описываемого персонажа. Отождествления поэтом вне литературных целей Лжедмитрия с собой у Волошина не было, особенно если учесть его антипатию к большевикам и то, что он, до конца ощущая не только бытие Велги, но связь с ней инкарнаций Лжедмитрия, Емельяна Пугачёва и Степана Разина (см. стихотворение "Стенькин суд") .
А вот для большей яркости, выпуклости метаисторического зла он действительно часто пишет как бы от их лица, но в описании их же и обличая. И то не сколько их, сколько прикровенно - ВЧК не спала - багрового и чёрного жругрита, большевиков и анархистов, взявших Крым штурмом и после разгрома Врангеля устроивших там примерно то, что описано в "Стенькином суде". Гаввахопроизводительные подробности я не цитирую, но вот отрывки из этого стихотворения, полный текст которого можно прочитать вот тут: http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=11395 или тут: http://rozamira.org/lib/names/v/voloshin/v...m#_Toc164580993
И за мною не токмо что драная
Голытьба, а казной расшибусь -
Вся великая, темная, пьяная,
Окаянная двинется Русь.
Мы устроим в стране благолепье вам, -
Как, восставши из мертвых с мечом, -
Три угодника - с Гришкой Отрепьевым,
Да с Емелькой придем Пугачем.

Да и в стихотворении "Dmetrius Imperator" через пласт дохристианской культуры Велга названа по имени практически, поданая в образе, близком к тотему языческой Богини Смерти - Мары-Марены - Лебеди, да и любому чуть знакомому с довладимировой мифологией Руси читателю сквозь и за именем Марины Мнишек видется другое, страшное праславянское божество с подобным именем - Морана или Марена - Смерть:
С белой панной – с лебедью – с Мариной
Я – живой и мертвый, но единый –
Обручался заклятым кольцом.

и

А Марина с обнаженной грудью,
Факелы подняв над головой,
Рыскала над мерзлою рекой
И, кружась по-над Москвою, в гневе
Образ явно подобный другому описанию Велги же, характерному для греко-римского язычества, где велги как существа именовались Эриниями или Фуриями... Мёрзлая река - греческий Стикс и дохристианская славянская Смородина. отделяющая Явь от Нави, гнев атрибут Эриний наложенная на реальную историческую канву событий.


Ну, во-первых символизм и близкие направления литературы без Дуггура не обходились никак. Искушения Блока, творчество Цветаевой, Ахматовой, Гиппиус в литературе, а Скрябина в музыке говорят сами за себя.
Во-вторых, в цикле "Путями Каина" у Волошина есть ещё и явный люциферианский (или прометианский) мотив.
Однако считать его носителем миссии Гагтунгра и в этом смысле Тёмным вестником нельзя - Волошин не стал преклоняться перед чистым злом, не замаскированным хотя бы видимостью блага. Хотя и смирившимся в церковном смысле он не был - это ему прямо как титанам, перед которыми в тех же "Путях Каина" высказывается преклонение - было чуждо.
Кто был Волошин? ИМХО, очень талантливый поэт-мистик, вестник, визионер, но не носитель миссии тёмной ли, или светлой, скорее "мистик во имя своё".

Вот это-то меня больше всего и испугало - не столько симпатия и некоторая нежность к историческому персонажу - Марине Мнишек, которая может быть понятна по-человечески.

А вот симпатия, и даже слова об этом странном обручении с той, которая за Мариной стояла - с велгой - это уже страшно.

И поэтому в данном случае это может быть уже нечто большее, чем



Да и в других местах творчества Волошина это веяние велги порой проскальзывает.



Я был бы склонен с этим согласиться.

Волошин – темный вестник? Иван, да это просто смешно!
Даже если не брать в расчет свидетельств самого Д.А. (а в Розе Мира он включает Волошина в число деятелей, вошедших в синклит России без нисходящего посмертия — это «темного»-то вестника !!! — и сам всю жизнь относился к Максу с глубочайшим пиететом, посвятив ему одно из стихотворений цикла «Крест поэта»)…
Даже если не брать в расчет и свидетельств Марины Цветаевой, ее знаменитого очерка «Живое о живом» (а ни о ком ни до, ни после Марина Ивановна не писала с таким теплом и с такой благодарностью, как о Максе)…
Есть десятки других свидетельств, рисующих Волошина как человека необычайно доброго и светлого.
Его афоризм «В дни революций быть человеком, а не гражданином» вовсе не был афоризмом. Это было конкретное жизненное правило, которым Макс руководствовался в годы гражданской войны, спасая у себя красных во время белого террора и белых во время красного. Ни те, ни другие ему этого потом, похоже, не простили.
Он спасал и деятелей культуры от невзгод и ужасов гражданской войны — вот забытый ныне факт: во время голода Макс кормил и фактически спас от смерти девочку, которую тогда звали Фаиной Фельдман. Спустя десятилетия Фаина Фельдман станет Фаиной Раневской. А могла бы и не стать, умерев там, в Крыму… А смогла бы состояться Марина Цветаева как поэт, не поддержи ее в самом начале ее творческого пути Макс? А десятки других деятелей русской культуры 20-х гг., находивших отдых и приют в Коктебеле — смогли бы они создать то, что создали, не будь для них Коктебель гаванью, где они могли укрываться от «советских» бурь и набираться сил? Русская культура обязана Волошину гораздо бОльшим, чем может показаться на первый взгляд.
Да и творчество Волошина вполне светло в целом.

Владимирская Богоматерь

Не на троне – на Ее руке,
Левой ручкой обнимая шею, –
Взор во взор, щекой припав к щеке,
Неотступно требует... Немею –
Нет ни сил, ни слов на языке...
А Она в тревоге и в печали
Через зыбь грядущую глядит
В мировые рдеющие дали,
Где закат пожарами повит.
И такое скорбное волненье
В чистых девичьих чертах, что Лик
В пламени молитвы каждый миг
Как живой меняет выраженье.
Кто разверз озера этих глаз!
Не святой Лука-иконописец,
Как поведал древний летописец,
Не печерский темный богомаз:
В раскаленных горнах Византии,
В злые дни гонения икон
Лик Ее из огненной стихии
Был в земные краски воплощен.
Но из всех высоких откровений
Явленных искусством – он один
Уцелел в костре самосожжений
Посреди обломков и руин.
От мозаик, золота, надгробий,
От всего, чем тот кичился век, –
Ты ушла по водам синих рек
В Киев княжеских междуусобий.
И с тех пор в часы народных бед
Образ Твой, над Русью вознесенный,
В тьме веков указывал нам след
И в темнице – выход потаенный.
Ты напутствовала пред концом
Ратников в сверканьи литургии...
Страшная история России
Вся прошла перед Твоим лицом.
Не погром ли ведая Батыев,
Степь в огне и разоренье сел –
Ты, покинув обреченный Киев,
Унесла великокняжий стол?
И ушла с Андреем в Боголюбов,
В прель и глушь Владимирских лесов,
В тесный мир сухих сосновых срубов,
Под намет шатровых куполов.
И когда Хромец Железный предал
Окский край мечу и разорил,
Кто в Москву ему прохода не дал
И на Русь дороги заступил?
От лесов, пустынь и побережий
Все к Тебе за Русь молиться шли:
Стража богатырских порубежий...
Цепкие сбиратели земли...
Здесь в Успенском – в сердце стен Кремлевых,
Умилясь на нежный облик Твой,
Сколько глаз жестоких и суровых
Увлажнялось светлою слезой!
Простирались старцы и черницы,
Дымные сияли алтари,
Ниц лежали кроткие царицы,
Преклонялись хмурые цари...
Черной смертью и кровавой битвой
Девичья святилась пелена,
Что осьмивековою молитвой
Всей Руси в веках озарена.
Но слепой народ в годину гнева
Отдал сам ключи своих твердынь,
И ушла Предстательница-Дева
Из своих поруганных святынь.
А когда кумашные помосты
Подняли перед церквами крик, –
Из-под риз и набожной коросты
Ты явила подлинный свой Лик.
Светлый Лик Премудрости-Софии,
Заскорузлый в скаредной Москве,
А в грядущем – Лик самой России –
Вопреки наветам и молве.
Не дрожит от бронзового гуда
Древний Кремль, и не цветут цветы:
В мире нет слепительного чуда
Откровенья вечной Красоты!

И не было у него никакой мистики «во имя свое», потому что у Макса просто ничего и никогда «во имя свое» не было.

Я, наверное, виноват, что выставил здесь для анализа «Деметрия» — судить по нему о Волошине, это все равно, что судить по «Руху» о Данииле Андрееве. Но если и есть здесь та симпатия к Марине Мнишек, о которой ты пишешь (хотя мне кажется, что нет там ее, все это лишь литературный прием, и нежность это не волошинская, а лжедмитриевская), то и она — лишь от избытка жалости ко всем запутавшимся и мечущимся. Та самая жалость, которая есть и Володи Камского.
Если же говорить о миссии Волошина как вестника, то я бы охарактеризовал ее как «неразвернувшуюся». Мы ничего о ней сказать не можем, потому что элементы вестничества в творчестве Волошина появляются в самом конце его творчества… кто знает, во что они могли бы вылиться?
И чтобы уж совсем «не оставлять ни единого пятнышка на солнце, каким был и остается для меня Макс» (как сказала однажды Марина, не та разумеется, а которая Цветаева), приведу отрывок из ее очерка о Волошине…
Итак, слово Марине!

Думаю, что Макс просто не верил в зло, не доверял его якобы простоте и убедительности: "Не все так просто, друг Горацио..." Зло для него было тьмой, бедой, напастью, гигантским недоразумением - du bien mal entendu - чьим-то извечным и нашим ежечасным недосмотром, часто - просто глупостью (в которую он верил) - прежде всего и после всего - слепостью, но никогда - злом. В этом смысле он был настоящим просветителем, гениальным окулистом. Зло - бельмо, под ним - добро.
Всякую занесенную для удара руку он, изумлением своим, превращал в опущенную, а бывало, и в протянутую. Так он в одно мгновение ока разоружил злопыхавшего на него старика Репина, отошедшего от него со словами: "Такой образованный и приятный господин - удивительно, что он не любит моего Иоанна Грозного!" И будь то данный несостоявшийся наскок на него Репина, или мой стакан - через всю террасу - в дерзкую актрису, осмелившуюся обозвать Сару Бернар старой кривлякой, или, позже, распря русских с немцами, или, еще позже, белых с красными. Макс неизменно стоял вне: за каждого и ни против кого. Он умел дружить с человеком и с его врагом, причем никто никогда не почувствовал его предателем, себя - преданным, причем каждый (вместе, как порознь) неизменно чувствовал всю исключительную его, М.В., преданность ему, ибо это - было. Его дело в жизни было - сводить, а не разводить, и знаю, от очевидцев, что он не одного красного с белым человечески свел, хотя бы на том, что каждого, в свой час, от другого спас. Но об этом позже и громче. …

О него всегда хотелось потереться, его погладить, как огромного кота, или даже медведя, и с той же опаской, так хотелось, что, несмотря на всю мою семнадцатилетнюю робость и дикость, я однажды все-таки не вытерпела: "М. А., мне очень хочется сделать одну вещь..." - "Какую вещь?" - "Погладить вас по голове..." - Но я и договорить не успела, как уже огромная голова была добросовестно подставлена моей ладони. Провожу раз, провожу два, сначала одной рукой, потом обеими - и изнизу сияющее лицо: "Ну что, понравилось?" - "Очень!" И, очень вежливо и сердечно:
"Вы, пожалуйста, не спрашивайте. Когда вам захочется - всегда. Я знаю, что многим нравится", - объективно, как о чужой голове. У меня же было точное чувство, что я погладила вот этой ладонью - гору. Взлобье горы.
Взлобье горы. Пишу и вижу: справа, ограничивая огромный коктебельский залив, скорее разлив, чем залив, - каменный профиль, уходящий в море. Максин профиль. Так его и звали. Чужие дачники, впрочем, попробовали было приписать этот профиль Пушкину, но ничего не вышло, из-за явного наличия широченной бороды, которой профиль и уходил в море. Кроме того, у Пушкина головка была маленькая, эта же голова явно принадлежала огромному телу, скрытому под всем Черным морем. Голова спящего великана или божества. Вечного купальщика, как залезшего, так и не вылезшего, а вылезшего бы - пустившего бы волну, смывшую бы все побережье. Пусть лучше такой лежит. Так профиль за Максом и остался.

Макс собак не то чтобы любил. Не любил, но убеждена, что без людей с собакой, с тем же Лапко, беседовал совершенно как со мной, вовсе не интонациями, а словами, и не пропуская ни одного. К примеру, выгоняя Одноглаза с плантажа: "Одноглаз! Я тебе советую убираться, пока тебя не видела мама", - так же подняв палец, не повышая голоса, холодно, как когда выгонял с плантажа мальчишку. И Одноглаз так же слушался, как мальчишка: не от страха мамы, а от священного страха Макса. Для Макса собака была человеком, сам же Макс был больше чем человек. И Одноглаз Макса слушался не как родного Бога, а как чужого Бога. Никогда не помню, чтобы Макс собаку гладил, для него погладить собаку было так же ответственно, как погладить человека, особенно чужого! Лапко, самая надменная, хмурая и несобачья из коктебельских собак, ибо был волк, нехотя, за версту назад, но за Максом - ходил. В горах высоко жили дикие овчары, разрывавшие на части велосипедиста и его велосипед. Когда Макс был вдвое моложе и тоньше, он тоже был велосипедист с велосипедом. И вот однажды - нападение: стая овчаров на велосипед с велосипедистом. А пастух где-то на третьем холму, профилем, в синей пустоте, изваянием, как коза. Овец - ни следу... "Как же ты, Макс, отбился?" - "Не буду же я, в самом деле, драться с собаками! А я с ними поговорил".
Если Керенского когда-то, в незлую шутку, звали Главноуговаривающим, то настоящим главноуговаривающим был Макс - и всегда успешным, ибо имел дело не с толпами, а с человеком, всегда одним, всегда с глазу на глаз: с единственной совестью или тщеславием одного. И будь то комиссар, предводитель отряда или крымский овчар, вожак стаи, - успех был обеспечен.
Уговоры, полагаю, происходили вот как:
Макс, отведя самого лютого в сторону:
- Ты, как самый умный и сильный, скажи, пожалуйста, им, что велосипед, во-первых, невкусен, во-вторых, мне нужен, а им нет. Скажи еще, что очень неприлично нападать на безоружного и одинокого. И еще непременно напомни им, что они овчары, то есть должны стеречь овец, а не волки, - то есть не нападать на людей. Теперь позволь мне пожать твою благородную лапу и поблагодарить за сочувствие (которое, пока что, вожак изъявил только рычанием).

Острый глаз Макса на человека был собирательным стеклом, собирательным — значит зажигательным. Все, что было своего, то есть творческого, в человеке, разгоралось и разрасталось в посильный костер и сад. Ни одного человека Макс — знанием, опытом, дарованием — не задавил. Он, ненасытностью на настоящее, заставлял человека быть самим собой. «Когда мне нужен я — я ухожу, если я к тебе прихожу — значит, мне нужен ты. Хотела было написать «ненасытность на подлинное», но тут же вспомнила, даже ушами услышала: «Марина! Никогда не употребляй слово «подлинное». — «Почему? Потому что похоже на подлое?» — «Оно и есть подлое. Во-первых, не подлинное, а подлинное, подлинная правда, та правда, которая под линьками, а линьки — те ремни, которые палач вырезает из спины жертв, добиваясь признания, лжепризнания. Подлинная правда — правда застенка».
Все, чему меня Макс учил, я запомнила навсегда.

ПОСЛЕДНЕЕ ВИДЕНИЕ
«...Встретившись с остальными под скалой, мы заговорились и незаметно забрели в восточную часть бухты. Знакомая, давно примелькавшаяся фигура старика, в длинной толстовке, с длинной широкой и белой бородой, в широких простых брюках, в развалившихся допотопных туфлях, вышла навстречу нам из-за поворота дороги, осторожно ощупывая дорогу палкой.
— Это что за мухомор такой? — спросил я шедшего с нами журналиста И. Грозного.
Мне никто не ответил, но «Клара Цеткин» (особа блудная и неразборчивая, охотно принимавшая участие во всех заседаниях Ц.К., что буквально означает «целую крепко») уже тарахтела, обращаясь к старику.
— А, премудрый старец Волошин, наше вам пролетарское, сколько лет, сколько зим!
Грозный цыкнул на нее и оттолкнул, а сам, склонившись над ухом старика, почтительно отрекомендовался:
- Здравствуйте, Максимилиан Максимилианович! Это я, Грозный.
Старик прищурился, сложил руку трубочкой у уха и остановился, держа в другой руке корзинку с... камнями.
Журналист, заметя мое недоумение, раздраженно шепнул:
— Вы не знаете Волошина? Когда-то гремел на всю Россию, поэт...
— Нет, не слыхал. Что это они морочат мне голову, что ли? Но старик тем временем продолжал:
- Литературой сейчас не занимаюсь. Не печатают. Говорят, выжил из ума. Рисованием занимаюсь, иногда курортники что-нибудь купят, тем и живу. Да вот камешки собираем.
Вас. Вас. Зевнул с хрустом в челюстях и сказал:
— Поехали! Что с ним разговаривать...»
Перепечатано из —«Последних Новостей».
Москвин: —«Хождение по ВУЗам».)

Милый Макс, тебе было только пятьдесят семь лет, ты же дан старцем, ты был Александрович, тебя дали Максимилиановичем, ты был чуток как лис — тебя дали глухарем, ты был зорок как рысь — тебя дали слепцом, ты был Макс — тебя дали Кузьмичом, ты — вчитайся внимательно! — ничего не говорил, тебя заставили «продолжать», ты до последнего вздоха давал — тебя заставили «продавать»... Не останови автор руки, ты бы вот-вот, наставив ухо щитком, сказал бы:
— Ась?
И все-таки ты похож. Величием.
Говорил или не говорил ты приписываемых тебе слов, так ли говорил то, что говорил, или иначе, смеялся ли ты в последний раз над глупостью, вживаясь в роль выжившего из ума старика, или просто отмахивался от назойливых вторженцев («э! да что с ними говорить...»)
— рой вихревых видений: Мельник — Юродивый — Морской Дед — Лир — Нерей —
— мистификация или самооборона, последняя игра или в последний раз мифотворчество.
Скала. Из-за скалы — один. На этого одного — все. Меж трех пустынь: морской, земной, небесной — твое последнее перед нами, за нас предстояние, с посохом странника в одной, с уловом радужной игры в другой, с посохом, чтобы нас миновать, с радугой, чтобы нас одарить. И последнее мое о тебе, от тебя, озарение: те сердолики, которые ты так тщательно из груды простых камней, десятилетьями подряд вылавливал, — каждый зная в лицо и каждый любя больше всех, — Макс, разве не то ты, десятилетия подряд, делал с нами, из каждой груды — серой груды простых камней — неизбежно извлекая тот, которому цены нет! И последнее о тебе откровение: лик твоего сердца: сердолик!
Та орава, которая на тебя тогда наскочила, тебе послужила, ибо нашелся в ней один грамотей, который, записав тебя, как мог, неизбежно стал твоим рапсодом.
Седобородый и седогривый как море, с корзиной в руках, в широких штанах, которые так легко могли быть, да и были хламидой — полдень, посох, песок — Макс, это могло быть — тогда, было — всегда, будет — всегда.
Так ты, рукой безвестного бытописца (проходимца) еще до воссоединения своего со стихами, заживо взят в миф.

Здравствуйте!

Очень заинтересовала эта тема о Максимиллиане Волошине! Не пытаясь оспаривать ничью из высказанных точек зрения тут, попробую внести всё же в анализ и некоторую дополнительную информацию к размышлению и ряд соображений, которых здесь, вроде бы, пока не звучало.

Во первых, сразу отмечу, что творчество Волошина (с которым я, признаюсь, знаком довольно ограниченно) для меня в целом пока что вопрос без ответа, но представляется оно мне, всё же, очень полярным, диаметральным, можно сказать, по своей тематике. Например, те самые выразительные стихи о Богородице, которые приведены Наблюдателем выше, и стихотворение "Два демона" -- очень яркое в своей духовидческой проникновенности "сравнительное описание психологии" Люцифера и Гагтунгра. Как их совместить?.. Другой пример. Выдающаяся поэма Волошина "Путями Каина" в значительной части есть исследование дорог человеческого падения с некоим даже почти сладострастным смакованием темы разнообразных людских грехов. И, вместе с тем, там же встречается и светлое положительное упование бунтарю "пересоздать себя", надежда, уверенность в мудрости Божьего вселенского плана (например, это звучит в воображаемом ответе Бога Иову), по сути, подлинная вера в Бога...
Да и сама жизнь автора тоже, по всей видимости, была полна полярностей. С одной стороны, как выше и утверждалось, храбрая и гумманная человеческая позиция в период, когда гуманным оставаться было объективно трудно и опасно. С другой -- скажем, длительные отношения со Штайнером в Швейцарии, сотрудничество, участие в его проектах...

Пытаясь узнать больше о возможном характере личности Волошина, я решил воспользоваться оккульным анализом (в конечном итоге астрология изучает ритмику мира и в качестве дополняющего средства и просто информации к размышлению, ИМХО, вполне годится) -- взял и посмотрел существовавшие планетарные комбинации в день его рождения. О великой точности здесь говорить, разумеется, бесполезно, но некоторые важные штрихи к портрету всё же приложить можно. Итак: 28 мая 1877 года. Солнце, Меркурий и Венера в знаке Близнецов. Как будто бы совпадает в целом? Волошин очень много путешествовал, менял места проживания, более одного раза состоял в браке, общался с великим разнообразием людей самых различных направлений духовной ориентации, обладал недюжинным интеллектом философа... Но насторожило меня другое. Юпитер (традиционный символ благочестия и верности Богу) в знаке Казерога -- то есть, в своём самом слабом и поражённом состоянии из всех возможных! У древних индусов считалось, что человек, имеющий в гороскопе такое расположение, занимался в своей прежней жизни богоборческой деятельностью. Кроме того, Юпитер Волошина ретроградный, что по мнению большинства современных астрологов означает бунтарство против установленной религии, закона, принятых традиций морали и так далее... И, вроде бы, тоже похоже! Поэма "Путями Каина" практически вся посвящена именно мироощущению человека-бунтаря -- "Вначале был мятеж. Мятеж был против Бога..." А сотрудничество со Штайнером? А образ Иуды в "Иуде-апостоле"? А необычайная любовь Волошина к смакованию деталей, как тут уже выразились, "гаввахопроизводной" природы? И, более того, необычайна удачность и яркость именно таких, тёмных сценариев в волошинских произведениях! Скажем, стихотворение о Богородице, на мой взгляд "по модулю", как бы, своей внутренней силы и глубины слабее тех же "Двух демонов" или иных страниц в "Путях Каина" (у Блока в "Над Непрядвой" сходная тема воспринимается гораздо мощнее). То есть, ИМХО, автору лучше удавалось всё же тёмное. Оно у него более жизненно, более явно, более выпукло и ощутимо. Предполагаю, что богоборческая тема была в душе Волошину более родной, чем светлая.

Далее... Вернусь немного к человеческой позиции Волошина во время революции и 20-х годов. Укрывал и тех и других, судя по фактам. Рискуя собственной безопасностью. Вроде бы, всё героично и верно. Тяжело судить о подобном. Я лично отнюдь не герой... И в то же самое время, не видится ли в этом героизме и некая беспринципность, что ли? Типа, сегодня пригрел одних палачей, а завтра других... Сегодня принял сироту, а завтра того, что его сиротой сделал. Когда и тем и другим говорят "да", не есть ли это признак отсутствия оформившейся личностной позиции? И тогда бегство к общечеловечности, как раз и объяснимо, и по своему мудро. Если не знаешь, кто чего достоин, не можешь вынести суждения, не суди вовсе, обращайся со всеми одинаково, пускай Бог судит... Но с другой стороны, если в период войны и смуты, когда обнажаются все покровы и язвы, спадают маски, и становится видно, кто на самом деле есть кто, ты всё ещё не выработал чёткой позиции, то не каша ли у тебя в голове? Не отсутствие ли целостного нравственного фундамента? И "быть человеком, а не гражданином" -- не есть ли регресс, откат назад? Ибо, ведь, так проще. Гражданин обязан мыслить и выбирать (пускай, порой, ошибаясь) и принимать ответственность за свой выбор, а просто человеку достаточно следовать лишь чувствам и инстинктам... Ну, представьте, как бы мы отнеслись к человеку, который в своём доме попеременно укрывает то эсэсовцев, то сотрудников НКВД, то преследуемых партизан, то беглых полицаев, то раненого красноармейца, то власовца или бандеровца? Из общечеловеческой доброты...

Но, ещё раз подчеркну, что творчество и личность Волошина для меня по прежнему вопрос без ответа. Его быстрое и прямое (по словам Андреева) восхождение в Российский затомис -- на мой лично взгляд достойно удивления. Если это правда и Даниил Андреев не ошибся, то мы (я, в частности) чего-то важного о личности Волошина не знаем. Что, в принципе, неудивительно, ибо далеко не всё выражено в стихах и картинах, и воспоминаниях современников. Надо именно глубоко и внимательно изучать биографию человека, чтобы хоть как-то понять его истинный внутренний мир и духовный потенциал. И, наверное, очень хорошо, что существуют такие загадочные и противоречивые судьбы в истории, ибо они провоцируют попытки более тчательного познания Провиденциальной мудрости и основополагающих принципов творческого Всевышнего плана.

28.04.07

.

Позвольте выразить благодарность Евгению и остальным участникам за плодотворную тему.
У меня с творчеством Волошина знакомство было поверхностное, а вы заставили перечитать.
По поводу миссии Волошина мне ближе позиция Наблюдателя.
На возражения Павла

хотелось бы предложить представить, как бы мы отнеслись к человеку, который в своём доме, например, последовательно сдает партизан и раненого красноармейца, а заодно и власовцев и бандеровцев эсэсовцам, и другого человека, который столь же принципиально сдает сотрудникам НКВД то беглых белогвардейцев, то троцкистов, а заодно и генетиков с кибирнетиками?
Эти два "гражданина" Вам, Павел, симпатичнее Волошина?

А как у самого Даниила Андреева сочетаются «Материалы к поэме «Дуггур»» и «Песнь о Монсальвате»? Светлому вестнику вовсе не возбраняется описывать темное, сам Д.А. тому пример. Другое дело, что описание должно быть разоблачающим, и мне кажется, что и в «Двух демонах», и в стихах о революции Волошин, воспроизводя темную психологию, рисует ее отнюдь не как идеал, а под «предупреждающим» углом зрения. Я лично очень сомневаюсь, что кто-нибудь, прочитав Деметриуса, увидит образец для подражания в восставшем мертвеце. Или почитав о революционных безумствах в изложении Волошина, возжелает устроить революцию.
Возможно, в силу «опыта прошлых жизней» темное и удавалось Волошину удачнее, чем светлое. Но его собственное отношение к этому темному сомнений не вызывает.
Иначе нам надо выбросить из числа светлых вестников, например, Достоевского. У того тоже обилие «гаввахопорождающих» подробностей, темной психологии вообще не меряно, и к тому же светлых произведений, в отличие от Волошина, совсем нет.



Павел, Вы никогда не задумывались, что в глазах некоторых людей увлечение астрологией гораздо больший грех, чем увлечение антропософией? И что уж такого страшного было в личном знакомстве со Штейнером? Штейнер даже не темный вестник… не сатанист…
Тем более, что антропософия была только юношеским увлечением Макса, после распада его первого брака с Маргаритой Сабашниковой, которая как раз и была убежденной антропософкой, оно само собой завершилось.



Вообще-то современная астрология отказалась от деления планет на «добрые» и «злые», и расположение их на небе практически НИЧЕГО не говорит астрологу о морально-этических свойствах человека. И (если мне память не изменяет) Юпитер в Козероге только в падении, а не в заточении, как если бы он находился в Близнецах, так что этот вариант еще не самый плохой. Это действительно должно давать некоторое бунтарство, но всякое ли бунтарство плохо?



Я, как и Яник, не совсем понимаю, чего бы Вы от Волошина в этой ситуации хотели? :shock: Чтобы он сдавал белых красным? Или чтоб сдавал красных белым? Или неважно, кого сдавал, лишь бы только принципиально кого-нибудь кому-нибудь обязательно сдавал, демонстрируя свою гражданскую позицию?
Уж теперь-то, кажется, с высоты исторической перспективы очевидно, что ни в красном, ни в белом терроре ничего оправданного не было, и тот, кто находил в себе мужество противостоять сразу его обоим видам, занимал единственно возможную правильную позицию. Но видимо, бессмертный Павлик Морозов :? по-прежнему сидит в нашем подсознании: порядочный человек обязан сначала определиться, кого он будет сдавать, а потом должен всенепременно этим процессом побыстрее заняться.
Тогда еще раз мне придется цитировать Марину Ивановну, чтобы показать, что позиция Макса не была случайной, а как раз и была результатом его выбора, его очень глубокого понимания человеческой сущности.

(Об отношениях Волошина с матерью, Еленой Оттобальдовной)
Это была неразрывная пара, и вовсе не дружная пара. Вся мужественность, данная на двоих, пошла на мать, вся женственность - на сына, ибо элементарной мужественности в Максе не было никогда, как в Е. О. элементарной женственности. Если Макс позже являл чудеса бесстрашия и самоотверженности, то являл их человек и поэт, отнюдь не муж (воин). Являл в делах мира (перемирия), а не в делах войны. Единственное исключение - его дуэль с Гумилевым из-за Черубины де Габриак, чистая дуэль защиты. Воина в нем не было никогда, что особенно огорчало воительницу душой и телом - Е. О.
- Погляди, Макс, на Сережу, вот - настоящий мужчина! Муж. Война - дерется. А ты? Что ты, Макс, делаешь?
- Мама, не могу же я влезть в гимнастерку и стрелять в живых людей только потому, что они думают, что думают иначе, чем я.
- Думают, думают. Есть времена, Макс, когда нужно не думать, а делать. Не думая - делать.
- Такие времена, мама, всегда у зверей - это называется животные инстинкты.
Настолько не воин, что ни разу не рассорился ни с одним человеком из-за другого. Про него можно сказать, "qu'il n'épousaiy pas les querelles de ses amis" (Что он не ввязывался в ссоры своих друзей).
В начале дружбы я часто на этом с ним сшибалась, расшибалась - о его неуязвимую мягкость. Уже без улыбки и как всегда, когда был взволнован, подымая указательный палец, даже им грозя:
- Ты не понимаешь, Марина. Это совсем другой человек, чем ты, у него и для него иная мера. И по-своему он совершенно прав - так же, как ты - по-своему.
Вот это "прав по-своему" было первоосновой его жизни с людьми. Это не было ни мало-, ни равно-душие, утверждаю. Не малодушие, потому что всего, что в нем было, было много - или совсем не было, и не равнодушие, потому что у него в миг такого средостояния душа раздваивалась на целых и цельных две, он был одновременно тобою и твоим противником и еще собою, и все это страстно, это было не двоедушие, а вседушие, и не равнодушие, а некое равноденствие всего существа, то солнце полдня, которому все иначе и верно видно.
О расчете говорить нечего. Не став ни на чью сторону, или, что то же, став на обе, человек чаще осужден обеими. Ведь из довода: "он так же прав, как ты" - мы, кто бы мы ни были, слышим только: он прав и даже: он прав, когда, настоятельно, дело идет о нас, равенства в правоте нету. Не становясь на сторону мою или моего обидчика, или, что то же, становясь на сторону и его, и мою, он просто оставался на своей, которая была вне (поля действия и нашего зрения) - внутри него и au-dessus de la mêlée (Над схваткой).
Ни один человек еще не судил солнце за то, что оно светит и другому, и даже Иисус Навин, остановивший солнце, остановил его и для врага. Человек и его враг для Макса составляли целое: мой враг для него был часть меня. Вражду он ощущал союзом. Так он видел и германскую войну, и гражданскую войну, и меня с моим неизбывным врагом - всеми. Так можно видеть только сверху, никогда сбоку, никогда из гущи. А так он видел не только чужую вражду, но и себя с тем, кто его мнил своим врагом, себя - его врагом. Вражда, как дружба, требует согласия (взаимности). Макс на вражду своего согласия не давал и этим человека разоружал. Он мог только противостоять человеку, только предстоянием своим он и мог противостоять человеку: злу, шедшему на него.

Здравствуйте!

Вы знаете, наверное вы (Яков и особенно Денис) ответили на моё недоумение. И я ещё раз убеждаюсь насколько важно знать о человеке тончайшие оттенки того жизненно-исторического контекста, через которые он проходил. Если, допустим, он что-то написал или сказал, то почему именно и как конкретно это было сказано или написано. Ибо одно и то же формальное текстовое содержание порой полностью изменяет свой смысл, когда возвращается в свой изначальный, как внешний, так и внутренний контекст жизненной ситуации. То же самое справедливо и в отношении поступков.

Возражу только насчёт Юпитера в знаке Козерога. Нет, это действительно слабейший из возможных для этой планеты знак (например, такой же Юпитер был у Карла Маркса) -- прямой антипод Рака (экзальтации), который, кстати, наблюдается в гороскопе Даниила Андреева (11 градусов Рака примерно).

А в остальном -- да. Я рад, что задал этот вопрос (ибо меня он нередко беспокоит и в личном плане, то есть, приземлённо выражаясь, в формулировке: "Кого же берут в Рай?"), и рад, что ситуация, когда на неё посмотришь в её подлинной широте, предстаёт уже отнюдь не парадоксальной, а вполне даже естественной и справедливой. У меня, как-то, всегда присутствовало некое недоверие к большинству деятелей культуры и религии так называемого "серебрянного века" (включая даже, например, и мать Марию Скобцову). Очень много в них, на мой взгляд, какой-то агрессивности и любви к насилию. Желанию всё революционно перестраивать и перемалывать так, чтобы прямо щепки летели на каждом углу (и в социальном и в духовном аспектах). Осталось это недоверие и сейчас, но, тем не менее, мне кажется, что среди них (кем бы ни являлись они на своих прежних дорогах) наличествует и немало людей, которые в тот сложный и опасный исторический период всё-таки, действительно посодействовали преимущественно светлому, провиденциальному нравственному устремлению общества. И, вероятно, Волошин -- один из них.

29.04.07

.

Фрагменты из статьи Марины Цветаевой, которая уже цитировалась, можно прочитать здесь: http://rozamira.org/lib/names/v/voloshin/t...va_voloshin.htm (там же ссылка на полный текст).

О доме Волошина в 20-е годы - приведу отрывок из статьи З. Давыдова и В. Купченко:

Это был летний приют преимущественно для интеллигенции, положение которой в советской России было и тогда достаточно сложным. Выброшенные, в большинстве, из привычного быта, травмированные выпавшими на долю каждого испытаниями, с трудом сводящие концы с концами, представители художественной интеллигенции находили в «Доме поэта» бесплатный кров, отдых от сумятицы больших городов, радушного и чуткого хозяина, насыщенное, без оглядки, общение с себе подобными. Писатель и живописец, балерина и пианист, философ и востоковед, переводчица и педагог, юрист и бухгалтер, актриса и инженер – здесь они были равны, и все, что требовалось от каждого: «радостное приятие жизни, любовь к людям и внесение своей доли интеллектуальной жизни» (как писал Волошин 24 мая1924 г. А. И. Полканову).

Чем был для гостей Волошина этот островок тепла и света, лучше всех определила Л. В. Тимофеева (Л. Дадина), дочь харьковского профессора, приезжавшая в Коктебель начиная с 1926 г.: «Надо знать наши советские будни, нашу жизнь – борьбу за кусок хлеба, за целость последнего, что сохранилось – и то у немногих, за целость семейного очага; надо знать эти ночи ожидания НКВД с очередным арестом или ночи, когда после тяжелого дня работы ты приходишь в полунатопленную комнату, снимаешь единственную пару промокшей насквозь обуви, сушишь ее у печки, стираешь, готовишь обед на завтра, латаешь бесконечные дыры, и все это в состоянии приниженности, в заглушении естественного зова к нормальной жизни, нормальным радостям, чтобы понять, каким контрастом сразу ударил меня Коктебель и М. А., с той его человечностью, которой он пробуждал в каждом уже давно сжавшееся в комок человеческое сердце, с той настоящей вселенской любовью, которая в нем была».

Ну... хорошо. Иногда даже приятно быть пойманным на недостаточном знании "Розы мира". Я не помнил, что в данном отрывке упоминается Волошин.
Версию о темном вестничестве снимем.

Однако это не снимает всех остальных вопросов, которые здесь прозвучали.

Было некое увлечение злом, его романтизация, желание может быть даже, восхищаться его силой. Нравился Каин, нравилась Марина Мнишек, нравилось, похоже, еще многое.
Недавно Агния привела в разделе тонкий опыт цитату Волошина "полюбите дьявола!" Знатоки помогут выяснить, когда и при каких обстоятельств он это произнес, контекст тоже имеет значение.
Но в любом случае некая мистическая заинтересованность в зле имела места.

Не сорвался.

Будем верить Даниилу, что это так. Но почему? Может быть, просто помешала внутренняя врожденная доброта? Доброта инстинктивная, человеческая.
Цветаевой я вполне доверяю, более чем доверяю. Она как человек очень искренний и у нее прекрасная интуиция.
Значит, эта доброта была.

Но при этом - такая нечеткость, размытость идеалов...
Я бы сказал, вплоть до некоторых серьезных подмен.
Может быть, потому и не было падения, что миссия недораскрывшаяся.
Начни он это все раскрывать - кто знает, к чему привело бы. Может быть, потому и не дали свыше раскрыть до конца, чтобы от падения уберечь?..