Колхидапродолжение "Женщины со щитом", "Победы" и "Иолка&

Кое-кто (не будем показывать пальцем ) с форума просил меня написать репортаж о моей поездке в Грузию. Я упорно сопротивлялся. Трудно разными словами писать об одном и том же. Целью-то поездки было не столько отдохнуть (хотя отдых был тоже нужен), сколько набраться впечатлений для написания истинной истории пребывания аргонавтов в Колхиде. Это был мой первый опыт такого рода творческой командировки, и довольно удачный. Впервые за много лет я даже написал стихи!

Эта история продолжает рассказы о Геракле, начатые в Женщине со щитом, Победе и Иолке. «Иолк» и «Колхиду» разделяют еще несколько глав. При наличии интереса на форуме я могу их выложить. Действительно, кто-то может захотеть узнать, почему Орфей так хотел побывать в горной стране мизасульбиев, чем так сильно обидел Мелеагр Аталанту, что случилось с аргонавтами на острове Синтий и многое-многое другое.

Кроме того, в Грузии я завел несколько интересных знакомств. Рано или поздно там прочтут «Колхиду». Хочется верить, что этим я хоть как-то помогу налаживанию отношений между Грузией и Россией, чьи народоводители, как мы знаем, очень близки.

*Эти одни из немногих подлинных строф Орфея были найдены на эллинистическом папирусе при раскопках баварского поместья эпохи Меровингов. Великий кифаред написал их, вернувшись из путешествия на Арго в Аксинское море.

Сообщение отредактировал Athenaios - 8.7.2015, 7:25

Арго продолжал свой путь, по-прежнему оставляя берег Аксинского моря справа. Но если до сих пор он шел всегда почти строго на восток, то вчера, очень скоро после последней стоянки берег начал давать излучину. А сегодня уже почти полдня как впередсмотрящий Линкей глядел через деревянную голову Афины прямо на север. Аргонавты поняли, что достигли пределов моря, и вот-вот должна им открыться многолюдная страна Колхида.

В этот холодный день взгляд Линкея очень долго пронизывал туман, который, конечно же, не был сыну Афарея помехой. Он сообщал друзьям о том, что горы, сопровождавшие аргонавтов справа на всем протяжении пути, отступили. За то впереди показались такие вершины, — тут все вспомнили рассказ Геракла о путешествии в Аид, — в сравнении с которыми и Осса, и Парнас кажутся низинами. Дрожь пробежала по спине стоявшего на палубе Ясона. Многие содрогнулись. Пережитая на последней стоянке ночь у всех была еще в памяти.

К полудню туман стал подниматься, и теперь уже не только Линкей, а все увидели справа большую, перемежающуюся холмами равнину и многочисленные реки, которые одна за одной несли свои воды в Аксинское море. В устье одной из них за полоской ила и встал с самого утра шедший без паруса Арго. На обоих берегах реки высились сторожевые башни, правда, как казалось, заброшенные. Позвали сидевшего на веслах предводителя.
– Там точно никого нет? — спросил Геракл впередсмотрящего.
– Точно, — ответил Линкей.
Сын Амфитриона задумался. К нему подошел Арг.
– Послушай, Геракл, — сказал мастер, — башни деревянные, но еще стоят и смотрятся вполне хорошо. Стало быть, оставили их не так уж и давно. Люди должны быть неподалеку.
– Что же ты предлагаешь? — поинтересовался предводитель.
– Заходить в реку и плыть вверх по течению.
– А Арго не сядет на мель?
– Не должен, — произнес Линкей. — Насколько я вижу, река глубокая.
Аргонавты спорили еще какое-то время.
– Эй, Главк! — пока суть да дело позвал Арго своего кабира тайным неслышным людям голосом. Как и гребцы на нижней палубе, Главк отдыхал где-то на своей глубине, но, услышав зов друга, не заставил себя ждать. Его совоокая рожица тотчас появилась над водой.
– Главк, тебе ведь туда нельзя? — спросил Арго, показывая глазами за илистую отмель. Кабир вынужден был немного подпрыгнуть, чтобы посмотреть через нее.
– Нет, нельзя, — ответил он с грустью. — А тебе обязательно туда надо?
– Мои друзья как раз сейчас обсуждают это. Видишь две башни? Они считают, что мы в Колхиде.
– Что ж, в пресной воде живут другие кабиры. Остается надеяться, что они не будут такими необузданными как дух реки Анигр.
– Так ты и эту историю слышал?
– Конечно! Ид ведь рассказывал ее, когда мы все вместе, стоя еще на воде, дожидались позволения сойти на синтийский берег.
– Главк, мы ведь наверное почти у цели, и, ты знаешь, я понял, что мне не хватает Ида. Пусть он глуповат и временами несдержан, но он шел с нами вместе, делил все невзгоды и радости... А теперь еще и ты остаешься.
– Ну вот этого еще не хватало — пройдя Симплегады, начать грустить у ворот Колхиды! — приободрился было Главк, но сам вдруг понял, что чуть не плачет. Он нырнул в воду, чтобы не показывать слез, и в этот день так больше и не всплыл. На носу загремела цепь — Геракл своими руками поднимал якорь.

Так Арго впервые пошел по реке. Идти было нелегко. Весенний паводок еще не спал, и разлившаяся вода была мутной хотя и не бурной. Неожиданно исчезнувшего друга-кабира не было рядом, да и аргонавты за несколько недель пути по морю отвыкли грести против течения. Задолго до темноты решили остановиться на ночлег.

К вечеру снова похолодало, и снова опустился туман. В этом же тумане аргонавты продолжили путь утром, но гребцы не успели даже согреться, как Навплий приказал поднять весла, бросить якорь и снова вызвал Геракла с гребной скамьи. За ближайшей излучиной реки обнаружился крошечный островок. На этом поросшем кустарником куске земли стоял деревянный дом на сваях и с соломенной крышей. Под домом лежала вытащенная из воды долбленая лодка с веслами. Неподалеку на берегу реки паслись две лошади и стояли две колесницы. Другой берег оставался невиден. Пахло болотом, и стояла необыкновенная тишина. Журчание реки и посапывание лошадей, казалось, уносились в бесконечную даль. Находившиеся на верхней палубе аргонавты решили, что своим неосторожным появлением, вероятно, нарушили чей-то покой, и в подтверждение этой мысли дверь дома отворилась.

Из нее как ни в чем ни бывало вышла босиком девушка в простом шерстяном платье, за пояс которого было заткнуто в буро-зеленых разводах белое полотенце. Ее длинные волосы были завернуты в пучок и спрятаны под вязаной шапкой. Лишь только взгляд девушки наткнулся на Арго, она взвизгнула и поспешила снова скрыться за дверью. Пока дверь не захлопнулась, она с испуга успела много чего натараторить своим подругам. Аргонавты же разобрали только первое: «Медея! Медея!» Дальнейшая ее речь была неразборчива для ахейского уха. Ее заглушил плач неожиданно разбуженного ребенка.

Тем не менее, очень скоро подруги вышли из снова затихшего дома. Их оказалось трое. Две одинаково просто одетые девушки были на вид лет двенадцати. Третья выглядела значительно старше. В неброском, вполне подходившем для работы, но, все-таки, льняном и узорчатом платье она смотрелась куда благороднее. Несмотря на это, на ней была такая же скрывавшая волосы шапка, как и на ее подопечных, а за поясом такое же грязное полотенце. На глазах у аргонавтов она спокойно вытерла мокрые руки и сложила их на животе. Трое незнакомок глядели на столпившихся на носу у Арго мужчин.

Наконец, снизу прибежал Геракл.
– Орфей, спроси у них, что это за страна, — сказал он, оглядываясь то вправо, то влево.
– Но на каком языке? — недоумевающе уточнил кифаред.
– По-фракийски. Ахейского они точно в жизни не слышали.

На родную речь сына Эагра девушки никак не отреагировали. Геракл всмотрелся в лицо старшей. Ее кроткий, но непроницаемый взгляд подействовал на предводителя успокаивающе.
– Девушки, будьте так добры, — обратился к незнакомкам предводитель, — скажите нам, как называется эта земля.
– Эта земля — Колхида, — ответила старшая с резким и кричащим акцентом, но четко, по-ахейски, так, что все без тени сомнения поняли.

Герои не верили своим ушам. Каждый из них прокручивал в голове ее слова: «Эта земля — Колхида.» Нет, в Колхиду они стремились — туда и пришли. Это было радостно, но в этом не было ничего необычного. Но откуда на этом краю света знают язык далекой заморской страны? Вот что оставалось загадкой.

Сообщение отредактировал Athenaios - 8.7.2015, 7:32

Обедали аргонавты кроме пятерых человек, оставшихся охранять Арго, уже за безыскусными, но крепкими стенами города, и даже больше того, в стенах царского дворца. Медея, старшая из трех девушек, оказалась дочерью местного правителя Ээта. По дороге аргонавты, и настойчивее всех Орфей, пытались выпытать у подруг хоть что-нибудь об этой стране и о Фриксе, но Медея откладывала разговор до встречи аргонавтов с отцом.

Колхида произвела на аргонавтов впечатление очень богатой страны. Земля здесь была в высшей степени плодородной. Помимо видимого благосостояния напоминал об этом и царский скипетр Ээта: на грубо обтесанную палку были насажены золотые ответвления с листьями и плодами. На земле колхи действительно умели и любили работать и из обычной, казалось бы, почвы выращивали вкуснейший хлеб, бобы и виноград, особую их гордость. Горные луга служили пропитанием тучным стадам коз, овец и коров. Из молока делали отменный сыр. Особое место на столе занимали всегда пряные травы. Многие из них были аргонавтам незнакомы.
Большинство домов были каменными. Воины у ворот столицы носили добротные доспехи. Рукоятки мечей и топоров блестели разноцветными камнями. Золотыми украшениями как будто пользовались все без исключения женщины, даже самого низкого происхождения, а уж наряд Медеи, в котором она появилась за обеденным столом, превосходил любые ожидания. Особенно запомнилась всем ее диадема из чистого золота, на которой кругом головы попарно боролись друг с другом козлы с причудливо закрученными рогами. Никого бы не удивило, если бы точно так же боролись за право назвать своей женой дочь Ээта лучшие юноши Колхиды и окрестных стран.

Уже по дороге некоторые аргонавты стали присматриваться к ней. Она была на редкость спокойна и услужлива. Настолько ухоженных волос, настолько ровной и нежной кожи лица никто из шедших вслед за ее колесницей никогда не видел. Три украшавшие лицо родинки казались милым недоразумением. Плоские и неподвижные щеки создавали ложное впечатление невозмутимости. Геракл даже вспомнил своего друга, прорицателя Телефа, который прятал свои чувства за личиной болезненной худобы. Но в отличие от Телефа, который находился почти в постоянном общении с богами и прежде всего с ними делился самым сокровенным, дочь Ээта выражала свои чувства деланием.

По дороге первым заговорил с Медеей Ясон. Она отдала поводья колесницы юной подруге и, обернувшись к гостям, стала рассказывать о том, что дом, который аргонавты видели, у которого остановился Арго, — это не что иное как лечебница. Она вместе с ученицами лечит там приходящих к ней больных. Сейчас у них лежит тяжелобольная девочка, и поэтому только две из трех сотрудниц смогли отправиться с аргонавтами в город.

Во дворце же, возлежа рядом c младшим братом Апсиртом, с отцом и его приближенными, нарядная Медея не то скучала, не то была мыслями где-то совсем-совсем далеко. Но вот, наконец, все подкрепили свои силы, и вернулись к так интересовавшему всех вопросу о Фриксе.

Кстати говоря, с ахейским языком в Колхиде дело обстояло страннее, чем этого можно было ожидать: на нем говорили только Медея и ее ученицы. Разговор по этой причине шел через дочь Ээта. Большей частью она знала ответы сама, и только спрашивала у отца разрешения ответить. От имени аргонавтов говорил Орфей. Выслушав то, что ему известно о Фриксе, Медея сказала:
– Золотое руно хранится в горах. Живущее там племя чтит память Фрикса. Когда-то давно, прийдя в эти места, мы узнали о нем от них.
– А что это за племя? Можем ли мы, чужаки, пройти в его пределы?
Тут Ээт, по виду добродушный седобрадый старик, стал о чем-то просить Медею, а она — всячески отговариваться.
– Он говорит, что я должна проводить вас, но я не могу, — сказала снова Медея, сев на своем ложе и отложив в сторону подушку с золотым шитьем.
– Почему же? — спросил Орфей.
– Это из-за Пеплы, той самой больной. Я не могу надолго оставить ее на учениц.
– А кроме тебя никто не может провести нас?
– Могут. Но я — ученица Пастыря, главы горного племени мизасульбиев. Кроме того, я говорю на вашем языке. Таких у нас тоже не много. Клянусь богиней наших гор и лесов, я провела бы вас, и сама с радостью повидалась бы с учителем — стало бы только лучше Пепле.

Медея поклонилась Орфею в знак почтения. Орфей и Геракл переглянулись. На обман это не походило. Раз уж Медея занималась врачеванием, отрывать ее от ложа тяжелобольной было нельзя.
– Тогда, — вступил в разговор предводитель, — мы просим у твоего отца разрешения ожидать выздоровления Пеплы.

Царь с улыбкой согласился. Аргонавты понравились ему, и он сам не знал, отчего. Застольная беседа потекла непринужденно. Аргонавты узнали о том, как Ээт положил конец давней вражде колхов и мизасульбиев, как отправил в обучение к Пастырю Медею и старшую дочь Кирку. Выпив немного вина, правитель и вовсе разговорился, и стал так расхваливать своих дочерей, что все было ясно почти без перевода. По всему было видно, что Медея была ему милее Кирки, подробный разговор о которой он словно боялся начать. Но еще две сначала наполненные, а затем опрокинутые чаши позволили ему перейти желанную границу.

– Нет, Медея моя хороша, — заливался, от удовольствия закрывая глаза, Ээт. — Зайдите к ней в лечебницу — какой у нее там порядок! И ученицы все при деле: кого в лес пошлет, кто сборы перебирает, кто варит отвары. Ух и запах у них там стоит! От него одного только от любой хвори излечиться можно. А Кирка, она не такая, нет... Своенравна, все под себя. Под настроение могла исцелить безнадежного, а могла и пройти мимо человека с простуженным ухом. Из-за этого с Медеей они не ладили. А ведь Дали, богиня наших лесов и гор, одарила ее не меньше, чем Медею, а может даже и больше: так сам Пастырь сказал мне. Вот я-то думал, что удачно замуж ее выдал за заморского царя, царя Тавриды. Большой народ. Все у них на конях, и дома свои с собой возят. И вот, проходит после свадьбы полгода, и что я слышу — мужа ее нет. Моему царству-то все одно — море для нас безопасно, но я же ей и счастья хотел, обыкновенного, женского, такого же как для моей Идии. Только не нужно оно ей, видать... А еще бывало у нас, приедет из далекой страны гость...

Медея тут переспросила у отца, в самом деле хочет ли он, чтобы гости узнали об этом. Он кивнул ей. Геракл увидел, как смугловатый начальник дворцовой стражи, возлежавший по правую руку от Ээта, взялся за меч.
– Все, — продолжал царь, — сидят за этим столом, и Медея, и Кирка, и Апсирт, совсем еще мальчишка. Посидим, выпьем, поговорим, с объятиями разойдемся... А потом приходит ко мне вестник из той самой далекой страны и говорит: «Гость твой недавний умер в страшных мучениях.»
За столом все затихли. Пелей приподнялся на ложе. Геракл тоже не знал, как отнестись к услышанному. Медея покраснела от стыда. Все рассказанное отцом было правдой, но по ее понятиям подобное следовало бы держать от гостей в тайне.
– Но вы не волнуйтесь, — переводила она продолжавшуюся речь отца, — с отъездом Кирки это прекратилось. Проклятье на ней какое-то — с ней оно и ушло и обратилось на ее мужа.
– Послушай, Ээт, — спросил Геракл, — ведь Кирка тоже училась у Пастыря из племени мизасульбиев. Не могло ли быть так, что она просто подсыпала в еду гостям яду?
– Это исключено, — вступилась за сестру Медея. — Пастырь не учил этому. Да и к чему ей убивать гостей? У Кирки вправду много странностей, но на убийство она не способна.

Ээт был уже сам не рад, что завел этот разговор, и потому решил как можно быстрее, но все-таки вежливо проводить гостей. Он попросил их лишь об одном — немного отодвинуть лагерь от лечебницы и отвести Арго в сторону моря, чтобы люди, ничего не боясь, могли по-прежнему приходить туда. Пропитание аргонавтам было обеспечено: гость не должен был нуждаться ни в чем — такой обычай завели у себя цари колхов и продолжали строго его придерживаться.

Каких только разговоров не было в лагере аргонавтов в следующие несколько дней. Прежде всего, все сошлись во мнении, что старшая дочь Ээта — в сущности обыкновенная отравительница, только еще и вооруженная знанием, полученным у Пастыря из горного племени. Старого царя посчитали слишком наивным, недооценивающим опасность, исходящую от Кирки — это ведь не иначе, как вследствие ее замужества он приказал оставить сторожевые посты вдоль побережья, считая, что угрозы из-за моря больше нет. А в прежние времена Колхида, видимо, часто подвергалась набегам тавров. Исходя из этого, многие заговорили о том, что задерживаться в этой стране надолго, да еще и там, где стоял Арго, может быть слишком опасно. Но опасность перевешивала возможность раскрыть тайну золотого руна.

Однако, ни опасность, ни руно никак не интересовали Ясона. Он один говорил лишь только о Медее, и предстоящий поход в горы он поддерживал лишь потому, что к мизасульбиям должна была повести их именно она. Сын Эсона не скрывал этого и стойко терпел насмешки молодых сотоварищей.
– А вы знаете, на что похожи родинки на ее лице? — мог спросить он вдруг ни с того, ни с сего, и тут же ответить самому себе: — Они — как янтарь на белом песчаном морском берегу.

Ну в самом деле, и как тут не засмеяться! Товарищи советовали ему пробежаться до моря: там в полном уединении он мог бы овладеть своей Медеей. Ясон не обижался. Скорее напротив, он больше и больше предавался своим мечтам о девушке. Он вспоминал каждое ее движение за обедом: то, как она отламывала тонкими пальцами хлеб или подносила ко рту чашу, как отдавала прислуге пустое блюдо, как во время разговора от сосредоточения вдруг насупливались ее брови. Он никак не мог понять, какая она: недоступно ли грозная или, напротив, открытая страсти. Но, что он отметил для себя, — ни с кем из гостей она даже не пыталась заигрывать взглядом, как делают многие девушки. Стало быть, ее выбор мужчины будет осознанным и верным. Такая царица, рассудительная и любящая дело, не полагающаяся на одни только женские ужимки, думал он, и нужна городу Иолку. Это-де не незнающая стыда Крефеида, супруга пелиева сына Акаста. Но только лишь Ясон задумывался о делах родного города, как начинал вдруг будто бы слышать голос Медеи: «Эта страна — Калхьда,» — именно так встретила она аргонавтов, с этим нарочитым «а» и непомерно укороченным «и». Ее странный колхский говор многие аргонавты считали резким и даже грубым, а ему, Ясону, слышался в нем крик ее души. Он представлял, как она звала его: «Забьри меня, Ясон, забьри!». Ему почему-то казалось, что она была в царстве отца несчастной. «Заботы не дают ей покоя,» — думал про себя сын Эсона. «Ээт, послав ее в горы, отнял у нее забавы юности. Она повзрослела слишком рано,» — так казалось ему. Он считал, что смог бы дать ей хотя бы несколько лет беззаботной жизни: ведь не обязательно же сразу по приезде в Иолк выступать против Пелия.

Внезапно возникшая страсть подчинила весь пылкий ум Ясона, работавший теперь только на то, чтобы сблизиться с дочерью колхидского царя. В течение нескольких дней, спрятавшись за пригорком, он лежа наблюдал за лечебницей. Это, конечно, только добавляло поводов для насмешек сотоварищей, но Геракл, смекнув, что увлечение Ясона может сослужить пользу общему делу, пристыдил излишне веселых друзей.

Между тем, в лечебнице двенадцать учениц сменяли друг друга с рассвета до полуночи. Так же с рассветом начинали подтягиваться больные. Их принимали до нескольких десятков в день. Незадолго до заката приходила хозяйка Медея и покидала подруг ровно в полдень. Как самая опытная, всю ночь она проводила с Пеплой. Этим бы и воспользоваться Ясону, чтобы повидаться с дочерью Ээта наедине, но не тут-то было: он заметил, что кроме юных учениц лечебницу регулярно навещают какие-то женщины. Причем, одна из них всегда находится внутри.

Свидание казалось невозможным, но однажды что-то, видимо, сорвалось: ущербная луна успела взойти и начать снижаться, а смена отбывшей уже затемно женщине все не приходила. Медея, судя по всему, нервничала. Она несколько раз приоткрывала дверь и выглядывала в надежде увидеть со стороны города приближающийся факел. Ясон не вынес ожидания и, дабы не кусать на утро локти, метнулся к лодке, сел за весла и через мгновение поднимался по ступенькам к порогу лечебницы. Дверь к его удивлению была не заперта. Он осторожно потянул ее на себя. Множество запахов разом ударило ему в лицо.

Услышав, что кто-то вошел, Медея тихо сказала, что-то по-колхски. Ясон закрыл дверь и молча застыл у нее. Дочь Ээта стояла в дальнем конце просторной комнаты. На ней было ее льняное рабочее платье и полотенце за поясом. Ис-под шапки свисали собранные в хвост длинные светлые волосы. Она горстями доставала что-то из большого мешка, с хрустом сжимала в ладонях и высыпала в высокую бронзовую чашу. Рядом на печи у раскрытых, но плотно завешанных тканью ставен закипал небольшой котелок. Не отвлекаясь, Медея снова повторила свои слова, но Ясон, как и в первый раз, ее не понял, и тогда она обернулась. Скрыть испуг при виде мужчины ей не удалось, но за то удалось быстро взять себя в руки. Она подняла со стола лампаду. Тусклый свет осветил аргонавта.

– Что ты здесь делаешь в такое время? — спросила Медея.
– Я..., — замялся сначала Ясон, — решил зайти посмотреть. Уж очень интересно отец про тебя рассказывал.
– Но почему ночью? И потом, на той стороне ведь не осталось лодки... А я жду Санигу, мать Пеплы. Она должна была уже давно прийти, но почему-то задерживается.
– Хорошо, я отгоню лодку назад.
– Отгони и тогда возвращайся, раз уж пришел. Только тихо. Нельзя, чтобы Пепла проснулась... И погоди, я дам тебе лампаду.

Медея подожгла от своей лампады еще один фитилек и поднесла огонь Ясону. Тот вышел, но скоро вернулся, исполнив ее просьбу.

– Неужели ты совсем меня не боишься? — спросил он ее.
– Совсем нет, а чего мне бояться? — ответила юная врачевательница, не отрываясь от дела. Котелок ее тем временем вскипел. Она залила кипятком высокую чашу и поставила ее внутрь котелка.
– Тепло становится. Пепле будет нехорошо, — сказала она снова и откинула полог на ставнях. Из них потянуло болотом. — Это вот сейчас еще комаров нет. А что делать летом, ума не приложу. Вот чего я боюсь. А ты? Что ты можешь мне сделать? Вот однажды, когда я была у Пастыря, к нам принесли мизасульбия, который сорвался с горной тропы и лежал в лесу несколько дней. Не умер он чудом, потому что не ударился головой. Но левую ногу и правую руку ему пропороло острыми сучьями. Ребра были попереломаны, брюшина вся синяя, видно от ушиба. Его тело не принимало пищи. Даже соки, выжатые из ягод, он изрыгал наружу. Только воду пил. Раны были глубокие, очень плохие, и вскоре ему пришлось отрезать ногу, а затем руку. При этом мы не могли даже напоить его мандрагорой, чтобы притупить его боль. В конце концов он умер, видно повредил какие-то внутренности. Мы так ничего и не смогли сделать. Вряд ли тебе под силу причинить мне большие страдания, а его страдания я пережила сама. Так учил Пастырь: если не сумеешь прочувствовать боль больного, не сумеешь помочь. Только чувствовать — вовсе не значит вздыхать и плакать. Понимаешь?
– Понимаю. Только не лучше ли было бы прикончить его сразу, чем заставлять так мучаться перед смертью? Вы ведь знали, что он не жилец.
– Не знали мы, в том-то и дело. Да если бы и знали, наше дело не убивать, а лечить — так учил Пастырь.
Медея сняла с печки котелок, ухватом вынула из него чашу и накрыла ее крышкой.
– Ну вот, теперь пусть настаивается, — сказала она.
– А что это? — поинтересовался Ясон.
– Это камыш, — Медея раскрыла перед Ясоном мешок с длинными сухими листьями, которые засыпала в чашу. — Мы промываем им раны.

Ясон встал, оглянулся вокруг, но свет был слишком тусклым. Он попросил у Медеи лампаду и осветил стену, целиком увешанную связками и венками из сушеных трав.

– А этот запах кажется мне знакомым, — с удивлением отметил сын Эсона.
– Да, это довольно распространенная трава — мята. Если у кого-то кашель, лучше средства не найти.

Дальше внимание Ясона привлекли два больших с широким горлом глиняных сосуда, стоявших на полу.

– Ой, а это неужели свекла? — едва не развеселился сын Эсона, увидев как будто знакомой формы плод.
– Нет, — рассудительно отвечала ему Медея. — Это цикламен. Но ты прав в том, что как и свеклу, мы выкапываем эти корешки в конце лета ис-под земли. Если ко мне приходит кто-то и говорит в нос, я отрезаю от корешка маленький кусочек, выжимаю сок и по капле закапываю больному в ноздри. Дальше он и сам может делать это дома. Тогда нос быстро освобождается. А вот это рядом асфодел, тоже корень. Его принимают те, кто по случайности съел что-нибудь несвежее.
– А это что? Пахнет тоже замечательно.
– У вас это называется по-моему диктамн. Это лекарство для женщин. Если у кого кровотечения задерживаются или при них сильная боль..., а некоторые жалуются на то, что перед ними становятся до того раздражительными, что мужей своих ненавидят, — тогда я тоже готовлю им этот настой.
– Слушай, как интересно! Про диктамн я слышал, но не знал, что он обладает таким чудесным действием.
– Ты много еще чего не знаешь! — сама того не замечая, начала Медея подыгрывать Ясону голосом, но тут же как будто и поникла. — Еще он помогает матерям, у которых недостаточно молока. Вот, Санига, например, его пьет. Где она, кстати?

Медея ринулась к входной двери и в очередной раз из нее выглянула. Ясон последовал за нею. Луна опустилась за горные пики. Вдали виднелись только сторожевые огни на городской стене.

– А что, у Саниги недостаточно молока? — спросил Ясон, пропуская дочь Ээта мимо себя обратно в дом. Взгляд ее недвусмысленно говорил о том, что вопросом нежданного гостя она была задета за живое.
– Вообще-то, я не должна тебе этого говорить, — ответила Медея, и в этот момент раздался младенческий плач. — Ну вот, Пепла проснулась, а матери все нету... Оставь лампаду здесь.

Вдвоем они вошли во внутреннюю комнату. Вдоль стен там стояли два взрослых ложа, а посередине с потолка свисала люлька. Медея начала легонько ее покачивать.

– Может уснет быстро, — прошептала она.

В самом деле, плач Пеплы вскоре унялся.

– Ты знаешь, Ясон, — сказала тогда Медея, — я даже благодарна тебе за то, что ты пришел. С тех пор как у нас Пепла, я все время остаюсь с ней по ночам. Сначала я была совсем одна, потом с Санигой, но с ней почему-то совсем не легче. Она будто тоже нуждается в моей помощи, совсем как больная. Никого другого здесь ночью никогда не бывало. А с тобой хоть слово сказать можно...
– Так я ведь и хотел своим приходом... тебе помочь. Ведь видно, что ты хорошая девушка: и красивая, и добрая, столько всего умеешь и знаешь. Но нельзя ведь одной нести на себе всю боль вашего большого народа.
– Всю боль нести не так сложно. Когда к тебе привозят старика при смерти, ты понимаешь, что он прожил жизнь: хуже-лучше, как уж получилось, как сам сумел построить... Когда к тебе приходит раненный диким зверем охотник, ты понимаешь, что человек в здравом уме пошел в горы, понимал опасность... Но Пепла..., она-то что?
– А что с ней такое?
– Если бы я только знала! Ах если бы я только знала, Ясон!

Медея в слезах выбежала из комнаты Пеплы снова на берег, вынула из-за пояса полотенце и стала им утираться. Ясон пока точно не понял, о чем так беспокоится юная хозяйка лечебницы, но был доволен уже тем, что заставил ее пролить слезу. «Нет, она не бесчувственная, она не ходячий свиток пергамента, исписанного этим самым Пастырем,» — так думал про себя аргонавт, и это внушало ему надежду.

Зайдя снова к Пепле и убедившись, что она крепко спит, Медея взяла лампаду и опять завела к ней Ясона. Лицо девочки осветилось.

– Смотри-ка! — шепотом сказала Медея. — Вот бедняга, за ней и ночью глаз да глаз нужен. Наверное почесалась.
На носу у Пеплы рос странный пузырик размером с перечное зернышко. Кожа вокруг него была болезненно-красной.
– Так ведь она наверное обожглась, — прошептал Ясон.
– В том-то и дело: я точно знаю, что нет. Вчера, когда она засыпала этого еще не было, и, потом, в этой комнате совсем нет огня.
– А может... это какие-нибудь злые духи приходят и обжигают ее огнем Аида?
– И это тоже нет. С ними я умею бороться и не подпускаю их близко к нашему островку. У нее такая кожа. Хрупкая. Посмотри на ее ручки, — перевязанные, они лежали как раз поверх покрывала. — У нее на всех пальчиках было такое же, как на носу. Она ведь совсем маленькая, и все время хочет что-то делать руками, но неминуемо ранит себя. И я перевязываю ей каждый пальчик отдельно. Ты представляешь, раньше я оборачивала их все вместе, и они стали срастаться. Нам пришлось разрезать перепонки. Бедное дитя. Давай выйдем и закроем к ней дверь. Пусть она не понимает, но я не хочу, чтобы она это слышала.
В который раз за ночь Медея выбежала на берег. С тех пор, как она оказалась у Пастыря, она забыла, что такое слезы. Но теперь она рыдала на груди у Ясона. Для врачевателя нет ничего страшнее, чем бороться с невидимым врагом. И дело тут вовсе не в призрачных видах на успех лечения. Пытаясь лечить неизвестное, врачеватель делает ошибки. А ошибка врачевателя — это совсем не одно и то же, что ошибка писца. Между врачевателем и больным нет никого, кто мог бы ошибку заметить. Потому, совершая ее, тот, кто положил смыслом своей жизни уменьшать страдания людей, неминуемо и невольно становится изувером.
Именно так воспринимала свой первый опыт с Пеплой Медея. Ее принесли в лечебницу нескольких недель от роду. Несмотря на уверения родителей, как и Ясон, Медея не сомневалась, что девочка обожжена. Она немедля промыла раны настоем камыша и обернула их тканью. Каков же был ее ужас, когда на утро она стала менять повязки и обнаружила, что прилипшая к ране ткань снимается вместе с кожей. Пепла кричала невыносимо. Медее и самой хотелось кричать, но она совладала, взяла себя в руки.

Самое главное хозяйка лечебницы поняла сразу — она имеет дело с новым для себя, незнакомым ей недугом. Одну ученицу она снарядила к Пастырю — быть может, он подскажет, как обращаться с такой кожей. Конечно, она понимала, что путь в землю мизасульбиев не близкий, и поэтому снарядила вторую ученицу за реку в южные предгорья. Эта местность славилась своими пасеками. Из меда и воска там умели делать почти все на свете, и в том числе кери — смесь воска, смолы и жира, которая не прилипает к коже и из которой можно лепить. Выйдя рано утром, к ночи чуть живая ученица вернулась в лечебницу. Кери Медея раскатывала в тонкие листы, из которых затем вырезала накладки на пеплины раны. Их можно было обернуть вокруг маленьких детских пальчиков, наложить на самые неудобные места. Теперь она оборачивала ткань только поверх этих накладок. Под воском раны не сохли. Накладки к ним не липли. Их можно было почти безболезненно менять. Так Медее и ее ученицам впервые удалось добиться своего — поврежденная кожа Пеплы стала затягиваться.

Но самое страшное было даже не в этом. Время ушло на то, чтобы научиться обращаться с Пеплой, прикасаться к ней, потому что старые ее раны, конечно, медленно заживали, но все время появлялись новые. И вовсе не сразу Медея, ее ученицы и даже мать Санига поняли, что причиной их появления — неосторожные, слишком резкие прикосновения. Речи не могло быть о том, чтобы тискать и пощипывать девочку, — она не переносила таких проявлений родительской любви, а ведь для большинства детей они обычны.

Потом была история со сросшимися пальцами на правой ручке. Медея оглянуться не успела, как это произошло.

Еще одно происшествие случилось в один из холодных дней весной, не в тот, когда прибыли аргонавты, а где-то месяц назад. Холод был, конечно, уже не зимний, но хозяйка лечебницы решила все же как следует натопить печку. Внутри стало необычно тепло. Ученицы радовались и подбавляли дров. Приходящие больные были довольны. Внутри можно было погреться. Но излишнее тепло пришлось не по нраву пеплиной коже: ее раны стали гноиться. К счастью, лавандовое масло, которое Медея обычно использовала в таких случаях сработало. Она попросила учениц замесить его в кери. Масло вытянуло гной, и все опять стало по-прежнему. Из этой скоротечной, но угрожающей битвы с болезнью Медея и ученицы вышли победительницами.

Река тихо журчала. Ночь была ясной, вдали покачивались огни колхидской столицы. Ясон стоял, облокотившись на дверной косяк лечебницы, а Медея прижалась к его груди и, то всхлипывая, то заливаясь плачем, рассказывала ему историю своей борьбы за жизнь и здоровье девочки.

– Но самое главное, Ясон, — сказала она от полного отчаяния, — я не знаю, как долго еще это продлится. Я могу бесконечно перевязывать ее раны, но я не могу отдать ей свою кожу, я бессильна перед болезнью.
– Не говори так, Медея, — поддерживал ее аргонавт. — Ты делаешь для нее очень много. Это уже сверх твоих сил. А от Пастыря пришли вести? Знакома ли ему эта болезнь?
– Нет.

Юная врачевательница снова заплакала.

– По-моему, сюда кто-то едет, — сказал Ясон. Действительно, где-то между городом и рекой возник приближающийся факел. Медея посмотрела вдаль и, убедившись в правоте своего ночного гостя, начала в спешке поправлять на себе одежду и утирать слезы.
– Да, ты прав! — ответила она. — Нас не должны видеть вместе. Но ты приходи... Я буду тебя теперь всегда ждать.
Ясон сел в лодку, которую дочь Ээта затем оттолкнула от берега.
– А зачем приезжает Санига ночью? — спрашивал он, медленно отгребая назад.
– Девочка ест за четверых, — отвечала Медея. — Днем к ней приходят три другие кормилицы. Они вместе с Санигой получают от меня настой диктамна. Счастливо тебе, Ясон! До завтра!
– До завтра, Медея! Жди и не унывай!

Ей вроде бы стало легче на душе от посещения сына Эсона. Но подспудно ее начинала начинала беспокоить другая мысль: ей теперь очень хотелось пойти с аргонавтами в горы, чтобы ближе узнать Ясона и его народ. Ведь недаром пришел к ней ночью этот белокурый юноша и ведь момент он выбрал правильный, когда она осталась одна, — значит следил... А что, если...

Дальше Медея вовсе не хотела мечтать. Она не знала, имеет ли на это право, пока Пепле требуется ее ежедневная помощь. «Что же мне делать, о моя Дали? — вопрошала она свою богиню. — Что же мне делать?»

Сообщение отредактировал Athenaios - 8.7.2015, 7:37

После оставшегося для всех незамеченным ночного посещения Ясоном лечебницы Пепла чудесным образом пошла на поправку. Новые пузырьки на ее теле больше не появлялись, а старые раны заживали. Продолжало немного волновать Медею лишь одно проявление ее болезни — девочка по-прежнему очень много ела. Это было, однако, уже не столь угрожающе: кормилицы были доступны, и к тому же Санига начинала понемногу прикармливать дочку хлебом. Поэтому недели через две Медея вручила Пеплу благодарным родителям. Дочь Ээта и до того глубоко уважали как великолепную врачевательницу, а после этого случая иные хотели поднести ей приношение как богине, но не успели. Не промедлив и дня, Медея повела аргонавтов в горные владения мизасульбиев.

На людях хозяйка лечебницы старалась не показывать своей радости, но перед приходившим к ней по ночам Ясоном она не таилась. В лагере аргонавтов узнали задолго о том, что болезнь Пеплы по всей видимости побеждена, и готовились к походу. Прежде всего, отобрали тех, кто пойдет.

Разумеется, немыслимо было пускаться в путь без Ясона. Не обойтись было и без Пелея, значительное время прожившего в горах, ну а где Пелей, там и его брат Теламон. Мелеагру и Аталанте, не нашедшим своего счастья на равнине, дали возможность обрести его среди вершин Кавказа — так назывался могучий заснеженный хребет, укрывавший Колхиду от ветров с севера. Долго думали относительно Линкея, где его зоркий глаз был бы полезнее. Решили в итоге не разлучать его с Арго. Разумеется, Геракл не мог не взять с собой Иолая. Очень хотел пойти в горы Орфей. День и ночь он умолял предводителя позволить ему отправиться туда, где чтут память Фрикса. Сын Эагра напоминал, что это именно он на пиру в Иолке рассказал всем легенду о Фриксе, чем придал всему путешествию смысл и цель. Кифаред делал все, чтобы оказаться в горах. Он даже на скорую руку сочинил песню, восхваляющую подвиги сына Амфитриона. Но Геракл будто назло оставил его в свое отсутствие начальником в лагере. Что-то подсказывало ему: Орфей должен остаться на равнине. Слов для объяснения предводитель не находил.

В путь отправились прямо из лагеря. Чуть раньше полудня прошли через колхидскую столицу, где Ээт попрощался с дочерью, пожал руку каждому аргонавту и каждому раздал все необходимое в дорогу: пару сандалий, недельный запас хлеба, сыра и вяленного мяса в удобной походной сумке и... пару штанов. В кавказских горах, как выяснилось, этот вид одежды, известный гостям из ахейских земель от самых-самых северных фракийцев, был в большом почете. При стоявших там холодах кожаные штаны были даже весной незаменимы. Зимой же к коже добавлялась еще нашитая изнутри шерсть. Не понаслышке знала об этом и Медея. Штаны хоть ей и не нравились совсем, — никакие и никогда, — она терпела это необходимое зло лишь в виду значительно превосходящих его радостей.

Путь от столицы до старой крепости Медея и семь аргонавтов преодолели на колесницах. Их тоже предоставил Ээт. Он же велел начальнику крепости накормить путников обедом и, что было гораздо важнее, освободить им место для стоянки.

Старая крепость потому и старая, что колхи соорудили ее у подножия гор первой. Она охраняла путь, в мирное время не слишком важный. Однако до того, как Ээт помирился с мизасульбиями, те часто беспокоили его царство отсюда. Вдруг, как гром среди ясного неба появлялись они в виду столицы и в мгновение ока оказывались под ее стенами. Конечно, такой удобный выход из гор колхам необходимо было укрепить. Крепость стояла на высоком, левом берегу реки Абассы. В скале пробили проход к самой воде, так что люди с более пологого правого берега на лодках могли попадать в ее стены.

Дорога же из столицы шла по правому берегу, у крепости переходя в хорошо протоптанную горную тропу. Пройдя чуть выше, можно было увидеть замечательное место, где испод земли била горячая вода немного, правда, со странноватым, как будто бы гнилостным запахом. Медея считала эти испарения полезными и некоторых своих больных отправляла туда лечиться. Так вот, горячая вода из источника в этом месте ручьем стекала в Абассу и сливалась с ее ледяными по весне водами. На мелководье можно было из камней выложить себе ванну и наслаждаться купанием в не холодной и не горячей, а в приятной теплой воде. Кое-где можно было устроиться так, чтобы по мере надобности подгребать себе руками с одной стороны холодной воды, а с другой горячей. Во время войны такое удовольствие могло стоить колху жизни, но теперь воины из старой крепости облюбовали этот источник. Именно это место и имел в виду Ээт, прося начальника крепости освободить для аргонавтов стоянку. Имея в виду именно это место, и наказал Ээт свей дочери вести гостей в землю мизасульбиев вдоль Абассы — отнюдь не самым коротким путем.
Пар от источника клубился над поросшей одною травой поляной. Горячая вода быстрым ручьем стекала в Абассу через прогалину в сплошной полосе деревьев и кустов, отделявших каменистый берег. Спустившиеся к источнику вместе с Медеей аргонавты сразу же направились к реке, начали раздеваться и складывать себе ванны.

Уже совсем обнажившийся Геракл подошел вдруг к Аталанте, которая сняла с себя затянутую поясом хламиду и уже расстегивала застежки хитона. В долгом путешествии она давно перестала стесняться показывать сотоварищам свое тело, а они — в особенности после исчезновения Ида — в ответ перестали обращать внимание на ее все равно недоступные прелести. Несчастному, но покорному своей судьбе Мелеагру пришлось постепенно смириться и с этим.

– Могу я попросить тебя подождать? — спросил предводитель охотницу, указывая в сторону источника. На поляне у дымящегося кострища сидела еще не столь хорошо освоившаяся в мужской компании Медея. — Я не подумал: надо было пустить вас двоих первыми. Но раз так, мы закончим, потом пойдете купаться вы.
– Да, не слишком хорошо получилось, — ответила Аталанта и в спешке стала обратно одеваться.

Вместе с дочерью Ээта они занялись костром: набрали хвороста и толстых сучьев, раздули угольки, оставленные защитниками старой крепости, и разожгли большое пламя. Повылезавшие из теплых ванн аргонавты могли продолжить греться, а девушки заняли их места.

Щупленькая и хрупкая на вид Медея первой разделась, легла и, отыскав на расстоянии вытянутой руки подходящие по размеру камни, подложила их под голову и ноги. Теплая вода накрыла все ее тело. Под водой оказались распущенные длинные волосы и уши. Аталанта, по-мужски крякнув, плюхнулась рядом и время от времени рычала от удовольствия. Дочь Ээта ни разу не видела такой большой и сильной женщины: ноги, руки и плечи Аталанты своими мускулами ничуть не уступали мужским. Медее казалось, будто рядом с ней не женщина, а кобылица. И все же, — удивлялась Медея, — скрывая свою силу под одеждой, она могла быть необыкновенно женственной: милое, круглое, хоть и всегда немного обветренное лицо охотницы наверняка не могло не привлекать мужчин. Подумав о ведомых ею аргонавтах, Медея неминуемо вспомнила о предстоящей ночи.
– А с кем ты в палатке? — приподняв голову над водой, спросила она Аталанту. Та, засмотревшись на игравшую в солнечном свете весеннюю листву над головой, не сразу ответила:
– Обычно я не одна.
– Вот и мне не хочется быть одной, а кроме тебя все мужчины.
– Хорошо, если хочешь, на то время, пока ты с нами, я брошу Мелеагра.
– А обычно ты с ним?
– Да.
– Так ты его жена?

Тут Аталанте пришлось рассказать всю историю их отношений с того момента, как он увидел ее девочкой в лесу до видения на Диндиме.

– Не понимаю, почему ты до сих пор с ним, — выслушав охотницу, сказала Медея.
– Если люди спрашивают, я обычно говорю, что это он хочет быть со мной, а я, поскольку считаю его другом, охотно провожу с ним время. Для тех, кто нас немного знает, выглядит это действительно правдоподобно. Однако тебе я скажу правду: наверное я все-таки люблю его... Только обида даже спустя столько лет не дает мне ему открыться.
– И других мужчин у тебя не было?
– Нет. Одного мне хватило... Ты знаешь, я часто замечаю, что мужчины такие слабые... Не телом, конечно, а духом.
– Правда? И Ясон?
– И Ясон тоже. Все. Даже Геракл. Вот каким тебе кажется Геракл?
– Ну он явно среди вас первый. Умный, рассудительный юноша. Подозревать его в душевной слабости нет никаких оснований.

Аталанта усмехнулась.

– Я не хочу о нем сказать ничего плохого... Он для меня лично сделал очень много. Для своей страны тоже. Старый царь, сын которого умер, провозгласил его наследником. Но... про него ходил слух о том, что в гостях у какого-то богатого землевладельца он оплодотворил пятьдесят дев. Когда мы отправились в плавание, он попытался развеять хотя бы среди нас этот слух. По его словам, одну из дочерей этот самый богатый землевладелец отдал ему в жены. С ней Геракл пожил месяца два, а потом вдруг решил отправиться домой, а ее с собой не взял. Потом началась война и...
– И после войны...
– После войны он тоже не вернулся к ней. Перед отправлением в этот поход старый царь посулил ему в жены свою дочь в случае счастливого возвращения. Геракл принял предложение, но... Ты знаешь о том, что мы год провели на одном острове?
– Нет. А что же вы делали там так долго?
– Каждый был занят своим делом. Арг, например, почти что построил дворец. Орфей ежедневно играл на кифаре. Мы с Мелеагром охотились. А вот Геракл и большинство молодых, включая твоего Ясона,... жили там с местными женщинами, у всех успели родиться дети, а потом вдруг Геракл скомандовал в путь.
– И что, они все вот так просто бросили своих жен и детей?
– Конечно, не совсем так уж просто. Это произошло после того, как открылось страшное преступление, совершенное женщинами на острове. Ведь когда мы туда прибыли, там не было ни единого мужчины. Они все были либо убиты, либо высланы прочь. Поэтому я смолчала тогда, а вот в отношении его возлюбленной, дочери богача, я высказала все, что думаю.
– Вы наверное могли бы и не доплыть, если бы не Геракл, — попыталась Медея перевести разговор на другую тему. Все, сказанное Аталантой, она понимала, но в силу молодости не примеряла или не хотела еще примерять на себя.
– Это правда. В решительности ему не откажешь. А вот Ясон завел нас однажды в такую ловушку, из которой мы едва выбрались.
– Так ли уж он плох, Аталанта? Расскажи мне о нем.
– Что, понравился он тебе? О том, что он ходил к тебе в лечебницу, у нас все знают.
– Ясон очень мне помог. Из-за Пеплы я была в последнее время сама не своя. А он меня поддержал,... и девочка выздоровела.
– Может, просто совпадение?
– Может, не знаю, — глубоко вздохнув, сказала Медея. — Так расскажешь мне про него?
– Расскажу, что видела сама. Когда перед отплытием мы выбирали себе начальника, он был вторым после Геракла. Конечно, как предводитель Гераклу он уступает, как воин, скорее всего, тоже. Но это его город снарядил нас в путь... Он не рассказывал тебе о своих планах?
– Нет... говорила в основном я. Он внимательно слушал.
– Ну тогда может расскажет еще... Он тоже у себя в стране претендует на трон, поскольку сын нынешнего царя наделен редким сочетанием качеств: он либо сам злонамерен, либо сильно подвержен влиянию супруги, и при этом еще, видимо, и слаб умом. Геракл при всех обещал Ясону поддержку, а значит и все остальные его поддержат. Хотя с другой стороны, у нас ведь что ни юноша, то будущий царь... В походе мы все можем друг на друга положиться. Как то будет, когда вернемся домой, не знаю. Как поведет себя Ясон с супругой если, скажем, его надежды не сбудутся, мне тоже трудно сказать... Вообще, хочу предупредить тебя, Медея: будь осторожна.
– С Ясоном?
– С любыми мужчинами. Послушай моего совета: мы ведь с тобой в каком-то смысле похожи.
– Мы? Похожи? Ты смеешься? — попыталась возразить дочь Ээта. Ее взгляд зацепился за выступавшее ис-под воды мускулистое плечо Аталанты, которое та как раз облила водой из пригоршни.
– Совсем даже нет. Мы с тобой можем сами, собственным умением и без помощи мужчин добыть себе пропитание, понимаешь? Это то, что под силу далеко не каждой женщине.
– Да, я согласна с тобой. И я никогда не думала о мужчине как о покровителе и добытчике.
– Вот! — Аталанта резко подняла из воды руку с обращенным кверху указательным пальцем. Брызги упали Медее на лицо. — Мужчина — это тот, с кем делаешь одно дело, бок о бок, тот, с кем делишь на охоте добычу, в походе — палатку, под звездным небом — его таинственный блеск, у моря — шум накатывающейся волны, на войне — поле битвы, а на брачном ложе — тело, свое и его. Вот тогда не в тягость от мужчины и ребенка родить — это тоже должно быть делом двоих.
– Кто бы мог подумать, что чужестранка, приплывшая на корабле, поймет меня лучше колхидских сверстниц!
– Но, Медея, не радуйся раньше времени, — предостерегала охотница. — Это очень тяжелый путь, и, если ничего не произойдет в ближайшее время, я наверное сдамся.
– Ты ждешь чего-то там, в горах? Напрасно. Пастырь не любит охотников.
– Посмотрим, Медея, посмотрим... Один прорицатель предсказал мне счастье за Симплегадами, этими страшными скалами, которые мы преодолели благодаря нашей богине. Но мы прошли уже все море, а счастья как не было, так и нет. Остается только земля мизасульбиев.
– Что ж, Аталанта, я искренне желаю тебе его обрести. Ты его заслуживаешь.
– Ах, — отмахнулась охотница, — не больше и не меньше, чем все остальные... Все-таки, это может быть только он...
– Кто?
– Мелеагр, конечно. Кто же еще? Скажи, а чем еще занимается твой учитель помимо того, что лечит людей?

Если бы Аталанта выросла среди людей, она без сомнения знала бы детскую игру в «горячо-холодно». Поговорив с Медеей о Пастыре, она без сомнения услышала бы отовсюду веселые ободряющие крики: «Печет! Обжигает! Огонь!». В кавказских горах охотница была действительно как никогда близка к своему счастью, ей должно было быть действительно очень и очень «горячо», примерно как если бы свою ванну она наполнила одной водой из источника над берегом Абассы. Беда была в том, что она никак не могла в это поверить.

– Неужели Афина в самом деле хочет оставить меня здесь? — спрашивала она Медею. — Неужели я совсем не нужна у себя на Аракинфе, где живут мои Аркта и Лафа?
– Не знаю, что тебя так удивляет, Аталанта, — говорила в ответ дочь Ээта. — Ведь не зря прибыл в эти края в незапамятные времена Фрикс. Не зря ведь мы с тобой говорим на одном языке. Значит, нашим народам, таким, казалось бы, далеким и непохожим назначено быть вместе, и через тебя и Мелеагра Афина хочет упрочить эту связь. То же самое говорил отец, отправляя нас с сестрой в горы. Когда мы принесли Пастырю в дар серебряные стрелы Дали, он перед собравшимися мизасульбиями объявил ее матерью их древнего прикованного бога. Мы стали одним народом.
– Я понимаю тебя, но я всегда боюсь таких игр именами и родством богов. Только Афине я верю, потому что понимаю ее любовь к Аполлону. И, коль скоро, следует этой любви Геракл, я доверяю и ему тоже.
– А что ты думаешь о том, если мне прийдется уехать с вами в ахейские земли?
– А не рано ли говорить об этом, Медея?
– Может и рано, но ваш народ понравился отцу. Он, без сомнения, захочет скрепить отношения, и Ясон — это подходящая возможность. Так же ведь он и сестру выдал замуж за заморского царя.
– Ты сейчас рассуждаешь так же, как обычно рассуждают о женщинах мужчины. Но ты, лично ты разве не можешь отказаться?
– Могу, но не хочу делать этого просто из желания перечить отцу. Ясон мне нравится, и если я смогу так помочь своей стране...
– Что ж, подруга, — перебила Медею Аталанта, — я предупредила тебя обо всем. Потом не жалуйся.
– Жаловаться не буду. Ты ведь сама сказала: мы с тобой самостоятельные. А вообще, огромное тебе спасибо!
– И тебе тоже! За то, что выбрала эту дорогу, и мы оказались здесь, где мужчины не мешают нам. На самом деле, мы с тобой несправедливо упрекаем их за слабость. У нас, женщин, слабостей, тоже хватает. Все мы люди в конце концов.
– Да, — тяжело вздохнула Медея. — Хотя упрекала мужчин только ты. Может пойдем к костру? Кажется, нас уже звали несколько раз.
– А, проголодалась, значит!
– Да, есть немного. Ну и палатку неплохо было бы сразу занять.
– Ладно, пойдем. Найти бы только одежду.

Пока Аталанта и Медея разговаривали, свежая зелень древесных крон над ними потемнела, и между листьев стали проглядывать звезды.

Спустя два дня после стоянки у горячего источника ведомые Медеей аргонавты вышли к большой и бурной реке, которой они, помятуя о пропавшем Иде, дали название колхидского Анигра. Сами колхи называли ее как-то иначе, но в названии реки ясно слышались шедшие друг за другом «н», «г» и «р». На короткое время между гор сверкнула оставшаяся позади равнина под названием Дади. И колхи, и мизасульбии только-только начинали здесь всерьез осваиваться. Над этим Анигром шла в горы узкая дорога, на которой с трудом разъезжались две повозки. Трудно себе представить, что мизасульбии, пытаясь отбить для себя небольшой кусок равнины, водили здесь многотысячные армии.

Но еще более невероятным казалось то, что жители равнинной Колхиды решались здесь наступать. Да, питьевой воды вдоль дороги было в избытке, но нависавшие над нею скалы предоставляли защищавшимся, как казалось, уж слишком большое преимущество. Камнепады и пересекавшие дорогу многочисленные притоки Анигра могли стать непреодолимым препятствием. Помимо этого мизасульбии строили вдоль дороги высокие каменные башни с пологими крышами и бойницами, откуда могли с легкостью расстреливать нападавших.

Но за столетия противостояний колхи поднаторели в военном деле. Драться в горах и занимать высоты, выкуривать защитников из башен, быстро наводить мосты — всему этому они научились, и не раз доходили до стен столицы мизасульбиев Сети. Аргонавтам и Медее потребовалось бы семь пеших переходов между равниной и первой стеной. Это при том, что они не встретили бы по пути никакого сопротивления, и в дороге их не застали бы ни дождь, ни снег, нередкий здесь и поздней весной, ни камнепад.

Но на одной из стоянок путников подобрали посланные Ээтом бычьи упряжки. Дороги здесь были слишком круты для лошадей. Быки шли медленно. Путники стали без движения мерзнуть. Солнце заглядывало в ущелье совсем ненадолго. Всем без исключения пришлось одеть штаны.

Передвижение на колесах имело неоспоримые преимущества: семидневный пеший путь Медея и аргонавты проделали за три дня. Воины на башнях неоднократно останавливали и спрашивали аргонавтов, кто они и куда идут, но тут же пропускали дальше, узнавая, что путники направляются к Пастырю да еще и в сопровождении дочери царя Колхиды.

Медея вспоминала по дороге, как страшно было им с сестрой ехать здесь в первый раз, как свежи были еще следы недавно оконченной войны. Рискнувшему глянуть с дороги вниз, в обрыв, бросались в глаза черепа и кости сорвавшихся в пропасть воинов. Понять, кто колх, а кто мизасульбий практически не представлялось возможным. Даже оружие и доспехи были и у тех, и у других сильно похожи. Лишь по самоцветам или золотым вставкам на рукоятках мечей, можно было распознать колхов, — такого горное племя себе не могло позволить. Еще ко времени аргонавтов по случайности застрявшие в скалах деревянные щиты, шлемы с необычно широким обзором, позеленевшие от времени медные лезвия дротиков, костяные детали луков оставались висеть на отвесном обрыве. А уж что тут творилось шесть лет назад, когда Медея и Кирка проделывали этот путь впервые... Страшно было и ночью. Ночевали сестры в палатке под башней — так наказал им Ээт. Тем не менее, они боялись каждого шороха. Бодрствовавший стражник ходил все время из стороны в сторону и гремел своим доспехом. Сестры не знали, просто так ли он ходит, направляется ли к ним или только об этом раздумывает. Разумеется, Ээт послал дочерей с охраной, но что могли двое вооруженных мужчин в чужой, еще недавно враждебной стране? Однако тогда все обошлось...

Доблесть колхов и их царей казалась гостям беспримерной. Геракл припомнил, как легко он разделался с войском Эргина. С таким противником, как Эргин, он безо всяких башен удерживал бы эту дорогу вечно. Добродушный Ээт опытом воина многократно превосходил надменного орхоменца. Он последним из колхидских царей с боями дошел до ворот Сети, но был жестоко разбит и после поражения нашел в себе силы начать с горным племенем переговоры, увенчавшиеся прочным миром. Именно такой союзник, как Ээт и нужен был предводителю аргонавтов. Он действовал так же, как и Геракл: дорогу военную он сделал торговой, чем только упрочил богатство своей страны. В горы возили соль, пшеницу, вино и масло, с гор — прежде всего шерстяную ткань и скот.

Но не меньшего уважения заслуживало и горное племя. В тяжелейших условиях, в местах, где до снежных вершин рукой подать, эти люди наладили для себя достойную жизнь. Двести лет они оборонялись от врагов и так никогда и не сдались. Стены Сети поразили аргонавтов. Это были не обычные городские стены — они целиком перекрывали долину Анигра. Всего стен насчитывалось три. В каждую из них мизасульбии встроили по нескольку башен вроде тех, что охраняли дорогу. Больше всех восхищался здесь Пелей:

– Если бы кентавры умели так строить из камня, — говорил он, — войну с ними можно было бы и не начинать.

Впечатляли толстенные цепи, провисавшие между краями стен и скалами. Для обороны они не имели никакого значения. По словам Медеи, так мизасульбии выражали сопричастность своему прикованному к горам богу.

Пройдя через трое ворот, аргонавты оказались в самом сердце Сети. Это был не город, а целая страна. Долина была за стенами много шире, чем на входе. В Анигр здесь впадала еще одна столь же бурная речка. Дома и ячменные нивы виднелись на огромной территории. Выше на склонах стояли башни, перекрывавшие каждую мало-мальски значимую тропу, по которой можно было обойти укрепления. Еще чуть выше кое-где лежал снег.

В центре Сети стояли жилища четырех главных военачальников страны. Каждое из них представляло из себя башню с пристроенным к ней деревянным домом. Посередине между ними стояла большая, в два человеческих роста, деревянная статуя прикованного к скале бога. Ему в дар было принято приносить очень сильно ценившееся у мизасульбиев масло. Им раз в год, по осени, обрабатывали тело бога, чтобы защитить его от дождя и снега. Излишки жгли по вечерам в специальных лампадах.

Медея обратила внимание гостей на воткнутые в скалу стрелы с серебряным оперением. Она вместе со старшей сестрой Киркой принесла их некогда Пастырю в знак примирения.

Аргонавты остановились у статуи, Медея ей поклонилась. Прикованный бог был вырезан совсем просто и на ахейский вкус даже грубо, но вполне узнаваемо: аргонавты сразу же увидели в нем знакомого по рассказам их кифареда и их предводителя великого мученика-титана.

– По возвращении, — сказал Геракл, — мы должны молчать о том, что видели здесь.
– Почему? — спросил его Ясон.
– Во всяком случае от Орфея надо попытаться утаить. Он не простит мне: башни, горы, да еще и Прометей...
– А кто такой Прометей? — поинтересовалась Медея.
– Ты, конечно, не слыхала этого имени. Наша богиня показала его мне однажды. Он прикован к одной из скал Аида. И, точно, как и мы добирались сюда, она везла меня над морем, затем горными ущельями... Ему не помогает никто. А Орфей вспомнил его. Когда-то наш кифаред жил среди одного странного народа и этот, — Геракл указал на статую, — был у них жрецом солнца, но не сумел спасти народ от гибели, хотя и имел все возможности. За это он и терпит теперь страдания.
– Я не очень поняла тебя. Так вы тоже почитаете прикованного бога?
– Нет. О нем известно у нас только немногим. По-настоящему связаны с ним лишь Орфей и я. Остальные знают о нем из наших рассказов. Как видишь, мы не зря сюда прибыли.
– Я знала об этом. Иначе не повела бы вас. Пойдемте же устроимся у Сазигван.

Аргонавты должны были остановиться в одной из четырех башен. Как выяснилось, принадлежала она смуглому начальнику стражи Ээта Дацубису. Смуглыми и темноволосыми, кстати, в отличие от разношерстных жителей равнины были все мизасульбии. После заключения мира между двумя народами Дацубиса пригласил на службу царь Колхиды, и приглашение он с радостью принял. Как и он сам немолодая, его супруга Сазигван осталась верна родным местам. Старший их сын при содействии отца стал торговать с колхами то тем, то сем, но погиб под обвалом в дороге.

Младший сын по имени Агмосаул, вместе с матерью оставался в Сети. Соплеменники ценили его за две вещи. Прежде всего, он слыл по общему признанию обладателем самой аккуратной в Сети бороды. Стриг и брил ее он сам, и никому другому не позволял до нее касаться лезвием, даже своей горячо любимой супруге Упастан. С ней он исходил все окрестные тропинки на пять дней пути в округе. Знания их были незаменимы. Этими знаниями — ничуть не меньше, чем своей бородой, — Агмосаул и был известен в стенах Сети и даже за их пределами. Вместе с супругой они отыскивали заблудших овец, служили проводниками, собирали в горах ягоды и грибы. Время от времени, выбирая хорошие деньки, и, разумеется, прихватив с собой острую бритву и натертую до блеска бронзовую пластинку, Агмосаул и Упастан пускались в путь просто так, без всякой цели.

Надо сказать, что Упастан не сразу прониклась увлечением мужа и в самом начале их совместной жизни она подолгу ждала его в Сети. Она помогала Сазигван по дому, а тоскуя в свободное время, рисовала на стенах спальни крылатых человечков. Сазигван была, конечно, рада тому, что у нее появилась еще одна помощница, но больше, нежели помощи по дому, она желала сыну счастья, и однажды уговорила невестку отправиться в горы. С тех пор Упастан с Агмосаулом были неразлучны. Детей у них пока не было, и они с удовольствием проводили время в странствиях по округе.

Начальник ээтовой стражи, разумеется, не забывал оставшуюся в горах семью и присылал с оказией очень неплохое содержание. Учитывая еще и заработок младшего сына, Сазигван могла бы безбедно жить, но сидеть без дела она не привыкла. Перестроив и расширив дом, она устроила там постоялый двор. Это стало очень выгодным предприятием после примирения колхов и мизасульбиев, когда в Сети потянулись торговцы, а к Пастырю ученики из самых разных стран.
Хозяйкой она была отменной. В этом аргонавты смогли убедиться, застав ее по приезде одну. В ее распоряжении было девять комнат. Четыре были заняты другими постояльцами, в пяти остальных она расселила путников и погонщиков по двое. Всюду царили чистота и порядок. Для быков были подготовлены вычищенные стойла и припасено скошенное на горных склонах сено. Для колесниц имелись в распоряжении стоянки под крышей. Делала Сазигван почти все сама. Ее большие ладони были всегда натружены. Помогала ей всего одна служанка, женщина чуть моложе ее. Она убирала освободившиеся комнаты, а когда такой работы было мало, ходила за покупками.

Любимым делом Сазигван было кормить гостей. В Сети, да и вообще у мизасульбиев еда не отличалась разнообразием. Тем не менее, она вставала поутру раньше солнца с огромною радостью лишь потому, что представляла как, умывшись студеной водой из реки, затопит печь, замесит тесто, испечет тонкие круглые лепешки и каждому подаст блюдо с жареным на топленом жиру яйцом: кому с одним, кому с двумя, кто-то любил желток жидким и солнечно-желтым, а кто-то просил перевернуть желток на горячую плиту, и он получался твердым и покрытым белком, будто затянутым облаком. Она с удовольствием выслушивала и исполняла просьбы. Если ее о чем-то спрашивали, она наморщивала лицо и отвечала с успокаивающим, почти материнским по глубине, но в то же время ненавязчивым участием. Гостям поначалу это казалось странным, многие принимали ее нетвердый взгляд за жалость, однако, узнав Сазигван поближе, они понимали: она точно знает, как помочь, и ей это невыразимо приятно.

За этим каждодневным занятием Сазигван не чувствовала приближения старости. Она любила своих постояльцев как родных. Весной, когда на дороге таял снег, она встречала первые повозки с равнины и зазывала гостей к себе, при наступлении зимы с грустью провожала последние, и так из года в год. Она никогда не держала зла на тех, кто вдруг съехал, не заплатив. Спокойно напоминая через других постояльцев нерадивому гостю, очень часто спустя какое-то время, не применяя ни ругань, ни силу, она получала положенную плату. Ее доброта была просто-напросто обезоруживающей.

Нежданное прибытие Медеи окрылило хозяйку. Она знала обеих дочерей Ээта еще с тех пор, когда те учились у Пастыря. Не прошла мимо Сазигван и история Пеплы. Посланная к Пастырю ученица по имени Квирила так же остановилась в Сети у нее. Она знала и о болезни девочки, о том, что с нею не было сладу и что даже глава их племени не нашел, что подсказать юным врачевательницам на равнине. Тем больше была ее радость, когда она узнала, что девочка здорова и отправлена домой. Не задумываясь даже о том, как это было достигнуто, она обнимала Медею, благодарила богов и вообще чуть не плакала от счастья.

Начальник стражи Ээта прислал с Медеей мешочек золота и письмо сыну. В другом мешочке была плата за проживание на пути туда и обратно. Сазигван нехотя принимала деньги от хороших знакомых. Лишь потому, что с Медеей следовали аргонавты, она приняла их целиком. Передаче от мужа она была тоже не слишком рада: золотом-де здесь, в горах не наешься и не накормишь гостей — этого старый воин, дорвавшийся к закату жизни до благ равнины, никак не мог или не хотел понять.

Все же, осуждая мужа, она была не совсем права, потому что тут же, готовясь к ужину, пошла к соседям, о которых с утра слышала, что они забили теленка, и купила у них самой лучшей вырезки. На стол, вокруг которого рассаживались гости, — у мизасульбиев было принято сидеть, а не лежать за едой, — она подала сначала испеченный утром хлеб, сыр, первые в полтора пальца высотой выращенные на солнечном склоне травы и привозное вино с равнины. Мясо, порезанное тонкой соломкой, Сазигван завернула в подошедшее ячменное тесто и поставила в печку. Только после этого она села вместе со всеми за большой стол. Сама при этом не ела. Разговор с гостями был неотъемлемой частью ее работы и, пожалуй, главной наградой за выполненный с душой труд.

Если язык колхидской равнины Сазигван еще освоила из-за огромного наплыва торговцев-колхов, то ахехйский ей никак не давался. Приходящие к Пастырю ученики еще на нем не говорили. Лишь возвращаясь спустя несколько лет, они могли изъясняться на языке легендарного Фрикса. Потому хозяйка очень рассчитывала в этот вечер на помощь Медеи.

– Как жизнь здесь в горах? — спросил первым Геракл. — Когда лучше было? До войны или после?

Вопрос для Сазигван оказался отнюдь не простым.

– Конечно, в мире жить лучше, — отвечала она. — Затяжная война истощала нашу и без того скудную землю. Мы хотя бы вспомнили вкус пшеничного хлеба и не ругаем друг друга из-за просыпанной соли. Я нашла себе занятие по душе. Люди больше не гибнут. Но..., — слезы блеснули в глазах у хозяйки, — мир отнял у меня мужа и... сына. Мой Дацубис тогда объяснял мне, что во время войны дорогой пользовались нечасто и проверяли ее перед каждым проходом войска, а сейчас разве пустишь перед каждым путником проверяющего?

Сазигван встала из-за стола и ушла в кухню якобы для того, чтобы проверить печь, а на самом деле, чтобы вытереть слезы. Проголодавшиеся гости молча ели.

– Но я не хочу донимать вас своей печалью, — продолжала она, вернувшись. — Конечно, такой жизни, как сейчас, в Сети мы никогда не знали. Столько людей у нас теперь тут разных появляется. Вот недавно были у меня двое... Уж не знаю, из какой они страны, выглядели вроде обычно, но с такими странными запросами: сыр с мясом им вместе на стол не ставь, и в кухню ко мне заходили, что-то смотрели, будто я их отравить хочу. Но я не обижалась, и они остались довольны. Жалко только такой ученой Медеи с ними не было, я бы их обо всем расспросила... А вот вы откуда пришли?
– Мы, Сазигван, в пути почти месяц, — отвечал Геракл. — Шли по морю...
– Пока не повстречали Медею, — перебил предводителя Ясон. Дочь Ээта было засмеялась, но округленные глаза хозяйки вогнали ее в краску. Сазигван, впрочем, вовсе не осуждала девушку.
– Не может быть, — сказала она, — чтобы Ээт отдал красу и ум своей страны так далеко за море!
– А я ведь могу и без спроса..., — загадочно исподлобья глядя на Ясона, заметила Медея.
– Знаю, что можешь, но знаю, что и не расстроишь отца. А все-таки, — снова с нескрываемым любопытством посмотрела хозяйка на Геракла, — что привело вас сюда? Не могло же вас месяц нести случайным попутным ветром.
– Конечно нет, — отвечал предводитель. — Мы — соплеменники Фрикса. Каким-то образом до нас дошел слух, что в Колхиде хранится золотое руно барана, на котором он приплыл. А от Медеи мы узнали о вашей стране, и она сама вызвалась нас сопровождать.
– Ну это вам к Пастырю. Он вам покажет. Кстати..., — Сазигван снова удалилась в кухню и вернулась с шипящим противнем, — вот, кушайте. Там, наверху, такое под запретом.
– А что это? Что здесь такого запретного? — недоумевая, спросила Аталанта.
– Не торопитесь. Пастырь сам вам все объяснит.

Взгляды аргонавтов и погонщиков обратились к Медее.

– Да вы ешьте-ешьте, на меня не обращайте внимания, — опустив глаза, сказала дочь Ээта.
– А ты? — удивилась охотница.
– А я... воздержусь, я уже не голодна.

Все кроме Медеи принялись уминать горячее. Мясо получилось действительно сочным, как и хотела хозяйка. Дочь Ээта довольствовалась хлебом.

– А тебе, Сазигван, доводилось бывать внизу? — спросил Геракл.
– Разумеется, — отвечала она. — Я гостила у мужа. Жила при царском дворе. Что вам сказать? Не та это жизнь. Хоть и богат Ээт, а такой воздух, какой в наших горах на золото не купишь. Ты, вот, Медея, конечно молодец, людей здорово лечишь и, как я понимаю, начинаешь превосходить нашего Пастыря, но у лечебницы твоей болотом пахнет и до того сыро...
– Знала бы ты, Сазигван, — вступила в разговор Медея, — как эта сырость помогла Пепле!
– Нет, я все понимаю, но вот возьми хоть эту траву или мясо: в Колхиде с виду все такое же, а на вкус, вот как хочешь, — не то.
– Это, Сазигван, оттого, что оно через твои заботливые руки не проходит. Если бы ты переехала к нам, то у тебя все стало бы таким же вкусным!
– Я тоже так считаю! — поддержал Медею Геракл.
– Ну вы все-таки у меня как-никак гости, — остудила обоих хозяйка, — так что перестаньте меня искушать. Мне и тут хорошо. Скажите лучше вот что: вам ведь нужно в Зибу?
– Да, — ответила Медея. — Тропинки я изрядно подзабыла. Агмосаула с Упастан, как я понимаю, нет.
– Они ушли три дня назад. Сухарей я им на пять дней насушила. Стало быть, дня через два должны вернуться. Отдохнут пару дней, и тогда поведут вас. Если это для вас слишком долго, я найду кого-то еще.
– Я думаю, — сказал предводитель, — нам не помешает немного здесь отдохнуть и осмотреться. Мы подождем их.
– Вот, спасибо! — улыбнулась Сазигван. — Я бы так хотела, чтоб они с вами познакомились.
– Мы тоже будем рады.

И в этот вечер, и в последующие четыре дня аргонавты развлекали хозяйку, ее сына с невесткой, а заодно и Медею рассказами обо всем, что увидели и пережили по дороге в Колхиду. И каждый вечер, ложась спать, она мысленно обращалась к своему мужу: «Эх, глупый ты мой Дацубис! Люди со всех концов света едут и плывут в наши горы, а ты оставил здесь свой дом, меня, сына, прельстился царским золотом. И на что оно тебе сдалось? В могилу заберешь, так и там воры достанут. Ну да ладно, берегись чужой зависти и коварства, а от остального Медея тебя вылечит — хоть за это я могу быть спокойной.»

Оказавшиеся в Сети весной аргонавты скучали. Они даже немного позавидовали царским погонщикам, наутро сразу отбывшим домой. Снег лежал слишком низко. Проходы к высокогорным пастбищам, к горным озерам и к леднику были еще закрыты. На следующий после приезда день Медея провела путников по башням и стенам. Имя Орфея не раз сорвалось с геракловых уст. Он вспоминал совместный с кифаредом подъем на заснеженную Саонскую гору. Снова и снова не уставал заклинать предводитель своих спутников по возможности меньше рассказывать сыну Эагра об увиденном в горах.

На второй же день с самого утра зарядил дождь. Позавтракав, гости не встали из-за стола, а все продолжали лениво жевать стынущий хлеб. Старших — Пелея, Теламона и Мелеагра — стало клонить в сон. Они разошлись по комнатам. Молодые аргонавты вместе с Медеей так и остались скучать до обеда. Прямо за столом в своем стуле, запрокинув назад голову, первым начал похрапывать Геракл, за ним — Иолай, следом погрузилась в сон и сладко засопела Аталанта. Медея с Ясоном, оставшись вдвоем, подсели друг к другу. Стараясь не шуметь, они дурачились и посмеивались над заснувшими в странных позах и со странными выражениями лиц друзьями. Они пытались представить, например, а что будет, если сейчас муха залетит Гераклу в открытый рот или если волосы, длинным хвостом свисавшие с головы Иолая, потуже привязать сейчас к стулу.

Внезапно распахнувшаяся входная дверь нарушила покой в этом сонном царстве. Разбуженная охотница едва не упала со стула. Ее спасло копье, за которым она по привычке всегда тянулась в момент опасности, а внезапное пробуждение от вдруг усилившегося шума дождя несомненно означало для выросшей в лесу Аталанты опасность. Медея с Ясоном расхохотались.

В дверном проеме стояла фигура в толстом кожаном плаще, как казалось, многократно утяжеленном впитавшейся в него влагой. Фигура поспешно закрыла за собой дверь, сняла обувь, а за ней капюшон. Гостей подозрительно оглядывали глаза Агмосаула. Никто не сомневался в том, что это был именно сын Сазигван и Дацувиса: такую густую, черную и ухоженную бороду невозможно было себе представить на ком-то ином. Взгляд его тоже уж как-то слишком напоминал отцовский. Не узнавая гостей, он очень сдержанно поздоровался с ними по-колхски и зашагал влево вверх по ступенькам — эта лестница вела в башню. Там, в башне жил он со своей супругой Упастан.

Кстати говоря, она не сильно отставала от мужа. Агмосаул еще не успел войти наверху в их спальню, как входная дверь снова распахнулась. В нее вбежала женщина точно в таком же тяжеловесном наряде. Сдувая с лица то капли воды, то длинные волосы, она с большим усилием и в спешке стянула с себя сапоги. Поздоровавшись звонким и бодрым голосом с гостями и взмахнув руками как крыльями, она убежала вслед за Агмосаулом наверх. Аргонавты не успели толком ее разглядеть.
Сазигван, отдыхавшая в своем покое, как-то почувствовала появление сына. Она тот час оказалась в гостиной и стала торопливо расспрашивать Медею о том, правильно ли ей показалось, что пришли Агмосаул с Упастан и здоровы ли они по виду. Получив заверение в том, что с молодыми все в порядке, Сазигван устремилась наверх в их спальню с желанием рассказать о необычных постояльцах, но была изгнана оттуда двумя-тремя окриками сына и в довесок получила приказание принести из печки горячих камней. Комнаты в доме Сазигван не отапливались каждая в отдельности, за то в распоряжении гостей в холодные дни были накаленные в печи камни.

Медея помогла хозяйке накидать в медное ведро побольше камней. Ясон отнес их наверх.

– А ведь Моса был всегда покладистым сыном, — сказала Сазигван дочь Ээта. Мосой называли родные Агмосаула. Медея помнила его еще по тому времени, когда училась у Пастыря.
– Он и сейчас такой же, — отвечала хозяйка. — Просто устали они и продрогли в пути. Это я оплошала. Пойду лучше готовить обед.

К обеду спустились старшие аргонавты. За тот же стол друг напротив друга сели и Упастан с Агмосаулом. Аргонавтам было несподручно говорить при незнакомцах, да еще и на чужом для тех языке. Молодые тоже молчали, стеснялись. Сазигван, которая одна могла снять напряжение, была чем-то занята. Медея то и дело посматривала наискосок на Упастан, на то, как та играла глазами с Мосой. Этого умения дочь Ээта была лишена. Агмосаул то и дело замирал, вглядываясь в молодое совсем еще девичье лицо жены, будто они вчера познакомились, будто не было у них за плечами трех лет совместной жизни и скитаний по горам. Пухленькие щечки Упастан, тоненькие губы, не маленький, но аккуратный носик смотрелись и впрямь как-то мило по-детски.

Под конец недолгого застолья Медея все же решилась заговорить с молодым мизасульбием, и тот вспомнил ее. Неудивительно, что она осталась им не узнанной. Ведь в последний раз Агмосаул видел будущую врачевательницу с сестрой аж шесть лет назад, когда они только шли к Пастырю. Моса представил дочери Ээта свою супругу Упастан, а Медея в свою очередь рассказала молодым об аргонавтах и всех за столом перезнакомила.

Как и предположила хозяйка, ее сын попросил два дня отдыха перед походом в Зибу. По его словам тропинки должны уже были освободиться от снега, и поэтому Моса планировал уложиться в обычные три перехода. Идти предстояло вверх, хотя казалось, что выше уже только небо.

Наблюдать за молодой парой в пути было одно удовольствие. Особенно хороша была Упастан. Ее маленькая фигурка, облаченная в толстые кожаные штаны и в высокие сапоги, смотрелась немного неуклюже, но это не мешало ей быстро и ловко передвигаться. Ее свободное верхнее платье из уютно-теплой шерсти то и дело развевалось на ветру. Играла она, не переставая: могла вдруг припустить и спрятаться в лесу, а потом выйти на тропинку в самом неожиданном месте и с только что сорванными цветами броситься мужу в объятия.

Агмосаул был внешне невозмутим, и лишь огонь глубоко затаенной страсти горел у него в глазах. Своему чувству он давал ход лишь изредка. Например, — это было во время первого перехода на одном из довольно крутых спусков, — он шел впереди всей группы, а Упастан сзади. Неожиданно она рванула вперед, обогнала всех и, пробегая мимо, призывно посмотрела на Мосу. Тот рванул вслед и настиг супругу где-то далеко внизу. Она отвязала с шеи тонкий, почти прозрачный платок и набросила его на обе их головы. Под платком они слились в поцелуе до тех пор, пока не приблизились сильно отставшие аргонавты.

Дорога выдалась отнюдь нелегкой. Во многих местах снега было по щиколотку, и он засыпался сверху в плотные кожаные сандалии Медеи и аргонавтов. Гости гор шли с мокрыми ногами, в то время, как местные жители даже поздней равнинной весной по привычке обувались в сапоги. Помимо этого неудобства за Агмосаулом с Упастан было просто трудно поспеть даже сильным воинам и бывалым охотникам. «Ассарапа! Ассарапа!» — не переставала бойко подгонять Упастан отстающих. Медея переводила это как «Быстрее! Быстрее!» Она вспоминала, что шесть лет назад одинокий Агмосаул вовсе не гнал так быстро их с Киркой.

Сама не чувствовавшая под собой ног дочь Ээта предложила Ясону на ночной стоянке пойти погулять, как только все улягутся. В ожидании полной тишины она лежала в палатке почти без движения, на вопросы Аталанты не отвечала — лишь бы не помешать ей поскорее уснуть. Впервые она оказалась вне лечебницы и вне дома одна, без надзора кого-либо из родных, да еще и в компании чужестранцев. Судьба несчастной Пеплы больше не беспокоила Медею. Она с удовлетворением вспоминала радость Саниги, как та преображалась день ото дня по мере того, как затягивались раны и потухали покраснения на пеплиной коже. Нет, это дело было успешно завершено, — убеждала себя врачевательница. Она не хотела думать о предстоящем тяжелом разговоре с ее любимым учителем. Ведь это он, и никто иной, сделал из нее ту самую Медею, снискавшую у себя на родине неслыханное до того уважение врачевательницы. Но сейчас она стремилась забыть о всевозможных лечебных заботах: о травах, кореньях, настоях, маслах, о боли и гное, об увечных и дурно-пахнущих частях тела больных. Изо всех сил она призывала один-единственный образ — образ сильного светловолосого юноши Ясона, сына Эсона, отпрыска царей города Иолка, столицы северных миниев.

Медея до конца не понимала, почему минии северные. Значит где-то еще есть южные. Почему так? Кто и когда разделил прекрасный народ Ясона? Но главное было ей ясно как день: именно его, Ясона ночное посещение стало поворотным в судьбе Пеплы, после него ей пришла в голову мысль использовать... Она боялась теперь даже подумать о том, на что надоумил ее дерзкий поступок аргонавта. Она ужасалась сама себе: ведь она его едва знала и уже была способна на такое безумие! Но, без сомнения, это он, Ясон, он — ее мужчина.

Медея потрепала Аталанту за плечо. Непревзойденная бегунья утомилась и спала без задних ног. Дочь Ээта скинула с себя покрывало, на коленках выползла из палатки, встала и, спустившись по склону ближе к реке, туда, где уже не было видно лагеря, снова легла и закрыла глаза, теперь уже под звездным небом. Через некоторое время рядом с ней оказался Ясон. Никуда идти на самом деле не хотелось.

– Поцелуй меня, — прошептала Медея, даже не открывая глаз. Она была под впечатлением от того, как это делали Упастан с Агмосаулом: то непринужденно, как бы на ходу, едва касаясь друг друга губами, то как под платком, в крепких объятиях и долго. Подобного хотелось ей и с Ясоном. Он склонился над ее лицом, поцеловал ближнюю к себе щеку и потянулся к дальней, но Медея своими губами перехватила его губы по дороге, а руками вцепилась в волосы.

Этот первый в жизни Медеи поцелуй прервали какие-то недовольные женские возгласы из лагеря. Там не кричали, — просто очень настойчиво выражали вслух свое недовольство, — но в ночной тишине такой разговор воспринимался как крик.

– Разве это не голос Упастан? — шепотом спросил Ясон.
– Да, она, — чуть дыша ответила Медея. У обоих учащенно бились сердца.
– Что она говорит? Ты слышала?
– Слышала. Как бы тебе сказать? — усмехнулась дочь Ээта. — Вобщем, Упастан дает понять мужу, что сегодня она не с ним.
– Понятно. А ты? — с робкой надеждой в голосе поинтересовался Ясон. — Со мной?
– Я рядом, — отвечала Медея. — И надеюсь быть твоей. Только я хочу, чтобы все было как у них или как было у моей сестры, чтобы отец одобрил, чтобы была свадьба... с песнями... Ты знаешь, как пели на свадьбе у Кирки? Только жаль, что так вышло с ее мужем... Но я уверена, что у нас будет все по-другому: нам обоим суждена долгая жизнь... Иди ко мне.
– А что твой отец? Может помешать нам? — спросил Ясон, когда они разняли слившиеся вместе уста.
– Не думаю. Насколько я его знаю, нет. Он определенно видит выгоду в дружбе с вашим народом, а если я к тому же скажу ему, что люблю тебя, у него не будет причин отказать.

Упастан с Агмосаулом по-прежнему не утихали и говорили в полный голос, считая, наверное, что все спят.

– О чем они говорят? Наверное о чем-то важном.
– Да, ты прав. Я привезла Агмосаулу письмо от отца. Его они как раз сейчас обсуждают.
– И что в этом письме?
– Дацубис не перестает звать сына на равнину. Говорит, что тот очень бы пригодился в войске Ээта, а упрямый Моса все никак хочет. Рассказывает своей жене как построит башню у озер над Сети. Это место, о котором я рассказывала, куда мы из-за снега не смогли попасть, очень красивое. Он не зря хочет там поселиться. А Упастан говорит, что однажды ночью с горы сойдет снег, и их обоих снесет на Сети, но в полете они очнутся и не захотят падать вниз.
– Озера над Сети... Да они сумасшедшие.
– Не меньшие, чем мы с тобой, Ясон.
– Почему же?
– Для тебя взять в жены чужестранку из страны, о которой у вас толком никто ничего не знает — разве это не безумие? А для меня оказаться в месяце пути от родных мест — каким словом это назвать?
– Это что угодно, только не безумие, потому что я точно знаю, что тебе нужно. Сначала ты будешь просто отдыхать и обживаться, обзаводиться знакомствами. Потом ты родишь мне сына. Если я стану царем Иолка, он будет моим наследником. А потом, когда он немного подрастет... Вот скажи, если ты уедешь, как же твоя лечебница? Ведь некому будет продолжить твое дело.
– Я понесу знание Пастыря в ахейские земли. Мы построим лечебницу в твоем городе. В Зибу приходят ученики из-за южных гор, из такой дали... Вот эти двое, о которых рассказывала Сазигван, откуда они? Так же ко мне в Иолк будут идти и плыть со всех ваших городов. А моя лечебница на Фасисе... ну что, пошлет отец к Пастырю одну из моих учениц или лучше сразу двоих. Они уже многое знают и умеют. Через несколько лет любая из них смогла бы занять мое место.

Именно такое будущее в Иолке и видел Ясон для Медеи, и в этом не было ничего невозможного. Он даже мысленно припоминал место для будущей лечебницы, такое же как в Колхиде, вне городских стен, на речке, конечно, не такой, как Фасис, таких полноводных рек нет на ахейской земле, за то больных и увечных ничуть не меньше, чем где-либо.

Когда ты молод и чист, и при этом еще красив, умен и при деле, для тебя все дороги открыты. Так и для Медеи зажегся, расцвел, протянулся знакомой аргонавтам небесной божественной радугой путь от Колхиды до Иолка. Она могла быть женой Ясона, могла со временем стать царицей северных миниев и при этом не бросать своего дела, прославлять город первой в ахейском мире школой врачевания. Она могла быть залогом союза ахеян с далекими заморскими странами, бесценным даром, сокровищем привезенным аргонавтами из-за Симплегад, с которым ни в какое сравнение не шла бы золотая баранья шкура. Она могла все. Ей нужно было всего-навсего совладать с соблазнами юности, побороть незаметную извне страсть решать делом все враз, без размышлений и промедлений, не всегда задумываясь о последствиях. Тот, кто однажды в ее положении пересилил себя, неминуемо будет счастлив и многого добьется.

Все же богам Колхиды и горной страны мизасульбиев не было угодно дать Медее отдых от врачевательных дел хотя бы на время похода. Впрочем, случай оказался скорее радостным, хотя и несколько осложнившим путешествие. Весь лагерь среди ночи разбудили рвотные позывы Упастан. Агмосаул вывел ее наружу. Звать дочь Ээта не пришлось, она поднялась сама. Геракл, Иолай и Ясон пытались безуспешно пытались разжечь огонь. Аргонавты украдкой из-за палаток наблюдали за происходящим.

Упастан уложили прямо на мокрую траву. Медея ощупала ее живот, потом о чем-то долго расспрашивала. В ответ Агмосаул удивленно стал о чем-то расспрашивать Медею. В итоге он спустился к реке и вернулся с полной флягой свежей воды. Упастан отпила несколько глотков. Ей помогли встать и проводили обратно в палатку.

– Что с ней? — испуганно спросил Геракл у улыбающейся Медеи. Она подошла к костру, который уже занимался по новой.
– Посмотрим следующие несколько дней, но вообще думаю, что все в порядке, — ответила дочь Ээта и присела, чтобы погреть руки.
– Но как же? Она ведь рвала, — недоумевал Ясон.
– Хватит вам придуриваться, — раздался голос калидонской охотницы. — У Сазигван вы побоялись рассказать, а я-то знаю, что у каждого из вас есть дети, и вам прекрасно известно, как чувствует себя женщина первое время, когда вынашивает ребенка.

Врачевательница одобрительно кивала головой.

– Так что же, нам прийдется вернуться в Сети? — снова спросил Геракл.
– Вернуться — это одна возможность. Другая — это нести Упастан на себе. Сама целыми днями идти она не сумеет, — сказала Медея.

Геракл вовсе не возражал нести Упастан, но полагал, что для нее самой было бы лучше вернуться. Решение вопроса отложили до утра и предоставили его самим молодым супругам. Наутро смущенная своим беспомощным положением Упастан попросила гостей, если это только не чрезмерное для них бремя, донести ее до Зибы и обратно. Она все время твердила про какой-то мост через Анигр.

Хотя Геракл предлагал понести ее сам, решили все же соорудить носилки: срубили пару совсем молоденьких сосенок, разрезали их на четыре бруска, скрепили веревками и ремнями, какие были под рукой, а потом обтянули двумя кожаными плащами, — и так понесли до самой Зибы. Несли вчетвером. Агмосаул держал носилки сзади и только время от времени менял руки. Геракл шел слева спереди. На двух других грубо отесанных ручках аргонавты сменяли друг друга. Лучше Упастан не становилось: ее тошнило, ела она мало и была слаба.

Тропинка шла вдоль Анигра мимо небольших селений в две, три, до пяти башен. Здесь тоже строили башни. Когда-то, во время вражды Сети и Зибы, с них действительно стреляли и метали камни, но теперь в них просто жили. Как и планировал Агмосаул, около полудня третьего дня пути гости увидели другой памятник мизасульбийской междоусобице — развалины Зибинской крепости. С тех пор, как внешний враг в лице колхов заставил Зибу и Сети примириться, она не использовалась и медленно разрушалась. Ее камни жители Зибы вольны были растаскивать на собственные нужды. В знак дружбы мизасульбии воздвигли над тропой между соперничавшими землями большой алтарь прикованному богу и поклялись у него в том, что его камни никогда не увидят смертоубийства. Обет этот мизасульбии свято хранили до сих пор.

Лишь только хорошо различимые на фоне снега черные стены крепости замаячили вдали, в небе показался парящий навстречу гостям орел.

– Посмотрите-ка, да это же Нагаз! — закричала, смотря вверх, Медея. — Это орел Пастыря!

Она узнала его по пятну вечной молодости — белым перьям под хвостом. Говорят, что один из прошлых пастырей придумал для своего ручного орла и пса зелье, которое делало их вечно молодыми. Они жили так долго, что научились говорить и по-ахейски, и на языке мизасульбиев, а научившись, решили сами себе дать имена. Орла пес нарек Нагазом, то есть «пастушьим псом» по-мизасульбийски, а орел пса — Артибием, то есть, просто и без хитростей, «орлом». Так они «обменялись» именами. А обменялись они потому, что за без малого двести лет, в течение которых они служили многим пастырям, они научились понимать не только людей, но и друг друга. Да и свой путь к пониманию людей они проделали вместе. Оба очень сожалели, что зелье, давшее им вечную жизнь и со временем разум, оказалось бесполезным для овец. Они мечтали о том, что наступят времена, когда Нагазу не прийдется больше отыскивать их в самых темных окрестных чащах и самых глубоких окрестных ущельях, а Артибию больше не нужно будет пугающим лаем загонять отбившихся овец обратно в стадо. Да и вообще, оба сходились во мнении, что с овцами было бы небезынтересно когда-нибудь, наконец, и поговорить.

Завидев Нагаза в небе, Медея вместе с Агмосаулом и присевшей от радости на носилках Упастан стали зазывать его. Нагаз сделал над аргонавтами круг с опущенной вниз головой и направил свой степенный и неторопливый полет обратно.

– Он узнал нас и пошел предупредить Пастыря, — заверила светящаяся от счастья Медея. — Он вернется.

Он действительно вернулся и попытался снизиться Медее на руку. Для непривычного взгляда он устрашающе бил крыльями и вытягивал вниз когти, будто собирался кого-то подцепить и утащить. Аталанта, например, от страха изготовила к бою копье, но ей объяснили, что это излишне.

Нагаз был огромной птицей. Размах его крыльев превышал ширину расставленных в стороны человеческих рук. Роста он был такого, что, стоя на земле, доставал клювом до пояса невысокого Геракла.

– Послушай, Нагаз, а ведь ты тяжелый, — сказала Медея орлу, сидевшему у нее на поднятом предплечье. Тот, не задев ее, аккуратно переместился на висевший у нее за спиной дорожный мешок.

В изгибе Анигра, в самом узком месте его ущелья стояли старые, полуразрушенные ворота Зибы. Еще из-за поворота стали слышны крики ватаги мальчишек и густой собачий лай. Нагаз, будто испуганный, взвился в воздух. Первым навстречу гостям выбежал большой вислоухий пес Артибий. Он сначала остановился и какое-то время присматривался к приближающимся людям. Вильнув хвостом, он тихонько побежал к ним, а потом, получше разглядев, бросился со всех ног. Первым делом он попытался облизать Агмосаула, который нес носилки и был поэтому не очень-то счастлив бурному проявлению собачьих чувств. О лежащую Упастан Артибий с особым сочувствием долго терся пушистой мордой. Она легонько трепала в ответ его большую голову. Молодые были здесь всего несколько недель назад со странными постояльцами, о которых рассказывала Сазигван.

Пес весело шнырял между гостей и заглядывал им в лица, словно кого-то искал.

– Артибий! — подозвала его Медея в тот момент, когда он крутился вокруг Аталанты.

Тот подбежал теперь к ней и принялся обнюхивать ее ноги от сандалий до колен. Дочь Ээта остановилась и присела.

– Медея, неужели это ты? — шепнул ей пес.
– Ну конечно, я! — шепнула в ответ Медея.
– Вот здорово! — он встал передними лапами Медее на плечи, а она крепко обняла его. Аргонавты прошли немного вперед, и Артибий заговорил чуть громче: — Нагаз сказал, что ты пришла, а я никак не мог тебя найти. Тебя не узнать!
– Ну, конечно! Шесть лет ведь прошло. За то ты не меняешься.
– Не-е, не меняюсь, — пролаял чудо-пес в полный голос. — Мы с Нагазом молоды, как были. А тебе ведь больше учиться не надо? Пойдем с тобой в лес? Покидаешь мне сосновые шишки? А то тут вечно ни у кого времени нет.
– Милый мой, Артибий! — поцеловала Медея пса в морду. — Вижу, что действительно не меняешься. Я обещаю найти время и вдобавок познакомить тебя кое с кем. И запомни, если я не учусь, это не значит, что у меня нет других дел. Ну, побежали! А то отстанем совсем.
– Вот кого нам с тобой не хватало, — сказал Мелеагр охотнице из Калидона, оглядываясь на догонявших их Медею и Артибия, — так это хорошего пса.
– Ааа-а, — махнула ему рукой в ответ Аталанта: что ты, мол, понимаешь.

У ворот гостей встречал Пастырь с учениками. Пастырем был невысокий бородатый мужчина, смуглый, как все мизасульбии, целиком в простой, без каких-либо украшений, но кроеной одежде из черной шерсти на длинных деревянных застежках. Его стопы были обтянуты странными для аргонавтов шерстяными мешочками и обуты в деревянные сандалии, звонко стучавшие по камням. В густых темных вьющихся волосах, как и в недлинной, но развесистой бороде Пастыря, только-только начинали появляться первые предвестники старческой седины. Кожа в уголках его добрых глаз едва-едва стала складываться в морщины. Пастырь отнюдь не был стариком, а ведь именно таким представляли его себе аргонавты. В руке в качестве посоха он держал, вероятно, первую подошедшую по размеру, срезанную в близлежащем лесу и обструганную ветку. Нравом он на первый взгляд, как и видом, походил на учителя, но никак не на главу племени: с учениками, которых он привел помочь гостям с носилками, Пастырь был строг, а вот Медею принял в свои объятия как родную безо всяких церемоний.

– Эти люди, — принялась объяснять ему дочь Ээта по-ахейски после затянувшегося приветствия, — прибыли к нам в Колхиду из страны Фрикса. По просьбе отца я привела их к тебе.
– Это хорошо, — ответил Пастырь, — я о них уже слышал, а вот...
– Откуда ты мог слышать?
– Ты думаешь, у меня нет своих людей в Сети? — подмигнул он Медее. — Вы были там четыре дня. А вот что с нашей Упастан, хотел бы я знать.

Носилки, между тем, опустили на землю. Пастырь подошел к ним и присел рядом. Упастан стыдливо опустила глаза.

– С ней все хорошо, учитель. Я осмотрела ее. Так, притомилась немного, — сказала юная врачевательница, а потом добавила шепотом: — При мальчишках... этого лучше не говорить.
– Все, понял. Отложим на потом. Значит, говоришь, у нас заморские гости? И кто же главный? — спросил Пастырь, вставая и оглядывая аргонавтов.
– Я главный, — сделал полшага навстречу ему Геракл.

До этого момента будущие врачеватели, мальчишки лет двенадцати-четырнадцати, стоя за спиной учителя, беспрестанно галдели, громко спорили и задирались. Но услышав, что пришельцы в самом деле понимают странный и непривычный для них ахейский язык, которым их не пойми зачем пичкали в Зибе, они, одергивая друг друга, успокоились и исполнились внимания. Черные кроенные шерстяные хламиды, черные короткие штаны до колен, обнаженные голени и деревянные сандалии встали смирно один к одному.

– Ну коль главный, и коль вы шли по следам Фрикса — отвечай, а остальные — не подсказывать. Как звали родителя Фрикса? — начал испытание Пастырь.
– Про отца, о Пастырь, мне ничего не известно. А вот сестру его звали Геллой, и она погибла по дороге, в море. Это все, что мы знаем о его семье.
– Хорошо. А знаешь ли ты, по какой причине Фрикс покинул родину?
– Конечно, владыка! Его хотели принести в жертву. Но Зевс чудесным образом послал ему златорунного барана, на котором он приплыл в Колхиду.

Мальчишки стояли, разинув рот. На их глазах учитель испытывал настоящих пришельцев из страны Фрикса. А ведь именно с его прибытия в землю мизасульбиев и началась история могущества зибинских пастырей.

– А Зевс — это ваш бог? — продолжал расспрос Пастырь.
– Совершенно верно.
– И это при его поддержке, и с его благословения вы пришли сюда?
– Перед походом мы вопрошали разных богов, и все предвещали нашему походу удачу, но...
– Прости, — перебил Геракла Пастырь и спросил: — И что ты скажешь? Достигли вы удачи?
– Я не могу говорить об этом до тех пор, пока с доброй вестью в сердце не буду стоять обеими ногами на ахейской земле.
– Слышите, — обратился Пастырь к ученикам, — как говорит о своем деле по-настоящему преданный ему человек? Но учил его не я. Он вырос далеко отсюда. Значит где-то еще в мире есть достойные люди.

Мальчишки смотрели на учителя и на Геракла, боясь шелохнуться.

– А теперь, — Пастырь указал рукой на предводителя аргонавтов, — говори то, что хотел.
– Я хотел сказать, — начал сын Амфитриона, — что ближе всех богов нам щитоносная дева Афина. Она сопровождала нас, но неотложные дела в родной земле заставили ее изменить свои планы. Блеск ее щита и синеву ее глаз, подобную синеве этого неба, мы принесли в наших душах.
– Ну? Что вы скажете? — снова спросил Пастырь учеников. — Можем ли мы впустить этих людей в наши ворота?
– Да! — хором ответили мальчишки.
– Неправильно говорите! Мы не просто можем их впустить, мы обязаны это сделать. Их прихода ожидали многие поколения зибинцев. Вы должны быть безмерно счастливы тем, что это произошло сейчас, когда выпало жить именно вам! Ну а теперь по двое на каждую ручку подняли Упастан и понесли. Да аккуратнее, не трясите.

Пастырь показал всем знаком идти вслед за ним. Нагаз, наблюдавший за испытанием сидя на воротах, снова опустился на медеин дорожный мешок. Она шла рядом с учителем.

– Учитель, кого это она привела? — спросил, забегая вперед них и пятясь, Артибий.
– Брат, ты что не понял? — отвечал ему Нагаз. — Это люди из земли Фрикса. Мы должны отдать им золотое руно. Так, учитель?
– Так, Нагаз.

Гордый тем, что понял, о чем учитель говорил с чужестранцами, орел взмахнул крыльями и полетел наверх на развалины крепости, откуда было удобно обозревать местность. Тут аргонавты услышали, что орел и пес на самом деле говорящие, и Медея рассказала им о зелье вечной молодости.
За воротами дорога шла немного в гору. Нести Упастан было тяжело и мальчишки сильно отстали, хотя — надо отдать им должное — несли терпеливо и аккуратно. Однако, они решили отыграться потом, на спуске. Когда надо было сдерживать бег, чтобы идти медленно, они решили дать ногам волю. Упастан раскачивало во все стороны как палубу Арго во время бури. Она боялась и вцепилась руками в носилки, но не кричала, потому что знала, что вот-вот...
Завопила она, когда, приподняв голову, увидела мост через реку. Ее крик услышали шедшие впереди аргонавты с Медеей и Пастырем и обернулись. Ученики тот час же остановились и положили ее на землю. Она встала и, едва почувствовав крепость в ногах, побежала вниз.

– Моса! — звала она мужа будто на последнем издыхании. — Мосаул!

Он ринулся ей навстречу. Встретились они на мосту. Слышно было, как Моса взволнованно пытался о чем-то ее спросить, а ей просто-напросто в очередной раз хотелось его объятий, его губ и бурного, заглушавшего все вокруг и шумящего в ушах Анигра. И в этом была вся Упастан.

За многочисленными домами и башнями, за полями и лугами, чуть выше остальной Зибы в самом дальнем ее конце находилась школа Пастыря. За ней кавказские горы стояли неприступной белой стеной. Здесь по-настоящему захватывало дух, ибо не оставалось сомнений в том, что находишься на краю света.
Опоясывала школу деревянная изгородь, высокая, но достаточно редкая: сквозь нее можно было наблюдать происходящее внутри. Пастырь хотел быть открытым настолько, насколько можно. Все же, нежелательных посещений он старался избегать: школа хорошо охранялась людьми в доспехах и при исправном оружии. Вместо шлемов на них были круглые с полями шапки из валяной шерсти. Такие же стражи стояли не только у ворот, а вдоль всей изгороди. Исключение составляла стена со стороны ближайших гор. Это была именно каменная стена, а не изгородь, призванная, вероятно, защитить школу от схода снега. Итак, школа хорошо охранялась, и это при том, что по пути от Сети до Зибы аргонавты не встретили ни одного вооруженного человека. И что такого ценного хранил у себя Пастырь? Впрочем, конечно: Золотое руно!

Аргонавты столпились возле деревянной сторожки, небольшого подсобного домика у ворот. Упастан с Агмосаулом уже покинули их, поскольку, как обычно в Зибе, останавливались у своих зибинских знакомых. Пастырь сказал что-то охранявшим ворота, попросил Медею все объяснить гостям, а сам вместе с учениками и Артибием прошел внутрь.

– Ясон, Геракл, Аталанта, друзья, послушайте меня все, — обратилась к аргонавтам Медея. — Это может показаться не слишком гостеприимным, но здесь, в школе так заведено, что все вещи гостей должны быть досмотрены охраной. Если охрана запретит кому-то что-либо пронести внутрь, прошу вас без спора согласиться. Вещи будут подписаны и перед отбытием их можно будет забрать.

Один из охранников держал в руке связку веревок с прицепленными к ним деревянными табличками, которые действительно пошли в ход тогда, когда в заплечных сумках начали находить первые запрещенные предметы. Обыскивали тщательно. Причем, оружие, — даже такое большое и опасное, как копье Аталанты, — вообще никого не интересовало. С усердием разворачивали сложенную одежду, проверяли карманы и рукава, палатки и плащи раскладывали полностью. Но тщательнее всего рылись в съестных припасах, из которых многое забраковали. Оказалось, за ворота школы никак и ни в каком виде нельзя было проносить... мясо. А поскольку Ээт позаботился о том, чтобы снабдить своих гостей достаточным пропитанием в дорогу, у каждого в сумке нашелся больших или меньших размеров завернутый в ткань шмоток вяленой свинины со смачной прослойкой жира. Все это пришлось отдать. На каждый шмоток аккуратно надели таблички и сложили их в сторожке. Прошедших необычный досмотр по одному пропускали через ворота. Вдоль верхней их перекладины была натянута цепь — все тот же знак племени мизасульбиев.
Когда все были готовы, присланный Пастырем ученик, которого аргонавты еще не видели, отвел их к гостевому дому в дальнем правом от ворот конце школьного участка.

– Откуда ты? — спросил его Геракл. Он явно не был мизасульбием, ибо был светлее их кожей и, вдобавок, имел необычно крупный для горного племени нос. По-ахейски он тоже говорил с другим акцентом.
– Я пришел далеко с юга, из страны Ашшур. Я жил на берегу большой реки, — юноша руками обозначил немереную ширину русла.
– И как же ты узнал о здешней школе?
– Прежде меня о ней как-то узнал правитель нашего города. Он устроил состязание в нашей школе писцов, состязание в грамоте, в счете ну и вообще на сообразительность, и так получилось, что я победил.
– И денег тоже он дал?
– Разумеется. Сказал, если не хватит, пиши, я пришлю еще. Один раз мне уже пришлось так сделать.

Гости разместились в комнатах по двое и до вечера отдыхали. Медея отправилась навестить старых знакомых, посмотреть, как идут дела в лечебницах, и при надобности помочь. Она упросила учителя выдать ей белое платье ученицы. В нем она и вернулась, когда уже темнело. Дорожная одежда висела у нее на руке.
По школе разносился запах печеного сыра и грибного отвара. Со звоном били во что-то медное. Медея прошлась по комнатам и оповестила аргонавтов о том, что зовут ужинать. Проголодавшиеся черные хламиды и белые платья спешно покидали все постройки и бежали по направлению к воротам. Там шли последние приготовления к застолью, хотя сразу стало понятно, что сидеть за столами не удастся — они были плотно заставлены блюдами с едой.

Ученики и ученицы стояли в очереди к умывальнику с ледяной водой из Анигра, конечно же, не упуская возможности порезвиться после нелегкого дня. Старшие, среди которых был и юноша, проводивший аргонавтов к гостевому дому, успокаивали младших и отводили их к большим сосудам, в которых в разных пропорциях были смешаны вино и вода. Всего сосудов было четыре. В первом из них на одну часть вина приходилось пять частей воды. Отсюда пили самые младшие — двенадцати— и тринадцатилетние. Дальше с каждым годом возраста убавляли одну часть воды. Шестнадцатилетним вино разбавляли вполовину. Виночерпиями в этот вечер были двое смуглых мизасульбийских юношей. У каждого была уже заметна густая волосяная полоска над верхней губой. К работе своей они относились серьезно и журили тех, кто пытался заполучить не по годам крепкий напиток.

Все эти правила школьного винопития Пастырь объяснял гостям.

– Учитель, это для вас и для гостей, — сказала очень стеснявшаяся чужеземных взглядов девушка. Она держала в руках небольшой глиняный кувшин. Пастырь принял его.
– Спасибо, Меланхлена, — сказал он. — А тем, кому больше двадцати, у нас разрешается пить вино вообще неразбавленным. У вас всем больше двадцати?
– Кроме Иолая, — ответил Геракл. — Но и ему скоро исполнится.
– Ну, он ведь проделал путь Фрикса, разве не так? — Пастырь задорно хлопнул по плечу сына Электриона. — Ему можно. Подставляйте-ка ваши чаши.
Пастырь аккуратно разлил вино в протянутые к нему шершавые чаши из темно-серой глины. Подошли еще четверо желающих. Только чашу Медеи он оставил пустой.
– Учитель, а как же я? — спросила она с обидой в голосе. — Я привела к тебе столь важных гостей.
– Я не против угостить тебя, хотя ты еще не достигла положенного возраста, — ответил он. — Но тогда ты должна переодеться. Я не могу позволить себе нарушить порядок в отношении учеников. Ты ведь понимаешь, о чем я.

Немного огорченная Медея молча ушла за своей долей половинного.

Пить вино ученики и ученицы не спешили. По заведенному порядку, это разрешалось делать только вслед за учителем, который, в свою очередь, должен был удостовериться, что никто не остался обделенным напитком, будь то по «злой» воле виночерпиев, будь то по собственному нерадению.

– Ну что, друзья мои, — начал Пастырь свою речь, когда с полными чашами пятьдесят-шестьдесят человек встали кругом большого и ярко горевшего костра, — это был необычный день, принесший нам долгожданных гостей из страны Фрикса. Будем же благодарны богам за мир, который они дали нашим горам. Без мира эти семеро пришельцев, как бы отважны они ни были, никогда бы до нас не добрались. Спасибо тебе, о великий Засви! И тебе, о сребролукая Дали!
– Имя прикованного бога разрешается произносить вслух только внутри школьной изгороди, поняли? — шепотом разъяснила Медея гостям. — А теперь, Геракл, ты должен сказать сказать ответное слово.

Все взгляды были действительно устремлены на него.

– Что ж, позвольте и мне воздать хвалу богам за то, что не позволили вам — мизасульбиям и колхам — уничтожить друга, за то, что сохранили Зибу, вашу школу и с нею память о нашем сородиче Фриксе в неприкосновенности. Благодарю тебя, о Афина, — уж не знаю, слышишь ты меня с этого края земли или нет, — благодарю тебя, за то, что помогла нам добраться до цели нашего путешествия! Нас радушно приняли на равнине, в Сети и теперь вот тут в Зибе. Это значит, что друзьями становимся не только мы, но наши боги подружились уже задолго до этого момента.
– Итак, тебе, о Засви! — Пастырь пролил на землю немного вина. С ним вместе сделали то же самое те, кто пил неразбавленное. Аргонавты повторили за ними.
– Тебе, Дали! — Пастырь обмакнул в чаше кончики пальцев и брызнул ими в сторону ближайших гор. Те же люди, а вслед за ними и аргонавты сделали то же самое.
– И тебе, о неведомая нам дева Афина! Мы не знаем тебя, но благодарим за помощь нашим гостям.

Пастырь брызнул вином в вдоль заснеженного хребта, на запад, туда, откуда пришли аргонавты, и только после этого отпил из чаши. Теперь то же самое можно было наконец-то сделать и всем остальным от мала до велика. Можно было даже больше — накинуться на еду. Школа снова наполнилась шумом. Застучали блюда, такие же, как и чаши простые и шершавые на ощупь. Вновь зашумели звонкие, еще детские голоса.

С винопитием в школе дело обстояло очень строго, но не в том смысле, что пить нельзя было много, — как раз против этого Пастырь не сильно возражал, если, конечно, речь шла о взрослых. Главное, не разрешалось сделать глотка без какого-либо объявленного во всеуслышанье посвящения. Право произносить их на весь вечер было доверено Гераклу как предводителю гостей. Геракл решил через эти посвящения рассказать о проделанном аргонавтами пути.

Пили прежде всего за здоровье многих, оставшихся на родине: вспомнил Геракл царя Иолка Пелия, родителей Иолая — персеида Электриона и его супругу Анаксо, — и родителей всех прочих аргонавтов, их родных, жен, любимых, детей. Особым словом вспоминал он память царя Фив Креонта, который благословил его, сына Амфитриона, на участие в походе и в качестве награды обещал в жены свою дочь, но за время путешествия умер. Геракл сожалел, что теперь ему не пожать Креонту руки, и не рассказать об успехе предприятия, в котором он был избран предводителем. Не умолчал сын Амфитриона о синтийках и о покинутых на острове сыновьях. Дальше он пил за здоровье прорицателя Меропа, почтил память его дочери Клиты, царицы племени долонов, и ее мужа Кизика. Затем он от души желал счастья и процветания примирившимся племенам долонов и землеродных и их новым правителям, супругам Амасису и Гарпалике. Предводитель оплакал смерть спутника Гила. Помянул добрым словом мисийца Торонея, который помог аргонавтам одолеть бебриков, приютил у себя тяжело раненного Полифема и воссоединил его, заблудившегося Геракла, с товарищами. Не оставили без внимания и самого Полифема: за его здоровье и счастливую жизнь были так же подняты чаши. Не мог не почтить предводитель и душу скончавшегося у него на глазах Финея, но предпочел сделать это в мыслях, — слишком живо ему представлялась эта смерть. Надеждой на то, что мессенец еще видит солнце, вспомнил Геракл пропавшего Ида. Дальше пили за гостеприимство Ээта и благоденствие Колхиды, за Медею и ее чудный дар врачевательницы, за то, чтобы дело Пастыря ширилось и разрасталось новыми школами по всей земле. Не забыл Геракл и о тех сотоварищах, что остались на равнине. Особое слово посвятил он Орфею: только он из всех аргонавтов мог бы оценить все достоинства учения Пастыря, да еще и порадовать гостей прекрасной музыкой. И под конец вернулись к тому, с чего начали: к миру во всем свете, к торжеству любви над ненавистью и добра над злом.

По мере того, как Геракл одно за одним произносил свои посвящения, столы и сосуды с вином пустели, а ноги его слушателей, в особенности тех, кто пил неразбавленное, все больше и больше теряли в устойчивости. От столов люди перемещались на скамейки, расставленные вокруг костра, который ученики не забывали исправно поддерживать.

– Я не верю, что у вас в народе нет подобного обычая! — выпустив из отеческих объятий Медею и встав со скамьи сказал Пастырь. Его руки от радостного удивления были расставлены широко в стороны.
– Точно нет! — заверил его Геракл.
– Точно нет! — повторили за своим предводителем гости.
– Как бы там ни было, ты отлично справился, Геракл! Мы перед тобой в долгу, и я намерен немедленно вернуть его...

Тут Пастырь замешкался и, как будто, даже немного растерялся: таких гостей у него не было никогда, и он не мог решить, о чем можно рассказывать, а о чем лучше умолчать. Без сомнения, у школы были свои секреты.

– Я расскажу вам об истории нашего народа, без имен, кратко... Завтра у нас все же опять работа... В наших легендах сохранилось воспоминание о прекрасной земле на востоке, где мы жили, не зная забот. Потом что-то случилось. Говорят о медном дожде, который наслали на нас боги: с неба падали мечи и топоры. Прекрасную землю пришлось оставить. Мы плыли теплым морем, потом поднимались по реке, берега которой были густо заселены. У нас кончалась еда и пришлось остановиться и посадить взятое с собой семя, а, собрав урожай, снова тронуться в путь. Потом мы пришли в Колхиду, где нам указали путь в эти горы. Земля оказалась свободной, и мы остались здесь жить. Тут мы узнали Засви, нашего прикованного бога. Потом в Колхиду прибыл Фрикс на златорунном баране. Его не хотели нигде принимать, и он шел выше и выше в горы. Только в Зибе местные жители позволили ему поселиться. Он принес своего барана в жертву Засви, а шкуру повесил у себя дома. Женился, родил детей, научил их своему языку. Когда Фрикс был уже стар, к нему на постой напросился пастух из одного селения между Зибой и Сети. Он увидел золотое руно, и задумался о том, а что же боги хотели сказать, прислав к нам этого необычного барана. Он упросил Фрикса, его жену и детей обучить его ахейскому языку. Пастух долго жил у них и каждый день обращался к Засви с одной молитвой, чтобы тот открыл ему тайну Золотого руна. Однажды утром, когда все сели за стол есть, он сказал, что бог повелел ему завести священное стадо. Как ни противились сыновья, Фрикс отдал пастуху часть своих овец. И тогда у нас стали твориться чудесные вещи...

Пастырь говорил довольно нудно, и все время ускорялся, будто хотел побыстрее закончить рассказ. «Неужели этот человек может чему-то научить?» — невольно закрадывалось у гостей сомнение. Под конец он и вовсе затараторил:

– Вот, например, Нагаз с Артибием заговорили. Потом про Золотое руно прослышали в Сети, и начали войну против Зибы. Потом о нем прознали колхи. Эта война, как вы знаете, окончилась совсем недавно... А в целом все это совсем не интересно. Давайте лучше споем песню, а?
– Да, давайте! — раздался полаивающий голос Артибия.
– Ну! Запеваем, друзья! — взмахнул руками Пастырь. Груди его питомцев бодро расправились, наполнились воздухом и грянули:

«Лишь солнце встает над Кавказским хребтом,
У нас закипает работа.
Кто плотью увечен иль болен душой,
Приходит он к нашим воротам.
И крики, и боль озаряют наш день,
И стон на досчатой кровати.
Болезни — всемирное зло — твой удел,
Твой подвиг, ведь ты — врачеватель!

Зиба! Зиба! Как же мы любим тебя!
О Зиба! О Зиба! Здесь все мы учились не зря!

Зибинские горы сокровищ полны
Не из серебра, не из злата.
В их поисках бродим без устали мы
Весь день напролет до заката.
Сокровища те не богатство несут:
Купцам не продать их за деньги.
Но в них нам отрада, награда за труд,
Всех наших больных исцеленье.

Зиба! Зиба! Как же мы любим тебя!
О Зиба! О Зиба! Здесь все мы учились не зря!

Наш строгий учитель, наш брат и отец,
О Пастырь священного стада!
С равнин привезенный лавровый венец —
Тебя не достойна награда.
Храним ты богами, хранитель руна:
И Засви, и Дали с тобою!
Живи же вовек и учи без конца,
Не знай никогда ты покоя!

Зиба! Зиба! Как же мы любим тебя!
О Зиба! О Зиба! Здесь все мы учились не зря!

Путями мы разными в Зибу пришли,
Туда, где Нагаз и Артибий
Любого найдут в непролазной глуши,
Средь трав и колючей малины.
Откуда пришли мы, туда и уйдем,
Но нет во всем свете роднее
Зибинских нам белых заснеженных гор
И золота жизни во хлеве.

Зиба! Зиба! Как же мы любим тебя!
О Зиба! О Зиба! Здесь все мы учились не зря!»

В многоголосом пении тонуло подвывание Артибия. Петь человеческим языком у него получалось плохо, но желание участвовать в общем деле на равне со всеми было в нем неистребимо, и он участвовал как мог, по-собачьи. Нагаз в это же время сидел на воротах, задрав клюв к звездам, тихо слушал и смотрел в небо. Пение окружило и пронизало собравшихся у костра, обвело их невидимой лучащейся стеной силы и радости. Этой стеной духа, а не охраняемой вооруженными людьми изгородью и была сильна школа.

– Учитель, друзья! А что это за песня, и почему я ее не знаю? — спросила сияющая от восторга Медея.
– Ее написал Артик, юноша, пришедший откуда-то из-за восточного моря, — ответил Пастырь. — К сожалению, он уже покинул нас. Ты его не знаешь, он учился после тебя.
– Почему же не знаю? Знаю. Такой сильно загорелый, но светловолосый, как Ясон?

Пастырь взял факел и осветил аргонавта, стоявшего позади Медеи и державшего ее за плечи.

– Да, похож. Так ты его застала?
– Он пришел за несколько дней до моего возвращения домой. Солнце палило тогда страшно. Значит это был он...

Гераклу и его спутникам песня тоже заметно подняла настроение, особенно после, прямо скажем, нескладного и скучноватого рассказа Пастыря. Тут, казалось бы, и разойтись на покой, но предводителю не терпелось на месте вытрясти из учителя все о тайне Золотого руна.

– Нет, нет, нет! — заметив это, возразил учитель. — Оставим все вопросы на завтра. Завтра я вам все расскажу и покажу.
Ясон с Медеей расстались коротким поцелуем в дверях комнаты, где собирались готовиться ко сну Геракл и Иолай. Медея, как и на протяжении всего похода, жила вместе с Аталантой.
– Ты представляешь, — не мог успокоиться сын Эсона, — из-за руна, оказывается, случились две войны. И ты поверишь, что они так просто нам его отдадут?
– А мне другое кажется подозрительным, — сказал Геракл. — Две войны закончились, и теперь здесь так тихо, что охрану у ворот больше заботит принесенная гостями вяленая свинина, чем их мечи и копья.
– И что же это значит? — растерялся Ясон.
– А значит это то, что вещь ничего не стоит.
– И что же мы тогда здесь делаем?
– Я пока не знаю. Но поют они вдохновенно. И людей лечат. Все это тоже не даром. Завтра узнаем..., что за «золото жизни» они тут оберегают.

Ночью Зибу накрыло облако. Просыпаясь, аргонавты пытались выйти из дому. Было темно и промозгло, взгляд обрывался на соседних строениях и изо рта шел густой пар. Хотелось зайти обратно хотя бы затем, чтобы не напустить холодной влаги внутрь. Но покинуть жилище, надев на себя всю имевшуюся в наличии одежду, все-таки пришлось чуть позже, когда к завтраку зазвонила медная труба. Облако немного приподнялось. Его обрывки повисли на скалах. Хватились Медеи. Она оказалась занятой на раздаче горячих ячменных лепешек. Рядом наливали бурливший прямо тут на огне, душистый с остротой отвар из трав. Тепло от каждого глотка медленно растекалось по телу. Острые испарения будто бы имели воздействие и на небо: начинало светлеть, и скоро стали появляться первые прогалины синевы, а в них замелькали горные пики. Сквозь облако забило солнце, и стало приятно пригревать.

Но кроме гостей наслаждаться этой небесной игрой никто не мог. В песне не зря пелось о том, что работа в школе закипает с восходом солнца. Уже появлялись первые больные. Медея сворачивала завтрак. Ее подопечные оказались последними, кого требовалось покормить. Ясон с Иолаем помогли ей занести в кухню столы и скамейки. К гостям подошел Пастырь с высоким мизасульбием лет тридцати, с уже редеющими волосами. Прошлым вечером вместе с учителем и аргонавтами он пил неразбавленное.

– Вот, позвольте представить вам, друзья, — сказал Пастырь, — Упороса. Мой лучший... кроме, конечно, тебя, Медея, но ты не счет, ты ушла от нас... Вобщем, мой лучший ученик и, вероятно, следующий после меня «пастырь священного стада». Он покажет вам лечебницу, а потом приведет в хлев. Я буду там.
– Ну что, пойдемте, друзья? — пригласил аргонавтов Упороса.

В лечебнице было интересно, но очень похоже на то, что было у Медеи, только намного больше: те же комнаты для приема больных, печь для обогрева и приготовления настоев, котелки, медные чаши, ухваты и прочая утварь, запасы лекарственных трав. Всего лечебница состояла из трех каменных строений, соединенных крытыми проходами, и тянулась вдоль дальней от ворот изгороди до самого гостевого дома. Напротив нее находились жилища учеников, небольшие купальни и отхожие места. Слева от ворот, тоже у дальней изгороди, располагалась кухня. За ней жил Пастырь, сам Упороса и еще несколько старших врачевателей-мизасульбиев. За их домами стояли два больших хлева. Поскорее попасть туда не терпелось аргонавтам и, прежде всего, их предводителю.

– И это все? — невольно вырвалось у Ясона, когда гости подошли к стене, на которой висела обрамленная священными цепями Засви распластанная баранья шкура.

Ее, между прочим, без особых усилий можно было увидеть от входной двери. Среди белой шерсти действительно можно было заметить очень много блестящих, золотистых волосинок. Хлев зибинской школы не представлял из себя ничего особенного: как в любом хлеве, тут пахло скотиной и сеном, нестройное блеяние неслось со всех сторон. Аргонавтам никак не верилось, что именно сюда держали они свой путь, что эту вещь, пропитавшуюся за сотни лет хлевным запахом, им надлежит привезти на родину как главное свидетельство успеха совершенного ими путешествия.

– А что ты ожидал увидеть, Ясон? — спросил его Пастырь. Он продолжал работать, — раскладывать по кормушкам заготовленное с осени сено, — когда гости вошли в хлев.
– Я..., — отвечал сын Эсона боязливо, с пониманием того, что вторгается мыслью туда, куда вторгаться скорее всего не следует, — я представлял себе по крайней мере алтарь...
– А этот хлев, — Пастырь распрямился и опустил вилы, — и, в особенности, следующий и есть алтарь.
– То есть, как?
– Медея не даст мне соврать: учеников мы стараемся ограждать от ухода за овцами. Иногда, конечно, приходится и их привлекать, но редко. Наш труд здесь, — мой,

Упоросы и других врачевателей, — это благодарственная жертва Засви за то, что когда-то он научил нас, людей, врачевать.

– Учитель, но при чем же здесь овцы? — вступил в разговор Геракл.

Пастырь поставил вилы и направился к умывальнику мыть руки.

– Здесь самое время вспомнить легенду о первом Пастыре, — сказал он, выводя гостей из хлева. Медея, тем временем, взяла вилы и принялась за неоконченную учителем работу. Ей надо было собраться с мыслями перед разговором с ним, а легенду о первом Пастыре она и так знала.
— Как вы помните, — продолжал глава зибинской школы, — Фрикс выделил ему овец для священного стада. Но вы помните так же, что он размышлял над смыслом Золотого руна, и пришел к выводу о том, что, прислав к нам с Фриксом златорунного барана, боги хотели сказать нам следующее: дорого стоят вовсе не шкура и шерсть, дорого стоит сама жизнь, жизнь — она на вес золота, и нет ничего ее дороже. Потому мы и называем руно золотом жизни. Ну а теперь прошу вас сюда.
Аргонавты прошли мимо небольшого домика, чуть побольше, чем домик Пастыря, и стояли теперь у входа в другой хлев. Здесь на первый взгляд было все так же, как и в первом. Сильно отличались только его обитатели, бараны и овцы: они и звуки издавали какие-то другие, блеяли не так громко, будто были не то мудрее, не то скромнее. Многие хромали, у многих облезла шерсть. В этом хлеву совсем не было ягнят. В одном из стойл возились двое. Наконец, они подняли на плечи палку, на которой висело привязанное за копыта бездыханное тело большого рогатого барана. Его вынесли прочь и потащили куда-то. Он не был зарезан, а, вероятно, просто умер от старости. Еще один человек ходил от стойла к стойлу и осматривал у овец копытца и при необходимости подрезал их. Аргонавты разбрелись по хлеву и через какое-то время собрались на голос Пастыря:
– Так вот, друзья мои, пастух, ставший впоследствии первым Пастырем, основавшим нашу школу, решился вот на что: свое стадо он назвал священным стадом Засви и запретил под любым предлогом убивать из него овец. Ведь раз уж дороже жизни нет ничего, то не так важно, идет ли речь о жизни человека или овцы.
– Но учитель, позволь...
– Не позволю, Геракл, не позволю не согласиться. И больше того, я знаю, что ты будешь говорить сейчас о диких зверях, о хищниках, опасных для человека, о волках, о львах... Некоторые, особо изворотливые, вспоминают о комарах: ну кому не случалось прихлопнуть комара? Летом это и в Зибе дело чрезвычайной необходимости. Я принимаю все эти упреки, но... Но! Разве можно сравнить всех этих тварей с чудными созданиями, каковыми являются овцы? Ведь без овец, без их шерсти и их молока мы не выжили бы здесь. Так давайте в качестве первого шага воздержимся от того, чтобы убивать их и им подобных: коров, коз, тех, кому мы обязаны, наших друзей. И тогда не исключено, что мы увидим, как сделать шаг следующий, шаг в сторону наших, если хотите, врагов.
– Ты угадал мою мысль, но все же...
– Ты желаешь возразить мне, так?
– Да, и на этот раз совсем по-иному. Медея, твоя ученица... Я не хочу сказать о ней ничего плохого, но мы все видели, как за ужином при дворе она ела баранью ногу... Как это понимать?
– А понимать это надо так, что даже мы в зибинской школе не способны обойтись без продуктов, добываемых убийством животных. Непромокаемая...
– Но чтобы есть мясо, вовсе не обязательно убивать зверей, — перебила Пастыря Аталанта.
– Ты это серьезно? — въедливо и недоверчиво спросил тот.
– Серьезно.
– Тогда рассказывай.
– Я недавно рассказывала своим друзьям...
– А ты быстро, только самое главное. Я же не глупый, схватываю на лету, — подмигнул охотнице Пастырь.
– Я выросла в лесу, зимой спала с медведями в берлоге. Так только и выжила. Но повзрослев, я поняла, что должна жить среди людей. Перед тем, как я окончательно ушла из лесу, звери сказали мне, что я всегда могу на них рассчитывать. И действительно, всякий раз, когда я приходила охотиться, ко мне прибегал зверь, которого я искала и сам ложился передо мной мертвый. Так я стала самой лучшей охотницей во всем ахейском мире, хотя, чтобы стать ею, не убила ни одного зверя. И мне очень понравилось то, о чем ты говоришь, Пастырь...
– А сзади тебя это кто? Твой муж?

Стоявший позади Аталанты Мелеагр тихонько коснулся ее плеча и еле слышно ответил:

– Да.

Охотница с жуткой гримасой стряхнула с себя его руку резким движением.

– Нет! — по-звериному рыкнула она и продолжила своим обычным человеческим голосом: — Но он — это тот..., кто сделал меня человеком.
– Хорошо, я понял. Так, видимо, принято у вас называть того, кого любишь всем сердцем. У меня есть кое-что для вас обоих.
– Для обоих? — с досадой и удивлением одновременно спросила Аталанта. По ее телу поползли мурашки. Мелеагр заметил их у подруги на шее.
– Да, для обоих. Но оставим это на потом. Прежде вернусь к легенде о первом Пастыре. Аталанта оборвала меня на том, что непромокаемая одежда, обувь, крепкие ремни — все это делается из шкур, и замены шкурам найти невозможно. Что касается учеников, покидающих Зибу, то я не настаиваю на том, чтобы они продолжали строго придерживаться запрета на мясо у себя на родине. Мои ученики должны быть видными людьми. Им должны открываться двери царских дворцов, а за этими дверями — свои порядки, и если при дворе Ээта принято есть баранью ногу, то я не хочу, чтобы Медея из-за этого смотрела на отца свысока, а он на нее — с недоверием, чтобы это их разделяло. Нет, если бы она смогла поставить дело так, чтобы и есть то, что положено, и не чувствовать стеснения на праздничном застолье, я был бы только рад. Но если нет, для меня важнее работа, которую она делает, то, что она передает своим ученикам. Так потихоньку, глядишь, и мир изменится к лучшему. Во всяком случае, мы верим в то, что именно после того, как первый Пастырь объявил полученное от Фрикса стадо священным, перестал убивать овец и начал заботиться о немощных, от которых не добиться уже ни шерсти, ни молока, вот тогда Засви начал открывать ему секреты врачевания.
– Учитель, так в чем же все-таки сила Золотого руна? — спросил Ясон. — Почему из-за него велись войны?

Пастырь рассмеялся.

– Спроси об этом у Ээта. Войдя в тот, первый хлев, он едва не стал рвать на себе волосы. Нету в руне никакой силы. Сила в той жизни, которую мы здесь ведем, в мудрости учителей, в молодом задоре учеников, в тех секретах, что открыл нам наш прикованный бог. Даже в той песне, что мы пели вчера вечером, силы больше, чем в Золотом руне. Его Пастырям велено отдать пришельцам из страны Фрикса. Так что, вы его получите, и если на обратном пути боги будут к вам так же благосклонны, и вы счастливо достигните родных берегов, то построите у себя небольшой храм Дали и Засви, где оно и будет храниться в память о Фриксе, о вашем путешествии и обо всем, что вы тут узнали. Вот так друзья: не больше, но и не меньше. А теперь давайте не будем томить ожиданием Аталанту и Мелеагра.
Аргонавты побывали уже в двух хлевах, но теперь настала очередь посмотреть домик, стоявший между ними. Его дверь была всегда приоткрыта.
– Может вы хотите, чтобы я открыл дверь лишь для вас двоих? — спросил Пастырь калидонцев.
– Нет уж, открывай при всех, — буркнула в ответ Аталанта.
– Угу, — промычал, соглашаясь, Мелеагр.
– Ну смотрите, — сказал, потянув за ручку, Пастырь.

Тяжелая дверь отварилась, и свет солнца наполнил внутренность дома. Многие, заглянув туда, сказали бы, что дом пуст. Любое мало-мальски удобное место было плотно заплетено пауками. Тем не менее, калидонцы просто-таки в оцепенении застыли в дверном проеме. Небольшое помещение было отделано с умом. Деревянные стены изобиловали разными вешалками и крючьями для одежды и утвари. Справа на удобной высоте висела длинная, — от входа и до середины помещения, — широкая, поддерживаемая снизу косыми брусьями пустая полка. Небольшая печка была сложена в дальнем правом углу. Тут же, при ней лежали дрова. Дальний левый угол был огорожен шерстяными занавесками до пола. Аталанта вошла внутрь, положила на пол копье и сначала приоткрыла одну из них, а потом подняла полог и забросила его наверх, на деревянную перекладину. Мелеагр подошел следом и сделал то же самое со второй занавеской. За ним вошли внутрь и все остальные.

В занавешенном углу было устроено ложе. Стены там были обиты толстыми листами валяной шерсти, а прямо на полу лежал большой и плоский, чем-то набитый и обернутый тканью тюфяк и четыре толстых шерстяных покрывала поверх него.

– Это домик пастуха, — объяснил Пастырь. — Глава школы и всего племени хоть и зовется Пастырем, но овец давно не пасет. А прошлой осенью наш пастух со своей женой решил покинуть Зибу. Это никому не запрещается — ведь жить тут непросто.

Но Аталанта и Мелеагр едва ли нуждались в этом разъяснении. Помещение и, в особенности, это ложе было откуда-то им обоим знакомо. Они даже переглянулись, но испугались взглядов друг друга. «Конечно же! Диндим!» — вспомнил вдруг Мелеагр, и его рука потянулась к плечу любимой. «Да, это оно! Я наверное погибла...,» — подумала про себя Аталанта. Она тоже поняла, что именно здесь указала ей ее предназначение Афина. Она, дружная со своими жертвами охотница, должна была теперь ухаживать за немощными зверями. В этом ей виделась какая-то неизъяснимая правда. И помогать ей в этом должен тот, с кем изначально свела ее судьба в мире людей, Мелеагр, — а кто же еще? Почувствовав его прикосновение сквозь нахлынувшие раздумья и воспоминания, Аталанта стала пытаться по привычке освободиться от его руки. Сутуловатый охотник решил, что возлюбленная остается столь же непреклонной даже здесь, перед лицом их совместного счастья, в которое им просто-таки ткнула пальцем судьба. От отчаяния он опустился перед ней на колени.

– Аталанта, любимая, прошу тебя, останемся здесь, — тихо пролепетал он, обняв ее ноги и подняв к ней лицо, по которому уже катилась слеза.

Нетвердый голос калидонца звоном раздался в ушах погруженной в себя и, как знать, быть может, уже готовой принять новую для себя жизнь Аталанты. Умоляющий взгляд Мелеагра взбесил ее. Звериный блеск глаза охотницы метнули ему в лицо.

– Нет, нет и еще раз нет! — крикнула Аталанта и попыталась избавиться от его объятий, но держал Мелеагр крепко. Тогда она дернула его за кудри. Калидонец вскричал от боли и ослабил хватку. Как лань, вырвавшаяся из лап хищника, Аталанта рванула наутек, растолкав ошалевших друзей-аргонавтов, едва не сбив с ног вышедшую из хлева на крик Медею, обдавая ветром учеников и больных.
– Скорее скажите охране, пусть задержат ее! Она вне себя! — крикнул взволнованный Пастырь.
– Бесполезно, — сказал ему Геракл. — В беге ей нет равных.
– Тогда скажите Нагазу, чтобы следил за ней сверху. Только пусть не приближается! Ну, живо!

Охрана действительно не сумела сдержать Аталанту. Мелеагра, этого великана и силача невозможно было себе представить настолько убитым горем. Он тихо лежал на полу и только лужица из слез все росла и росла вокруг его головы. Друзья стали его успокаивать, и тогда он заревел во весь голос.

– Что здесь случилось? — спросила Медея учителя.
– Сказать откровенно, я сам не понял, — ответил тот.

Ревущего на всю школу Мелеагра насилу довели до их с Ясоном комнаты в гостевом доме. Пастырь удалился к себе. Медея хотела сразу же к нему зайти, но решила пока повременить и, как всегда, пошла посмотреть, чем бы помочь в лечебнице.

Домик Пастыря был едва ли не самым дорогим для Медеи местом в Зибе. Здесь, внутри стен, издавна обвешанных изнутри и извне тяжелыми позеленевшими от времени бронзовыми цепями, она вела с учителем беседы с глазу на глаз, часто за полночь, при тусклом свете лучины. Говорили они вовсе не только о трудностях в лечении разных болезней, хотя и об этом тоже. Например, однажды Пастырь рассказал Медее о том, как решил стать врачевателем. Он был уже юношей и жил в родительском доме в одном из небольших селений вдоль дороги между Сети и Зибой, когда по соседству остановилась красивая девушка, следовавшая с матерью к зибинским врачевателям. Девушка очень понравилась будущему Пастырю. Через некоторое время после того, как она, побывав в Зибе, уехала назад в направлении Сети, он, разговорившись с соседями, узнал, что ее мучили какие-то странные боли внизу живота. К сожалению, врачеватели в Зибе ничем не сумели помочь страдалице, а, скорее напротив, только сильнее расстроили ее новостью о том, что, вероятно, у нее никогда не будет детей. «Ну не будет, так не будет,» — подумал про себя будущий Пастырь, разыскал ее в Сети и посватался к ней. Ее родители долго не отвечали, и тогда молодой жених отправился снова к ней домой. Оказалось, что она покончила с собой, бросившись в Анигр — не захотела быть будущему Пастырю бесплодной обузой. Тогда-то он и решил направиться в Зибу и самолично позаботиться о том, чтобы, пусть не на всем свете, но хотя бы в мизасульбийской горной стране не осталось ни одной бесплодной женщины. Мизасульбии ведь ко всему вели тогда войну с колхами, которой не было видно конца, и людские потери надо было восполнять. Попав же в школу, будущий Пастырь увидел, насколько на самом деле шире путь, открывающийся зибинскому врачевателю. В итоге именно на его счастливую долю выпало прекратить столетьями длившееся смертоубийство и заключить с Ээтом мир. Дел было выше всех окрестных вершин. Юношеская мечта так и осталась мечтой, но, помятуя о ней, уже изрядно повзрослевший и многого добившийся Пастырь гонял своих юных учениц, — и в их числе дочерей колхидского царя, — чтобы они не сидели на холодных камнях.

Тут же Медея впервые рассказала учителю о намерении построить свою лечебницу. Пастырь к тому времени уже побывал однажды в Колхиде, но, конечно, знать места так хорошо, как Медея, он не мог. Дочь Ээта описывала ему и болота на левом берегу Фасиса, и леса у южных гор, поля вокруг столицы, предгорья, начинающиеся у Старой крепости. Учитель объяснял ей, где вероятно встретить какие травы. А в выборе места для самой лечебницы они остановились на том самом острове на реке, к которому туманным днем однажды прибыл Арго.

Путь зибинского врачевателя был действительно широк и даже, можно сказать, многогранен. Это в особенности понимали те, кто был допущен к высочайшим тайнам школы. Посвящаемых в эти тайны выбирал Пастырь, советуясь, конечно со всем кругом к ним причастных, но окончательное решение принимал в итоге сам. Удостаивались такой чести люди, исключительно близкие главе племени. Несмотря на обилие пришлых учеников, тайны старались сохранить внутри мизасульбийского народа. Лишь троим иноземцам за все время — Медее, ее сестре и Артику, сочинителю гимна зибинских врачевателей, — эти тайны были открыты. Дело в том, что знания, накопленные зибинской школой, не ограничивались лишь только областью лечения человеческих болезней.

Еще самым первым Пастырям Засви открыл секреты могущественных зелий, которые имели власть над силами природы. Например, одно из них, будучи где-либо вылитым на землю, порождало в этом месте родник с чистейшей водой, не иссякающий на протяжении одного дня. Другое предназначалось для внутреннего употребления. Выпивший его мог при желании, не обжигаясь, дышать огнем. Третьим можно было облить любой предмет, и он в течении некоторого времени становился неуязвимым для оружия. Его же можно было выпить и смело идти в бой без доспеха. Еще одно, выливаясь из содержащего его сосуда, образовывало в воздухе огненный шар, который можно было метать рукой ли, пращей — чем угодно. Шар знал своего хозяина и не обжигал его. Зелья вечной жизни для собак и птиц, благодаря которым Нагаз и Артибий стали почти что людьми, тоже имелись в наличии. И зелий таких было много. О способах их приготовления ничего не известно, если только они не сохранились где-то в восточных странах, откуда пришел в Зибу Артик и где, вероятно, закончила свою жизнь в итоге Медея.

Разумеется, применение этих зелий было строжайшим образом ограничено. Вновь посвящаемых учили всегда о том, что использовать подобные зелья нельзя даже в интересах больного. Оно может быть оправдано только одним: нуждой большой массы народа, а именно — угрожающей ей смертельной опасностью.
Тайну этих зелий Пастырь открыл дочерям Ээта, запершись однажды с ними обеими на несколько вечеров все в том же самом своем домике. И вот теперь Медея, в необычной для нее нерешительности покрутившись немного в лечебнице, шла к учителю с повинной. То, что она сделала с Пеплой, было неслыханным преступлением, первым в своем роде в истории школы. Но Медея еще утешала себя тем, что несчастная девочка все же выздоровела, не предполагая, чем на самом деле для нее обернулось успешное на первый взгляд лечение.

Резкое скрежетание поворачиваемого ключа услышала дочь Ээта в ответ на стук в дверь.

– Ах это ты, Медея, проходи, садись, — бодро сказал Пастырь. — Я ведь тоже искал разговора с тобой. Ты, верно, знаешь больше меня о нашей беглянке Аталанте.
– Знаю, — ответила она. Они сидели друг напротив друга. Учитель натачивал камнем лезвие ножа. — Я ведь всю дорогу жила с ней в одной палатке. Она мне рассказала. Когда-то давно он очень плохо поступил с ней, можно сказать, ее предал, но она жить без него не может. А по пути сюда, в смысле, когда они еще плыли по морю, их богиня показала каждому из них их предназначение, и Аталанта с Мелеагром видели одно и тоже — что-то похожее на домик пастуха. Оттого-то она и взбесилась — деваться ей больше некуда.
– Вот ведь, женщины! — с отчаянием в голосе сказал Пастырь. Он резко встал, закрыл лезвие ножа плетеным чехлом и повесил нож на крючок возле печки. — И ведь строит из себя неизвестно кого... как будто она сама Дали, как ее рисуют у вас, у колхов. А на самом деле Дали ведь ближе к тебе: скромная, но сильная внутри, умная, но не рассуждающая, а делающая.

Медея тяжело вздохнула и поникла.

– Что такое, девочка моя? Что-то случилось? — спросил учитель в испуге. — Я думал, ты, как и я, расстроена из-за сумасшедшей охотницы. Так ты не волнуйся, Нагаз отыщет ее, как бы быстро она не бегала.
– Если бы...
– Ну так а что тогда?
– Маленькая Пепла, у которой кожа как обожженная... Помнишь?
– Как не помнить? Вернее, забыл, конечно! Это первое, о чем я должен был тебя спросить у крепостных ворот. Ученица твоя приходила, смышленая девочка. Так что же с Пеплой?
– Она выздоровела...
– Не может быть! — обрадовался Пастырь. — Неужели ты нашла средство?
– Не я...
– Ну твои ученицы! Это ведь так здорово, когда ученики начинают делать успехи, разве нет? Не пойму только, отчего ты так грустишь...
– Учитель, я должна тебе что-то сказать...
– Так говори, я слушаю!
– Ты запрещал нам использовать для лечения все, что требует убийства животных, но ей помогал гусиный жир, и я...

С каждой сказанной фразой Медея будто больше и больше наклоняла голову. Она все реже и реже делала попытки посмотреть учителю в глаза, а теперь и вовсе закрыла лицо руками.

– Стоит ли так корить себя, Медея? — недоумевал Пастырь. — Ведь я всегда говорил вам: если есть угроза жизни, то можно! Девочка ведь была очень плоха. Или есть что-то еще?
– Есть. Спарбельт.
– Что?

Большие черные глаза учителя угрожающе раскрылись. Он явно подавлял вскипавшую у него внутри ярость.

– Ты не ослышался. Я напоила ее спарбельтом.
– Но как ты могла? Я сейчас не говорю о том, что его запрещено использовать ради одного больного. Ты знаешь, почему это запрещено?
– Нет, — с мольбой в лице посмотрела Медея на учителя, — ты не рассказывал нам с сестрой.
– Правильно! Но за то я говорил вам, что спарбельтом можно пользоваться если твой город в осаде, и все другие средства испытаны, как я применял его против войска твоего отца. Или мне тоже следовало напоить им моих воинов и послать твоему отцу вдогонку, а? Побывала ли бы ты в этих местах когда-нибудь? Получила ли бы ты в свои руки подобную игрушку?

Медея залилась слезами.

– Ну прости, — опустился к ней Пастырь. — Я должен был дать тебе понять, что ты не права. Хоть ты и сама это знаешь...
– Знаю, — прильнула дочь Ээта к груди учителя. — Но все-таки, что с Пеплой? Она действительно выздоровела?
– Огорчу тебя еще сильнее: нет. Когда защитное действие спарбельта заканчивается, тело принявшего его сильно слабеет. Человек может сутками спать, не есть, только немного пить, но в итоге, как правило, возвращается к нормальной жизни. Когда такой ценой я отбил последний приступ колхидского войска, я был счастлив. Но твоя Пепла... Я не знаком с этой болезнью, насколько она опасна, но если причина ее не устранена, она проявится с новой силой. Не хочу расстраивать тебя еще сильнее, но я должен быть с тобой честен: не удивлюсь, если ты больше не застанешь ее в живых. Ведь если подействовал спарбельт, значит ее кожа настолько хрупка, что повреждается от малейшего прикосновения.
– Да, я это поняла, и вспомнила про спарбельт, про зелье, которое сильнее меди. Но теперь ты скажи мне, почему ты не учил нас этому? Почему не передал то, что знал? Если бы я знала, что Пепла из-за него ослабнет, я бы никогда его ей не дала.
– Неужели ты не поняла? Спарбельт — не лечебное зелье. Если дело доходит до того, чтобы использовать его или ему подобные, судьба отдельного человека не так важна. Это первое. А потом, я ведь учил вас никогда не применять на больных средства, действия которых досконально не знаешь.
– Но, учитель, тогда Пепла умерла бы в первую неделю. Ее раны никогда бы не зажили. А мне удалось найти для них особое средство.
– Расскажи!
– Квирила, моя ученица, должна была тебе рассказать что кожа Пеплы слезала вместе с присохшей к ней тканью, которой мы оборачивали раны. Так вот, когда я это увидела, я вспомнила сразу об особой смеси воска и смолы, из которой лепят фигурки — она никогда не пристает к рукам. Тогда я и решила попробовать делать из нее накладки на пеплины раны.
– И тогда они стали заживать?
– Именно. Но я ведь вовсе не была уверена в том, что они не сделают девочке хуже.
– Тебе, должно быть, казалось, что хуже некуда. Что ж, ты наверное превзошла меня! Меда в нашем краю много, но лечить воском мы не пробовали никогда. Молодец!

Гнев учителя окончательно унялся. Он еще раз крепко обнял Медею и сел обратно на свой резной стул.

– Но все-таки скажи, что подтолкнуло тебя использовать спарбельт? — поинтересовался Пастырь. — Ведь ты, судя по всему, начинала постепенно справляться с болезнью, и вдруг решила окончить дело враз. Уж не этот ли, похожий на Артика светловолосый мальчишка тому причиной?

Дочь Ээта смутилась.

– От твоей мудрости не скроешься, — ответила она. — Это он. Я очень хотела побыстрее пойти с ним и его друзьями в горы.
– Я понимаю тебя, но все же Артик не зря написал о том, что болезнь — это подвиг врачевателя. То есть, иной раз можно и отказаться от сладкого.
– Я признаю, учитель, что не права и допустила непростительную слабость. Но я хочу, чтобы и ты знал — Ясон очень поддержал меня. Я не завидую тебе: жить в Зибе — уже одно это можно назвать подвигом. Но все же вокруг тебя много опытных врачевателей, с которыми можно посоветоваться, которым можно что-то доверить. А у меня — девочки от двенадцати до четырнадцати лет. Да и самой мне немногим больше. Тяжело, понимаешь?
– Понимаю, понимаю, Медея... Но все же давай договоримся еще раз: спарбельт, газапульц, любые тайные зелья — только на крайний случай.
– Да, учитель, — покорно поклонилась юная врачевательница. — История с Пеплой будет мне уроком.
– Ну вот и хорошо. А теперь скажи мне, отец-то знает?
– Про Ясона?
– Да.
– Нет. И не догадывается. Ясон приходил ко мне в лечебницу тайно ночью. Но мы расскажем ему все, как вернемся.
– И что же, ты уплывешь с ними?
– А почему нет?
– А как же твоя школа?
– Открою новую. Представляешь, на родине Фрикса! Ясон должен помочь. Обещал по крайней мере.
– Это, конечно, предел мечтаний, — Пастырь погладил ученицу по голове. — Но все же, а как твоя колхидская лечебница?
– Тебе ведь понравилась Квирила? Так я попрошу отца, чтобы он прислал ее тебе в обучение. Может и не одну, а с подругой.
– Да, твоя Квирила молодец. Через год, а то и меньше заменит тебя.
– Вот и я тоже об этом подумала.
– Послушай, Медея, а что слышно о твоей сестре? Я только знаю, что умер ее муж. Ты не слышала, от чего? Он ведь был вовсе не стар.
– Не слышала. Она уже несколько лет не появлялась у нас. И мы, как бы это сказать, тоскуем, конечно, с одной стороны, но с другой, боимся ее появления.
– Почему же?
– Потому что было несколько странных смертей. Умирали гости после нашего застолья, только не сразу, а у себя дома... Но это прекратилось, как только она уехала. И...
– Эх, моя вина...
– Так ты тоже считаешь, что она — отравительница?
– Увы, другого не остается. Говоря откровенно, передавая ей секреты тайных зелий, я не был до конца убежден, что передаю их в надежные руки. Но передать их тебе и утаить от сестры я считал бессмысленным. Скажи, а в лечебнице она помогала?
– Нечасто. В особенности, если я просила — это означало, что скорее всего она не прийдет.

Пастырь нервно заходил по комнате, а потом будто навис над Медеей.

– А ведь многие убеждали меня в том, что нельзя выносить такие тайны за пределы племени, — гневно сказал он. — Что мне теперь делать?
– Прости нас, учитель, меня и Кирку... Если считаешь нужным, я брошу свое занятие...
– Не-ет! Осуждать и прощать не в моей власти, особенно тебя, Медея. Ты — действительно моя лучшая ученица, и я не могу тебя не любить. Но будь я Засви, прикованным повелителем кавказских гор, я бы, напротив, послал тебе беспросветные дни и ночи в лечебнице и впридачу десять тысяч Пепл! Десять тысяч, Медея, не меньше! А теперь иди. Я должен поговорить с Засви... О тебе и Кирке в том числе.
Пастырь улыбнулся. Он умел очень быстро справляться с собственной злостью.
– Учитель, у меня есть еще кое-что, совсем о другом...
– Что же ты еще натворила?
– Надеюсь, эта моя идея прийдется тебе по душе. Я думала об этом уже давно, но история с Пеплой помешала... Мы очень много времени тратим на поиск лечебных трав. Не лучше ли выращивать их неподалеку от лечебницы?
– Хм... Вот, за что я люблю тебя! Тебе приходят в голову такие вещи... Ну ведь как будто оно так и должно быть! Нет, конечно, уход за травами тоже нужен будет, но наверное это действительно проще, чем бродить по горам.
– Как думаешь, не потеряют ли травы свою силу, если мы будем выращивать их сами?
– Не знаю, надо попробовать. Думаю, даже стоит попробовать!
– Значит это будет последним, чем я займусь до отъезда.
– Не успеешь.
– Не успею. Квирила закончит, а потом, если что-то получится, займется тем же самым у тебя.
– Ах Медея, Медея! Увижу ли я тебя когда-нибудь еще раз вот так, наедине?
– Безусловно. Еще один раз я обещаю.
– Когда?
– Ну как, ты ведь приедешь на свадьбу?
– Ах это! Ну конечно! Значит, до скорого!

Медея крепко обняла Пастыря. Из его домика она вышла с опухшими глазами. Она понимала, что вернется сюда по крайней мере не скоро. О Пепле она все еще лелеяла надежду на то, что девочка окажется жива, и учитель еще похвалит ее за открытие нового способа применения защитного зелья. Главное и самое трудное, что она хотела сделать в Зибе, было теперь позади. Медея направилась на поиски Артибия — он ведь так хотел поиграть с ней.

Нагаз двойным кивком головы показал Артибию стоять и в кружении начал снижаться. На пса посыпались обломанные сухие ветки и шишки. Он отпрыгнул в сторону. Его пернатый друг, вынужденный в итоге сложить крылья, чтобы продраться сквозь сосновые кроны, и расправить их уже у самой земли, грохнулся рядом. Он выругался, мешая друг с другом ахейские и мизасульбийские слова.

– Ты не ушибся, Нагаз? — спросил испугавшийся за друга пес.
– Вроде в поряке, — ответил тот, несколькими взмахами проверив потрепанное оперение.
– Ну? Видел ее?
– Видел-видел... И угораздило ее забраться так далеко! Овцы побоялись бы.
– Ну так то овцы, а это лучшая на свете охотница и бегунья!
– Лучшая... Разве лучший охотник так драпает? Значит смотри: сейчас пойдешь туда, куда я полечу.
– Ну это как всегда...
– Да... Там заметишь, сосны закончатся... Вместо них будет орешник молодой и частый, высокая трава пойдет понизу... Как туда дойдешь, будь осторожен, вдвойне тише иди. Будешь у края молодняка, там и замри... За ним должно быть немного топко, ручеек течет медленно. За ручьем она... лежит у большого камня. Понял?
– Понять-то понял. Делать что с ней будем?
– Не знаю. Начальник сказал не приближаться.
– И как нам ее вернуть ее? Людей вызывать? Да они до темна не соберутся.
– Я еще раз тебе говорю, приближаться не велено...
– Так, Нагаз, ты опять за свое? Ты забыл про того ягненка, который свалился на камни у речки?
– Да именно о нем я помню. Я больше не хочу, чтобы в меня кидались камнями.
– Так ведь то пастух был. Его учитель потому и прогнал из школы.
– Его прогнал, а ее? Она, между прочим, — охотница...
– Так, Нагаз, спустишься к ней первым, потом подойду я...
– Но почему всегда я?
– Потому что ты — птица..., — смутился пес. Он, разумеется, тоже побаивался Аталанту. — Потому что ты можешь улететь, а меня своими ножищами она враз догонит. Так что быстро! Выполнять!
– Вот видит прикованный повелитель гор: не будь ты моим другом, я бы сейчас тебя больно клюнул!

Нагаз стал подниматься совсем не как орел, прыгая с ветки на ветку, пока не оказался выше деревьев.

Да, Артибия искала Медея сейчас напрасно. Он вместе со своим другом орлом был занят важным и неожиданно образовавшимся делом — возвращением калидонской охотницы к жизни и к людям.

Выглянув из орешника и увидев в небе кружащего над ручьем Нагаза, Артибий стал медленно красться дальше вперед. У ручья он высунул из травы морду. Спящая охотница лежала возле большого камня. По ее плечу ползали большие красные муравьи. Пес попил воды и стал наблюдать за своим другом. Нагаз снижался издалека, чтобы как можно меньше колыхать воздух крыльями, но все равно разбудил Аталанту, даже во сне спиной чувствовавшую приближение опасности.

– Вот, приставучая птица! — крикнула она. — Что тебе нужно?

В Нагаза полетела палка, которую охотница нащупала рядом с собой сразу, как только проснулась, и запустила в уже севшего на землю орла. Нагаз вспорхнул и, ничего не сказав, гордо удалился: он слишком долго разыскивал калидонянку в горах и никак не рассчитывал на такую благодарность при встрече.

– Даже здесь не оставляют меня. Убирайтесь все! — крикнула вдогонку она и снова уткнулась головой в землю.

Прежде, чем выступить из своего укрытия, Артибий долго и крепко думал. Виды на успех дела были призрачными, но и просто так уйти он не мог. Как бы он смотрел тогда в глаза учителю и Медее? Наконец решившись, он задрал переднюю лапу и боязливо измерил ею глубину ручья. Дно было недалеко. Плескающимися шагами, уже особо не таясь, умный пес пересек мелководье. Почти не замочив брюха, он вышел на берег и остановился, чтобы еще раз присмотреться к Аталанте. Та продолжала лежать все так же, без движения. Тогда Артибий приблизился к ней, обнюхал ее с головы до пят, лизнул плечо, шею и хотел добраться до лица, но охотница ни в какую не хотела его подставлять. Пес лег рядом с нею и положил переднюю лапу охотнице на спину. Она сначала пыталась избавиться от груза, как утром пыталась все время избежать прикосновения Мелеагра, но в итоге решила не обижать настойчивого пса: в конце концов, он всего лишь добрейший зверь и ничуть не виноват во всех безобразиях все еще любимого ею калидонца.

Лапой Артибий чувствовал дыхание охотницы. На какое-то время оно стало ровным-ровным. Она, вероятно, снова уснула. Пес не покидал ее и продолжал терпеливо ждать. Проснулась Аталанта озябшей. Начинало вечереть.

– Пойдем, — рявкнул ей пес. — У меня уже урчит в желудке.
– Странное ты животное, — усмехнулась охотница, — домашнее. Жизни не знаешь. Если бы я всюду следовала за своим желудком, я бы не выжила в лесу.
– Хорошо, что предложишь ты? Я готов следовать за тобой. Только учти: скоро стемнеет, и тогда мы не сумеем добраться ни до Зибы, ни туда, куда надо тебе.
Аталанта села, сняла шапочку, распустила ослабший пучок длинных волос, и стала собирать их по новой. Пес сел напротив нее.
– Да никуда мне не надо, Артибий. У вас здесь край света. Идти все равно дальше некуда... а мне так и подавно... Как я понимаю, ты твердо решил без меня не уходить?
– Да, что-то вроде того.
– Точно, как и он тогда...
– Кто он?
– Да Мелеагр, кто же еще? От которого я бежала сегодня. Он когда-то вывел меня из леса и поселил среди людей...
– То-то я смотрю, ты шустрая, прямо как лань...
– Да, я много бегала с ними, было дело... Я, пожалуй, пойду с тобой, но при одном условии.
– Каком же?
– Ты попросишь, чтобы со мной не говорили ни о Мелеагре, ни о пастушестве в Зибе.
– О каком еще пастушестве? Разве ты не охотница?
– Я уже сама не знаю, кто я...
– Но погоди, учитель звал тебя стать у нас пастушкой?
– Звал. И он, и кое-кто посерьезнее вашего учителя. Но звали не меня одну, а вместе с Мелеагром... Я знаю, ты сейчас начнешь много всего спрашивать. Прежде, чем я буду отвечать, обещай мне то, о чем я попросила, и пойдем назад. Я не хочу, чтобы ты остался без ужина.
– Я передам учителю твое пожелание, только имей в виду, Аталанта: я всего лишь на службе у Пастыря, и поэтому давай договоримся — без обид. И, будь добра, извинись перед..., — Артибий задрал голову кверху и вывернул шею назад, мордой указывая на кружащего над скалами орла с белым пятном, — перед Нагазом. Это я уговорил его приблизиться к тебе первым.
– И все же, я хочу, чтобы ты донес до учителя: это несколько больше, чем просто пожелание. Я надеюсь, ты умеешь с ним договариваться, и не хочешь опять искать меня в лесу. Перед твоим другом, разумеется извинюсь. Я была неправа.
– Заметано, — сказал пес и протянул калидонянке лапу. Она пожала ее, и тогда пес поднялся на четыре ноги, а Аталанта на две. Она перепрыгнула через ручей — он прошлепал по лапами по мелководью назад. В собачьей голове Артибия никак не укладывалось то, что рассказала ему охотница. Всех предыдущих пастухов брали просто из окрестных деревень. Вдоль пути от Зибы до колхидских равнин их живут сотни, если не тысячи. Почему вдруг теперь возникла необходимость взять на эту работу чужеземцев, никогда не занимавшихся выпасом овец?
– Послушай, Аталанта, а зачем ты вообще отправилась в этот поход? — спросил Артибий.
– Меня попросил Мелеагр. Я согласилась. Мы часто охотились вместе. Я подумала: почему бы мне не отправиться с ним в путешествие? Силой я ведь не уступлю любому мужчине. Опасности тоже меня не страшат.
– То есть, о Золотом руне и о Зибе ты ничего не слыхала?
– О Зибе мы все узнали в Колхиде. Историю Фрикса у нас держали за неправдоподобную легенду, но, как видно, напрасно...
– Разумеется, напрасно... Ну так а с какой целью вообще был задуман поход?
– Собравший нас царь Пелий не ставил определенных целей. Так, исследовать новые страны... Но между собой мы решили, что будем искать следы Фрикса, и не ошиблись.
– Но все-таки, лично ты поехала из-за него?
– Из-за него, Артибий, из-за него... Я хотела испытать себя. Понять, готова ли я простить ему его ошибку, но нет,... не готова, нет. Вот представь, даже сегодня я бежала сюда и у меня перед глазами стояла картина: горное пастбище, овцы и кровь на траве. Мне кажется, если я буду преданно служить Пастырю и школе, он и тут предаст меня и нас всех при первой возможности, ты понимаешь Артибий? Как тогда, на Аракинфе, когда он убил детенышей выкормившей меня медведицы.
Аталанта вдруг опустилась на корточки и сильными руками вцепилась в шею Артибия. Изрядно погрустневший пес слизнул с ее щек слезы.
– Все, я не хочу больше, плакать, пойдем! — охотница резко встала и вдвое быстрее зашагала по тропе вперед.
– Афина! — кричала она. — Дали, Засви, боги, которых знаю и не знаю! Если вы рассчитывали на меня, простите! Меня, Аталанты, которую вы знали и любили, которую из зверя сделали человеком, меня больше нет!
– Обидно все это слышать, подруга, — поскуливал сзади Артибий. Он был так сильно расстроен словами охотницы, что забыл пожурить ее за произнесение имени Засви вне школьных стен.
– Но я не могу ничего сделать с собой... А ведь я точно знаю, чем бы я занялась здесь...
– Чем? Расскажи мне.
– Это уже не имеет значения.
– Послушай, — забежав вперед гостьи и пятясь говорил пес, — но разве этот твой Мелеагр — такая уж большая беда? Найдешь себе здесь мужа. Здесь в горах много очень достойных мужчин.
– Нет, так нельзя, — мотала головой охотница. — Это может быть только с ним. Я испытала все средства и все решила. Артибий, миленький, прошу тебя, больше ни слова, ни то я поверну назад.

Чудо-пес покорно замолк. До сих пор он считал, что худо-бедно разбирается в людских делах, но история пришлой охотницы оказалась из ряда вон выходящей. Еще он понял, что школа в лице Аталанты лишилась чего-то очень важного. Он пережил многих пастырей, и каждый из них, принимая на себя руководство школой и племенем, клялся ожидать пришельцев из земли Фрикса. Спрашивается, ради чего? Затем лишь, чтобы отправить за море баранью шкуру? Едва ли.

Пока Нагаз с Артибием вызволяли калидонскую охотницу из лесной чащи, Геракл и Иолай решили подняться к зибинской крепости. На лесистом склоне было еще полно снега.

– Ты понял, почему, Пелий послал нас за Симплегады? — спросил, тяжело дыша, предводитель юного сына Электриона. Оба остановились на короткий отдых, выйдя на пологую и извилистую дорогу с перерезающей ее крутой и прямой тропы. По этой дороге с утратившей значение крепости волокли вниз камни.
– Нет, — ответил Иолай. — А разве Пастырь что-нибудь рассказывал об этом?
– Впрямую нет. Но смотри: если правда, что из-за Золотого руна в течение сотен лет соседние народы ошибочно вели войны, то ведь и царь далекого Иолка мог вполне оказаться в плену тех же заблуждений.
– То есть, он знал о делах в Колхиде больше, чем сообщает известная легенда о Фриксе?
– Все может быть. Надеюсь, мы узнаем об этом по возвращении. Ну что, последнее усилие?

Предводитель посмотрел вверх. До покинутых и полуразобранных стен оставалось действительно совсем немного.

С крепостной башни вся Зиба была видна как на ладони. От утреннего облака не осталось и следа. Кавказские вершины блестели на ярком солнце. Геракл и Иолай осматривались.

– Ты знаешь, — сказал сын Амфитриона, — мне опять почему-то снилась Эрато.
– И снова говорила с тобой? — спросил юноша.
– Да, пыталась отчего-то предостеречь, будто враг где-то за моей спиною.
– Но тут все спокойно...
– Вижу. Это-то мне и странно...
– Стоит ли всерьез беспокоиться, Геракл?
– Не знаю. По-настоящему меня заботят только две вещи. Во-первых, как нам не обидеть Орфея — эти кифареды ведь такой непредсказуемый народ... Ну и, самое главное, побыстрее вернуться к родным отрогам Геликона, туда, где я расстался в последний раз с ней...

Если небо над Зибой расчистилось, то над большой Фиваидой, напротив, собирался дождь. Начинавшая колоситься Тенерийская равнина настойчиво требовала влаги.
Несмотря на это, предусмотрительно надев непромокаемые кожаные плащи, Телеф и Эрато поднялись на памятную им обоим гору. С ними был и маленький Династ, которому не так давно исполнилось пять лет.

– Не могу себе даже представить..., — загадочно сказала дочь Феспия, смотря в сторону Фив и Ликерии.
– Что? — спросил ее невозмутимый супруг.
– Длит ли еще свой путь Арго...
– Арго уже несколько недель стоит без дела.
– Что, опять...? — разволновалась Эрато.
– Нет... это совсем не то, о чем ты подумала, — успокоил ее прорицатель. — Я ведь говорил тебе: урок Синтия твердо усвоен.
– Да верно, говорил. Что же случилось на этот раз?
– Думаю, лучшее из того, что могло случиться: корабль у цели.
– Правда?
– Совершенно точно, Эрато.

Она на радостях поцеловала мужа.

– Я не хочу печалить тебя прежде времени, — продолжал Телеф, — но сам Геракл сейчас довольно далеко от корабля и... ему угрожает совершенно непредвиденная опасность. Но есть надежда, что об этой опасности он узнает как о прошедшей от оставшихся возле Арго товарищей.
– Но на чем основана эта надежда, Телеф?
– Боги говорят, что по их наитию предводитель принял одно необычное решение. Оно и призвано отвратить угрозу.
– Что ж, тогда и в самом деле надежда есть.
– Мама, а что такое надежда? — спросил тут маленький Династ, внимательно слушавший родительский разговор.
– Надежда — это, когда ты знаешь о чем-то хорошем, чего пока нет, и думаешь о нем, стараешься это хорошее приблизить, то есть, надеешься. Вся жизнь — это одна большая надежда, правда, Телеф?
– Да, Династ, мама права.

Уже давно было видно, как дождь шел над Орхоменом, все больше и больше накрывал гладь Копаиды, затем крупными каплями стал мочить скалистые отроги Геликона и, наконец, одна из капель упала на шею Телефу.

– Поспешим вниз, — сказал он, надевая капюшон.
– Династ, пойдем, — позвала мальчика Эрато и укрыла голову себе и ему.

– Геракл, я прошу тебя помнить о нашем вчерашнем разговоре, — полушепотом во время прощального объятия напутствовал предводителю аргонавтов Пастырь. — Если Аталанта изменит свое решение, не сочти за труд развернуть корабль назад. Мы всегда ее ждем, одну или с Мелеагром. Ее опыт важен для нашей школы. Плоды ее трудов в Зибе будут пожинать в конечном итоге все, и союз наших народов только упрочится.

После почти трех дней, проведенных вместе, аргонавты и зибинцы расставались у бывших крепостных ворот. В поставленных на землю носилках сидела беременная и по-прежнему слабая Упастан. Геракл, Агмосаул, Иолай и Ясон были готовы поднять и понести ее. Провожал гостей сам Пастырь, Упороса, еще трое старших врачевателей, ученики, которые помогли донести до ворот носилки, и, конечно, Артибий с Нагазом. Орел гордо восседал на заплечном мешке Медеи.

– Да, конечно, учитель, — ответил так же тихо сын Амфитриона.
– Медея! — подозвал Пастырь свою лучшую ученицу, принял ее в свои отеческие объятия и так же шепнул: — Не забывай и ты, о чем мы с тобой говорили.

Дочь Ээта от души поблагодарила учителя.

Дальше жали руки каждый каждому и каждый с каждым обнимались. И только Аталанте затянувшееся прощание было противно: она уверенно направила свой шаг вниз по течению Анигра, скорее прочь от Зибы, манившей ее неверной любовью и дружбой Мелеагра. Артибий грустно смотрел ей вслед. Его грусть не скрашивало даже то, что Медея ухитрилась-таки выполнить данное ему обещание и нашла накануне время поиграть с ним. Вчетвером подняли и понесли Упастан. Последним, начав терять из виду зибинскую крепость, покинул гостей Нагаз. Впервые на протяжении всего путешествия аргонавты по своей воле совершали дневной переход в возвратном направлении.

В Сети им встретился вестник Ээта с тревожными новостями: Колхида подверглась нападению тавров с моря. Геракл принял решение не задерживаться в стране мизасульбиев, а спешно спускаться на равнину. К счастью, на дороге в Колхиду они встретили в тот же день другого вестника, сообщившего о благоприятном исходе противостояния: тавры под предводительством дочери Ээта Кирки без кровопролития обращены в бегство и вынуждены удалиться за море. Впоследствии эта история была восстановлена в подробностях.

Оставшийся плавать в Аксинском море Главк вскоре встретил своего друга, тоже ученика Европы по имени Тавмант. Однажды в хорошую погоду он от нечего делать резвился в незнакомых водах, показывая совершенно изумленным местным кабирам свою удаль и выучку. Вдруг, словно в шутку, кто-то прыгнул рядом с ним, в точности повторив его движение. Этим проказником и оказался Тавмант.

Он рассказал, что, как только стало известно о падении Симплегад, Афина попросила Европу послать вслед Арго одного из своих подопечных. Выбор пал на Тавманта. Ему был дан наказ сторожить берега Тавриды, в то время, как Главк должен был ожидать вверенный ему корабль у устья Фасиса. Поговорив о новостях ахейских морей и вспомнив общих знакомых, кабиры разошлись каждый в отведенный ему удел.

Рано утром в тот день, когда Медея с семью аргонавтами покидали Зибу, Арго разбудили непривычные крики. Причем кричал явно Главк. Арго сначала подумал, что это сон: он ведь прекрасно помнил, что Главк решил остаться в море, дабы не тревожить речных духов. Но кабир кричал наяву: Арго понял это, когда открыл глаза. Главка пытались поймать за плавник двое усатых речных духов, но он, как мог, ускользал от них.

– Да пропустите же вы! — кричал он тем же самым тайным, неслышным людям голосом. — Слушай меня, Арго! Мне сообщил мой товарищ Тавмант: в Тавриде собралась масса лодок, и плывут они к берегам Колхиды. Люди вооружены, начальствует над ними высокая черноволосая женщина. Немедленно оповести людей! Ты меня понял?
– Понял! Плыви скорее назад, — спешно ответил корабль, понимая, что другу приходится сейчас нелегко. Убедившись в том, что он услышан, кабир, словно рыба, ловко скользнул по рукам преследователей и ринулся к морю.

Как уже было один раз на Синтии, Арго стал звать мастера. Тот передал оставленному за старшего Орфею, а кифаред в свою очередь подозвал прежде других Линкея. Взяв лошадей вместе с Навплием и Аргом, мессенец направился на берег моря и тут же разглядел опасность: целый флот маленьких лодок с вооруженными людьми действительно приближался с северо-запада.

Немедленно послали сообщить в город Ээту, но тот не поверил и предпринимать ничего не стал — только отправил десяток караульных к берегу. Тавры же остановились на ночь на гористом кавказском побережье, вдалеке от колхских сторожевых постов, а к полудню следующего дня их лодки оказались в устье Фасиса. Воспрепятствовать высадке Ээт уже не мог, и ему ничего не оставалось кроме как наспех собрать войско вблизи лагеря аргонавтов. Силы были не равны: к столь внезапному нападению колхи оказались неготовы.

Аргонавты одели доспехи. Орфей, тоже в доспехах и в полном вооружении, вышел на корму Арго, держа при этом под мышкой еще и кифару. Колхские отряды продолжали прибывать из города, когда против них уже выстроилось готовое к бою, блестящее медью щитов таврийское войско. «Смотрите, Кирка! Это же дочь царя!» — слышались приглушенные возгласы в колхском строю.

Во главе тавров действительно была высокая женщина с упругими черными волосами, схваченными темно-багровой лентой. Дувший с моря порывистый ветер сильно трепал их. При ней не было ни доспехов, ни оружия, из одежды только темно-багровое препоясанное платье и еще небольшой глиняный сосуд в руке.
Наконец, появился Ээт на коне в сопровождении Дацубиса и двух охранников с копьями. Он уже не слишком хорошо видел и поэтому долго спрашивал своих воинов, действительно ли ему собирается в битве противостоять его родная дочь. В отличие от царя Орфей все видел и слышал и тут же припомнил все разговоры о Кирке-отравительнице. Вынуждаемый обстоятельствами вести друзей в битву, он пребывал, конечно, сначала в некоторой нерешительности, но потом собрался с силами и попытался решить дело по-своему. Вспомнив, что Кирка, как и Медея, училась у Пастыря и, следовательно, должна понимать ахейский язык, он решил напрямую к ней обратиться:

– Эй, женщина! — крикнул он. — Кто ты, и зачем привела на нашу землю войско? Открой нам нашу вину, и, быть может, мы договоримся миром!
– Чужеземец! Как ты смеешь так говорить со мною? — отвечала ему Кирка. — Как смеешь называть своею землю, на которой не прожил и месяца? А вот меня знают все, кто приготовился оружием биться с твоей стороны. Я — Кирка, царица племени тавров и старшая дочь Ээта, наследница его царства. Я пришла сюда взять то, что принадлежит мне по праву — власть над Колхидой!

Она бросила воинственный клич и подняла вверх свой сосуд. Из него на мгновение взметнулся и рассыпался искрами столп пламени. Войско позади нее вскинуло держащие оружие руки и взорвалось ликованием.

– А теперь, чужеземец, смотри, на кого ты посягнул! — снова крикнула Кирка Орфею, когда тавры умолкли.

Она наклонила сосуд, чтобы извлечь из него немного жидкости, но жидкость не пролилась на землю. На воздухе она как будто зажглась и образовала висящий огненный шарик. Кирка взяла его в правую руку.

– Ты думаешь, он безвредный, потому что я его держу? Нет! Смотри!

Она положила огненный шар перед собой на траву. Трава задымилась, а потом неожиданно вспыхнула. По колхскому стану пронесся вздох испуга. Ээт все никак не мог собраться сказать старшей дочери хоть слово. Кирка тем временем вынула из-за пояса пращу, зарядила в нее шар и стала раскручивать над собой. За пращей тянулся огненный шлейф. «Боги, — думал, смотря на это, про себя Орфей, — она бросит его в меня. Что же мне делать?» Убежать он не мог — положение начальника обязывало быть подчиненным примером. «Ну кифаред я в конце концов или нет? — думал он дальше, приводя свой музыкальный инструмент в боевое положение. — Кифара — главное мое оружие...»

– Умри, проклятый чужеземец! — оборвала своим злобным криком мысли Орфея Кирка и метнула в него огненный шар. Но кифаред не растерялся и ударил по струнам. Шар на полпути будто наткнулся на встречную волну: он разбился в пыль, которая без следа рассеялась в воздухе. Сын Эагра чувствовал, что кифара должна как-то ему помочь, но такого успеха он, разумеется, не мог ожидать. Он сразу вспомнил слова Афины, сказанные ему у Симплегад. «Не отчаивайся, мой друг. Определенная сила в твоей кифаре, без сомнения, есть. Прийдет время — она вам потребуется и окажется очень действенной,» — будто наяву прозвучал у него в ушах голос щитоносной девы. Орфей воодушевился еще больше, и когда в него полетел следующий такой же огненный шар, он снова ударил по струнам и точно так же отразил его. Кирка была вне себя и метала свои снаряды беспорядочно. Глаза и руки больше не слушались ее. Содержимое сосуда начало иссякать, а воодушевление в колхском стане расти, и тогда она повернула свое войско вспять. Многотысячная армия в страхе устремилась к лодкам.

– Утопим их в море! В погоню! — раздался чей-то призыв в стане колхов, и первые смельчаки уже бросились преследовать бегущего врага, но Орфей остановил их.
– Стойте, друзья, — сказал он. — Боги уже даровали нам эту победу. Не будем проливать кровь.

Словам кифареда вняли.

– Послушай, Орфей! — обратился к нему слезший с коня Ээт через одну из учениц Медеи. Три девушки, находившиеся к началу битвы в лечебнице вышли посмотреть на происходящее. — Я еще не совсем понял, что тут на самом деле произошло, у меня от волнения все еще трясутся ноги. Поэтому я прошу тебя спуститься.

Кифаред снова взял свою кифару под мышку и спустился.

– Знаешь ли ты, — продолжал Ээт, — что ты сейчас сделал? Ты спас мою страну. Я хочу, чтобы все это слышали: этот человек сделал то, чего не смог сделать ваш царь!
Рукопожатиям, объятиям, а к вечеру возлияниям вина не было предела. Несчастная орфеева кифара пошла по рукам. Каждый норовил ее потрогать, дернуть струны, каждый пытался понять, как же этот простой инструмент производил столь чудесное действие, но ни у кого ничего подобного не выходило.

Ээт распорядился в тот же день возобновить сторожевые посты вдоль моря. Этим он надолго обезопасил свое побережье. Но и тогда он отказывался верить в то, что это его дочь приходила к нему с оружием. Как для любого отца, Кирка оставалась для него маленькой девочкой. Он не чаял в ней души, и признание того, что девочка выросла не совсем такой, какой он хотел ее видеть, что весь родительский труд и обучение в Зибе пошли не впрок, давалось ему совсем не просто.

Страшным переживанием оказалась произошедшая битва для втащенного кормой на берег Арго. Он ничего не видел, но слышал угрозы Кирки и чувствовал нерешительность Ээта. «Вобщем, — заключал он, — это было, пожалуй, пострашнее бури у Синтия.»

Несмотря на полученные уже в дороге хорошие новости об исходе битвы, Геракл торопился оказаться рядом с друзьями. Медее тоже не терпелось во-первых, поскорее рассказать отцу о своей любви, а во-вторых, увидеть Пеплу живой и исцеленной и убедиться в своей правоте. Через два дня после битвы путешественники оказались вблизи колхидской столицы. Ээт с радостью принял вернувшуюся из путешествия дочь и ее жениха. Он выслушал молодых и в ответ с восторгом рассказал им о том, что произошло на берегах Фасиса в их отсутствие.

– С таким народом, — заключил он, — нам совершенно необходимо находиться в самых дружественных отношениях. На тебя, Медея, возлагается серьезная задача. Ты должна будешь заботиться не только о вашем с Ясоном семейном счастье, но так же и о делах, касающихся наших обоих царств. С таким условием я готов отпустить тебя за море.

Медея была согласна на все. Получив благословение отца, они с Ясоном направились в лечебницу. И вот тут дочь Ээта ждало разочарование. Она негодовала потом на всех: ведь и царю, и многим в городе было хорошо известно о том, что Пепла... умерла. Почему не сказали ей сразу? Разве, зная об этом, повела бы она разговоры о свадьбе и стала бы строить заморские планы? Разумеется, смерть Пеплы расстроила всех, и особенно о ней печалились в лагере аргонавтов. Но больные всегда умирали — самой Медее смерть больного была не в новинку, а вот вошедшая позднее в легенды битва колхов с таврами, или, сказать точнее, единоборство Орфея и Кирки, разумеется, затмило собой все остальное.

– На пятый день после вашего отъезда, — рассказывала Медее Квирила, когда Ясон оставил их с глазу на глаз, — Санига привезла мне Пеплу и стала жаловаться, что та почти ничего не ест, только спит и почти не играет...

«Это закончилось действие спарбельта,» — подумала про себя дочь Ээта.

– Я осмотрела девочку, — продолжала Квирила — но ничего подозрительного не нашла, и просто сказала Саниге, что девочка ослабла из-за долгой болезни. Но еще через два дня Санига пришла к нам с дочерью снова. Ее глаза были полны ужаса. Пепла была снова вся в таких же, похожих на ожоги, пузырях. Помимо этого у нее был жар. Мы оставили ее у себя. Я понимала, что отделаться одними накладками из кери не удастся, что болезнь у нее не только на коже, но и внутри. Мы приготовили для нее кизиловую смесь, причем дали больше цветков, чтобы сбить жар. Жар, конечно, удавалось временно ослабить, но болезнь как будто уходила все глубже и глубже. Тело Пеплы начало чернеть. Два дня она промучилась у нас. Она кричала, билась и срывала с себя все повязки, пока не разодрала пальцы настолько, что ей было больно вообще к чему-либо прикоснуться. Признаюсь тебе честно, Медея, когда она перестала дышать, я почувствовала невероятное облегчение. Выносить это дольше было невозможно.
– Да, я могу себе это представить, — отвечала с опущенной головой Медея. — И ты все сделала правильно. Я не смогла бы помочь ей лучше.
– Говоришь, не смогла бы? — удивилась Квирила. — Но ведь ты ее почти вылечила. Что ты сделала с ней?
– Я надеюсь, Дали позволит, чтобы когда-нибудь эта тайна была тебе открыта. Она, эта тайна, — не моя.
– Ты говоришь загадками, Медея. Так все-таки, было что-то или нет?
– Было, Квирила, было. Но, прошу, не требуй от меня большего.
– Я просто подумала, что мы все могли бы этим пользоваться...
– Нет, это неправильный путь. Оттого она и умерла.
– Но тогда предостереги. Расскажи, чего делать не следует.
– Я же говорю: это не моя тайна. Я совершила ошибку, понимаешь? — Медея посмотрела Квириле в глаза. — И если ты будешь прилежной ученицей, какой и была до сих пор, то рано или поздно поймешь, в чем она.
– Как скажешь, Медея...

Квирила встала со стула, прибрала у печи, где перед разговором с учительницей настаивала для себя корневища пиона. В последнее время она стала плохо спать. Еще теплый настой она перелила в отдельный сосуд и собралась уходить. Уже смеркалось.

– Ты поедешь со мной в город? — спросила она Медею.
– Нет, останусь ночевать здесь, — ответила та. — И лодку можешь мне не пригонять. Я никуда не пойду.

«Беспросветные дни и ночи в лечебнице и десять тысяч Пепл,» — такое наказание предложил Пастырь для своей лучшей ученицы за неправомерное использование тайного зелья. Но Медея была из тех людей, которые наказывают себя сами сильнее любых судей. Она решила не покидать лечебницы до тех пор, пока не искупит свою вину. Единственное, что она еще хотела сделать на большой земле до вступления наказания в действие, — это повидать Санигу. Когда с рассветом прибыли ее ученицы, она воспользовалась лодкой и отправилась в город к матери Пеплы. Медея вовсе не отягощала ее разговорами о недавно умершей дочке, а просто, молча и с улыбкой, помогала ей с домашними делами. От Саниги Медея заскочила в царский дворец, где переоделась в белое платье, в котором когда-то покинула Зибу. Платье заметно пожелтело от времени и было тесновато в груди, но на то оно и наказание, чтобы испытывать неудобство. Ээт, уже и так расстроенный тем, что дочь не ночевала дома, уговаривал ее остаться. Но в ответ она попросила передавать ей через учениц в лечебницу только хлеб и молоко.

Медея усердно работала в лечебнице, наставляла юных подруг и начинала мало-помалу претворять в жизнь свою задумку. Вместе с ученицами она очистила от поросли и вскопала небольшой кусок земли. Затем, принесла из лесу аккуратно, с корнями извлеченные из почвы кустики мяты и тимьяна, пересадила их и начала за ними ухаживать.

Медея попросила отца не беспокоить ее в лечебнице, и в целом это пожелание выполнялось. Единственным человеком, который не переставал ее тревожить, был начальник стражи мизасульбий Дацубис. Под предлогом жалоб на боль то в мочке уха, то в мизинце левой ноги, то где-то в правой части поясницы он приходил в лечебницу и пока дочь Ээта осматривала его и готовила на всякий случай лекарство от несуществующей болезни, он слово-заслово пытался выпытать у нее что-либо... нет, вовсе не о Пепле, а о чудесных огненных шарах Кирки. Как мизасульбийский военачальник он не мог не знать о том, что в зибинской школе передают из поколения в поколение тайну могущественных зелий. Но всякий раз, когда дело доходило до из применения, военачальников из Сети отстраняли от руководства, и за дело брались Пастырь с учениками. Воинам тоже запрещалось разглашать все увиденное, услышанное и испытанное на себе. Нарушителей Пастырь как глава племени не жестоко, но неотвратимо наказывал. Все же, Дацубису, как человеку военному, наличие у него под носом оружия такой разрушительной силы и одновременно отсутствие доступа к нему, не давало покоя. Применять его он вроде бы и не собирался, но и сдержать своего ремесленного интереса не мог. От Медеи, разумеется, мизасульбий ничего не добился.

Ясон посещал теперь свою невесту уже не тайно, а вполне открыто на правах жениха. От общения с ним Медея не отказывалась, но стала с ним сдержанной: поцелуев, не говоря уже о прочих вольностях любви, она не допускала. Тем не менее, именно ему одному, единственному за исключением учителя, она рассказала истинную историю с Пеплой и всю подоплеку наказания, которое сама на себя наложила: Ясон узнал и о тайных зельях, и о том, как одно из них стало причиной мнимого выздоровления девочки. Он не верил до конца в серьезность ее слов, как, впрочем, и в рассказы о ее сестре, огнеметательнице Кирке, но на всякий случай решил для себя внять просьбе Медеи и хранить услышанное в тайне.

Геракл, которому Орфей был несказанно рад возвратить свой начальнический пост, держал совет с Ээтом. Решено было дожидаться искупления медеиной вины по крайней в течение двух месяцев после летнего солнцестояния. Это позволяло аргонавтам благополучно вернуться домой до осенних северных ветров. Обеим сторонам хотелось скрепить союз племен браком.

– Медея! — слышала будто сквозь сон дочь Ээта тоненький девичий голос. — Медея!

Постепенно к голосу прибавилось и видимое обличье. Перед глазами у нее порхала бабочка. Медея уже видела ее, совсем недавно, буквально только что. Сама она будто бы лежала на цветущем лугу. Ветер колыхал над ней колокольчики и лилии, и эта бабочка с голубыми волнистыми крыльями летала кругом от цветка к цветку, а теперь почему-то решила заговорить с ней. Присмотревшись, она увидела, что это вовсе не бабочка, а скорее человечек на таких же, как у бабочек, хрупких, но удивительно красивых крыльях. Две малюсенькие ручки, две ножки, туловище и головка с лицом малыша, коротко стриженные волосы, даже одежда — голубое платье и золотая, блестящая на солнце диадема — все было у этой бабочки вполне как у людей. Присмотревшись еще пристальнее Медея заметила черты лица: это была девочка, совсем малышка с пухлыми розовыми щечками, узкими губками, как у Пеплы и такими же, как у нее, темно-синими глазами. Врачевательница вдруг вздрогнула: носик девочки — на нем была большая черная, засохшая болячка. Такая появлялась у Пеплы на носу дважды за ее короткую жизнь вслед за пузырьком.

– Пепла, неужели это ты? — приподнимаясь, спросила у бабочки Медея. Бабочка вспорхнула выше.
– Ну конечно же я, Медея! — ответил тот же тоненький голосок. На лице девочки была улыбка. Когда Пепла была жива, ее очень редко видели улыбающейся. Дочь

Ээта раскрыла перед собой ладонь, и бабочка в нее опустилась и сложила за спиной волнистые крылья.

– Так вот какой ты стала, милая моя Пепла! Но болезнь тебя все-таки не отпускает...
– Ты имеешь в виду это? — девочка показала на свой пораненный носик.
– Ну да...
– Так это не болезнь, — рассмеялась Пепла. Она потерла носик ладошкой, и болячка исчезла. — Это просто, чтобы ты сразу меня узнала.
– Пепла, ты прости меня..., — принялась было оправдываться дочь Ээта, но Пепла перебила ее:
– Не надо ни в чем извиняться. Давай лучше я все по порядку расскажу: поскольку ты оказалась девочкой... ну... не очень послушной, меня попросили присматривать за тобой...
– Присматривать? Попросили? Но кто?
– Та, кто одарила тебя даром врачевания, — таинственно сказала Пепла.
– Неужто Дали?
– Она самая.
– Тогда продолжай.
– Я буду время от времени приходить к тебе, если ты не возражаешь... тогда, когда буду видеть, что нужна тебе...
– Это значит, сейчас ты считаешь, что нужна мне?
– Конечно нужна... Я вижу, как ты напрасно страдаешь...
– Напрасно? Разве я не несу заслуженное наказание?
– Медея, ведь ты из тех, кто предпочитает дело унылому покою...
– Разве я мало делаю?
– Не мало, но радость совсем пропала из твоей жизни.
– Это правда.
– А вину свою тебе следовало бы искупать с радостью!
– Но какое же это тогда наказание?
– А почему это должно быть обязательно наказанием? Ведь для тебя главное — это труд, а труд еще как может быть в радость!
– Но Пепла, я ведь делаю очень не мало, ты только что это признала сама!
– И тем не менее, тебе правильнее было бы сейчас заняться другим...
– Чем же?
– Ну как? Вот смотри: я умерла, то есть перестала жить среди вас, людей, так?
– Так.
– Разве не твой долг исправить это, позаботиться о том, чтобы вместо меня среди вас жил кто-то другой?
– Это было бы справедливо. Только как мне это сделать?
– Ну это ты взрослая, тебе виднее, — с детской хитрецой в глазах захихикала Пепла. — Боюсь, мне не узнать этого уже никогда.
– Прости..., — задумалась Медея и потом вдруг снова подняла голову и посмотрела в светящиеся пеплины глаза. — Так что же, мне можно уехать с Ясоном?
– Ну, если для этого нужно уехать с ним, то да!

От захлестнувшего ее восторга Пепла широко раскрыла глазки и вспорхнула с ладони.

– Ты не шутишь и не играешь со мной?
– Медея, какие могут быть шутки?
– И ты не оставишь меня даже если я уеду?
– Нет, я же сказала: буду приходить, время от времени...

Крылья уносили Пеплу дальше и дальше. Она стала опять похожа на бабочку и запорхала от цветка к цветку.

– Пепла, прости меня! — крикнула ей вслед Медея.
– Да, брось ты! Главное — живи и радуйся. Увидимся с тобой! Быть может, скоро.
– Счастливо! — еще раз напоследок крикнула врачевательница. Голос девочки тихим эхом звучал у нее в голове. Она открыла глаза в лечебнице, в той комнате, где когда-то висела пеплина люлька, и поправила подушку себе под спину, чтобы сесть.

Как же много изменилось для нее за прошедший после возвращения из Зибы месяц! Тогда, словно несомая горным потоком, она готова была излиться в море — немедленно взойти на корабль аргонавтов и легко, безо всяких сомнений покинуть родные берега. Теперь она будто бы укоренилась еще сильнее, чем прежде на этом облюбованном ею когда-то островке, совсем как травы, которые она пересадила сюда из леса. Тут было все под рукою. Тут ни о чем не надо было заботиться: даже пропитание приходило к ней само по себе.

И все было бы хорошо, если бы не воспоминание о Ясоне, о его поцелуях и объятиях. Оно будто бы пробуждало внутри Медеи какого-то маленького, но хитрого и изворотливого зверька. Пока он был еще маленьким, и она могла его когда обмануть, а когда задобрить и убаюкать, но если — казалось ей — отпустить его на волю, из детеныша он станет взрослым ненасытным зверем. Рано или поздно он разорвет скрепы в основаниях ее жизни, и хрупкие сосуды воли и терпения, которые она тщательно, в течение многих лет наполняла ежедневным трудом, разобьются, не выдержав удара. Ей бы зелье, которым когда-то напоили Нагаза и Артибия, зелье, сохраняющее зверю его природную игривость и дарящее разум и ответственность человека. Но такого в Зибе не придумали даже для овец, чего уж было говорить о неведомом зверьке любви, пробуждавшемся внутри Медеи. Укротить и приручить его могла только она сама.

«И чего я испугалась? Я видела людей без рук и без ног, извивающихся от боли. В конце концов, эту несчастную девочку. Даже это не лишило меня самообладания. И это именно она меня подталкивает теперь к тому, чтобы уплыть. Неужели я не смогу совладать со своей любовью?» — думала про себя дочь Ээта. Она вспомнила предостережение Аталанты тогда, на горячем источнике у Старой крепости. «Но ведь я не хочу отказаться от самой себя так, как это сделала ты,» — возражала Медея невидимому собеседнику в лице охотницы.

Еще она вспомнила, что с того времени, как начала отбывать свое наказание, ни разу не пользовалась никакими притираниями для лица. В Зибе их знали огромное множество, и именно с них начинали обучение девочек: ведь красивое и здоровое лицо — забота любой юной особы. Так на понятном примере им показывали действенность навыков, которые им предстоит приобрести, не обрушивая сразу на неокрепшие девичьи души бремя тяжелых недугов. Так же поступила Медея и со своими ученицами. Небольшие порции этих снадобий она даже отдала девочкам домой, чтобы не только они сами, но и их домашние — бабушки, матери, сестры — испробовали их на себе и убедились в том, что Медея привезла из Зибы по-настоящему полезные секреты. Лечебница ведь тогда только-только открывалась.
Вспомнив о притираниях, Медея встала и побежала к умывальнику у печи, чтобы посмотреться в зеркало, но было еще недостаточно светло. Тут послышался плеск весел, а затем легкие шаги по ступенькам. Когда отворилась дверь, дочь Ээта повесила зеркало на крючок и качнула его пальцем.

– Доброе утро, Квирила, — поприветствовала она бодро прискакавшую к печи ученицу. — Что-то ты сегодня рано. Ты ведь вроде бы справилась с бессоницей.
– Здравствуй, Медея, — ответила Квирила, в спешке раздувая угли. Было уже достаточно тепло, чтобы не топить ночью. — Все-таки, тебе надо уехать.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что мысленно ты уже не с нами. Вчера мы договорились наутро сделать на несколько дней вперед настоя женских кудрей.
– А где была я? Может быть поливала лесные травы?
– Да нет. Как сейчас помню, перебирала вот здесь какие-то коренья и наверняка слышала. Но ты давно моешь голову одной водой. Потому, может, и пропустила мимо ушей.

В самом деле, и про это средство из особого папоротника, к которому с удовольствием прибегали все девушки, Медея напрочь забыла.

– Скажи мне, Квирила, — спросила она, — только честно. Как я выгляжу?

Квирила бросила на учительницу беглый взгляд.

– Ты уставшая, — ответила девушка, продолжая заниматься печкой. — Очень уставшая. Тебе бы отдохнуть, покушать хорошо, погулять, поваляться на лугу. Знаешь, даже когда Пепла была у нас, ты хоть и не спала ночами, но выглядела намного лучше.
– Эх, Квирила-Квирила... Представь, я только что лежала на лугу.
– И что?
– Я видела Пеплу во сне... Она тоже считает, что мне надо уехать.
– Вот ведь: и после смерти тебе покоя не дает!

«Да ну тебя!» — с обидой сказала в сердцах Медея. Она отвернулась от занятой у печи Квирилы и стала осматривать развешенные на стене запасы сушенных трав.

– Эй, ты что обиделась? — спросила ученица. Она бросила заниматься «кудрями» и подошла к Медее.
– Смотри, — указала дочь Ээта на стену, — анемон заканчивается. На луга в низинах мы уже опоздали. Прийдется отправиться в горы.
– А что, анемон твоему Ясону нужен? — захихикала Квирила. Эта шутка тоже пришлась Медее не по нраву. Из анемона готовили отвар, помимо прочего помогающий при мужской слабости.
– Я надеюсь, Квирила, будет правильно, если я отнесу это на счет твоей юности. Ты ведь не завидуешь мне?
– Прости, — поникла головой еще маленькая ростом ученица. — Вернувшись из гор, ты стала такой... загадочной что ли. Мы не узнаем тебя, Медея.
– Я сама себя не узнаю. Но разве это повод для зависти?
– Мы слышали, что этот твой Ясон — заморский царь, что ты бросаешь нас ради его царства.
– Вот, глупые! — Медея обняла и прижала к себе будто свернувшуюся в комочек Квирилу. — Я ведь и тут дочь царя!
– Да, но тут ты с нами, а там...
– А там, во-первых, Ясон еще не царь и неизвестно вообще, будет ли им когда-нибудь. Во-вторых, мы с ним уже все обговорили: сначала я рожу ему детей, а потом он поможет мне построить лечебницу в его стране. У меня будут такие же девочки, такие же ученицы, как вы, Квирила.
– Ну а как же мы?
– На счет вас я позаботилась. Тебя Пастырь готов принять в ученицы. Поучишься...
– Что, правда?! — перебила на радостях Квирила учительницу и, будто освобождаясь от объятий, подняла голову и посмотрела ей в глаза.
– Конечно, правда! Поучишься в Зибе год-другой, вернешься и будешь вместо меня.
– Погоди, а как же девочки? С кем останутся они на время моей учебы?
– Об этом я забыла, — замялась Медея, — но мудрый Пастырь обязательно что-нибудь придумает. Пришлет кого-нибудь на время твоего отсутствия.
– Ну хорошо, если так. Спасибо тебе! — счастливая Квирила обняла учительницу и прошептала: — И за анемонами мы тоже сходим.
– Ну вот и славно! — ответила Медея. — У тебя, кажется, вода кипит.

На печке и вправду уже какое-то время гремел накрытый крышкой кипящий котелок. В лечебнице стало жарко и влажно. Квирила открыла ставни. Наполнивший помещение утренний свет позволил дочери Ээта наконец-то воспользоваться зеркалом.

– Да, и лицо какое-то все как в красных пятнах, и волосы жесткие, — говорила она, глядя на себя и выпуская длинные по грудь светлые пряди испод шапочки. — Как ты думаешь, почему Ясон ничего мне не сказал?
– Тут уж, Медея, я тебе не советчица. Кто знает, что у этих мужчин на уме? Да еще и у чужеземцев.
– А я знаю. На самом деле есть только две возможности. Первая — это что ему вообще наплевать на меня.
– А вторая?
– Вторая — его намерения настолько благородны, что ему все равно как я выгляжу. Прихорошиться-то всегда можно. Черноту в душе выбелить куда труднее. Понимаешь?
– Примерно. Ну и как проверить?
– Как проверить, не знаю, но сделаю вот что, — сказала Медея, напряженно глядя через окно, а потом посмотрела на Квирилу и с хитрецой улыбнулась. — Я прихорошусь сегодня. Натру лицо, как обычно, помою волосы вот этим... Поделитесь со мной?
– Что за вопрос, Медея? Конечно!
– Вот... И такой встречу его...
– Платье другое одень...
– Думаешь?
– Да. Уверена. Оно тебе не в пору. Видно, что ты руку еле поднимаешь. Да и вообще...
– Вообще да, я знаю. Поменяю, хорошо. Прийдется домой съездить, но это уже ближе к вечеру. Ну и теперь так я думаю: если Ясон заметит перемену во мне, значит я действительно ему нужна, если нет, значит он думает только о том, как бы с моей помощью сделаться царем. И да поможет мне Дали не ошибиться!

Ясон искренне любил Медею, и потому правильно понял поданный ею знак. Начались приготовления к свадьбе. Времени было крайне мало, всего месяц, а вестнику требовалась неделя, чтобы попасть в Зибу и оповестить Пастыря. Медея продолжала пока работать в лечебнице, хотя иногда то она, то ее ученицы, отлучались на примерку праздничных платьев. Все платья шились за счет казны Ээта. Он хотел праздника не только для дочери, но и для девушек, которые были к ней так привязаны и теперь лишались ее поддержки.

На аргонавтов легло бремя устройства брачного чертога. Размышляли где-то с полдня. Арг говорил, что при наличии слаженной команды ему не составило бы труда выстроить и украсить комнату на высоких сваях в недельный срок, но все-таки возобладало мнение Геракла и Иолая, предлагавших местом для брачной ночи молодых сделать Арго. Действительно, только при удачном раскладе Ясону и Медее выпадал месяц жизни на корабле, и было бы справедливо предоставить его в их распоряжение в ночь после свадьбы. Тут, конечно, возникало одно препятствие: Арго был живым существом, и к исполнению такой необычной для корабля миссии его следовало подготовить.

Взял на себя эту задачу мастер Арг. Однажды поздним вечером, когда уже все спали, он отправился к своему втащенному на берег детищу. Хотя мастер и сильно возражал против этого, вместе с ним увязался еще и Орфей. Кифаред говорил, что у него есть какие-то «музыкальные соображения». Ночь была душной. Воздух полнился влагой, и повсюду стрекотали цикады. Подойдя к кораблю, Арг погладил просмоленные доски над глазом и позвал:

– Арго-о!

В ответ послышалось еле слышное шевеление досок. По голосу корабль узнал мастера.

– Арго, только, пожалуйста, тихо, — повторил мастер.
– Кто с тобой?
– Это Орфей.
– Не иначе, у нас на пути выросли новые Симплегады, — проскрипел Арго. — Кроме этого случая ко мне никогда не приходили ночью.
– Нет, вовсе нет. Но правда в том, что от тебя снова требуется нечто не совсем обычное.
– Что же на этот раз?
– Понимаешь, у нас приближается радостное событие: Ясон женится на дочери царя Колхиды Медее. Они хотят быть всю жизнь вместе.
– Это замечательно. Я искренне рад за Ясона, но как же я могу помочь ему?
– Понимаешь, у нас, у людей так принято, что те, кто хотят пожениться должны провести вместе ночь. Только после этого они считаются мужем и женой. Я не сказал бы, что это обычное дело для кораблей, — принимать у себя на борту новобрачных, — но по крайней мере один такой случай я знаю. Помнишь Электриона и Анаксо, которые разговаривали с тобой в Иолке?
– Конечно, как не помнить? — обрадовался Арго. — Они оба очень много для меня сделали.
– Ну вот. По словам Иолая, их сына, они тоже свою первую ночь провели на корабле.
– Право, мастер, — недоумевало детище Арга, — я не понимаю, зачем вы пришли ко мне. Можно подумать, никто и никогда не ночевал у меня на борту.
– Не знаю, сможешь ли ты понять, Арго, — пытался объяснить сын Арестора, — но это особенная ночь...
– Значит Ясон и Медея будут не просто спать?
– Арго, в эту ночь, — вступил в разговор кифаред, — сливаются души любящих. То, как это происходит, является их тайной. Никому не позволено знать об этом. Но ты наделен собственным слухом и разумением, поэтому мы просим тебя: лучше всего в эту ночь постарайся уснуть. Я попытаюсь воздействовать на духов Фасиса музыкой, чтобы они укачивали тебя. Если же несмотря ни на что, уснуть тебе не удастся, просим тебя: обо всем, что ты услышишь в эту ночь, — ни слова, никому.
– Обещаю! — ответил Арго и, сдерживая себя, дабы не заскрипеть от радости слишком громко, добавил: — Я правильно понял, что меня наконец-то спустят на воду?
– Ну конечно! — ответил Орфей.
– А кто будет мной управлять? Ведь Ясон с Медеей должны быть совершенно одни.
– На этот счет не волнуйся, — заверил Арго мастер. — Я обо всем позабочусь.
– Ну, тогда могу быть и в самом деле спокоен. А когда это будет?
– Недели через две, не раньше.
– Так долго? Ну ничего, я подожду. Буду считать дни!
– Ну все, Арго, спи! — попрощался мастер, потрепав доски над глазом. — Прости, что потревожили тебя. Мне в очередной раз жаль, что не могу пожать тебе руку.
– Счастливо вам, друзья! — попрощался Арго.

Арг и кифаред ненадолго задержались у палаток.

– Хорошо, что ты пошел со мной, — сказал мастер, — а то я бы совсем не знал, как ему растолковать.
– Видишь ли, Арг, — вразумлял друга Орфей, — что люди, что корабли составлены из двух частей: из души и тела. Но тела у нас слишком уж непохожи, поэтому если сосредотачиваться на теле, подобных вещей, конечно, не объяснить. А души наши, напротив, очень похожи. От того он и сразу меня понял.
– Как бы там ни было, благодарю тебя, кифаред. Спокойной тебе ночи.
– Не стоит благодарности, Арг. Ты... пользуйся тем, что пока мы все вместе, обращайся, если нужно. А то ведь скоро поплывем назад и разбредемся по своим углам. Я, кстати, очень рад, что познакомился с тобой. Ты мастер, которому нет равных. Ну, давай, друг, до завтра.

Пастырь, а вслед за ним и вся Зиба, был крайне озабочен нападением тавров на Колхиду под руководством его бывшей ученицы Кирки. Оно угрожало не столько впрямую царству Ээта, сколько вековому авторитету мизасульбийского учения. Сбывались худшие опасения Пастыря: выводить тайное знание за пределы племени оказалось крайне опасно. Еще когда в Зибу пришел второй вестник из Колхиды с радостной новостью об отражении нападения Орфеем, уже тогда Пастырь порывался отправиться на равнину, дабы серьезно разобраться в ситуации, но предпочел для начала отправить к Ээту своего человека. Когда же он получил приглашение на свадьбу Медеи, вопрос о том, ехать или не ехать для него не стоял. Представлялся подходящий случай совместить приятное с полезным: порадоваться за молодых и узнать побольше о таврийско-колхских делах.

Прибыв в колхидскую столицу за два дня до свадьбы, Пастырь попросил Ээта о разговоре вместе с аргонавтами и Медеей. Царь Колхиды выбрал для этого собрания в своем дворце так называемый секретный зал. Там велись наиболее тайные переговоры и обсуждения. Зал располагался в самой середине дворца. Мимо хорошо охранявшейся царской спальни к нему вел один единственный проход, вливавшийся в круглый коридор, который в свою очередь опоясывал толстенную стену потаенного зала. Внутри можно было разговаривать на повышенных тонах, не опасаясь, что кто-то посторонний услышит. Дым от факелов выходил по длинным стоякам прямо на крышу. Дверь тоже была спрятана. Внутреннее убранство зала не отличалось роскошью. Посередине комнаты на невысоком каменном основании была набрана круглая столешница из тонко обработанных одинаковых по размеру пластин разных, отличавшихся по цвету древесных пород. Вокруг стола стояли кресла, в которых можно было и сидеть, и полулежать.

Именно в этом зале вечером перед торжественным днем, когда приготовления были завершены, собрались с колхидской стороны Ээт, Медея и Дацубис, со стороны племени мизасульбиев Пастырь и его вероятный преемник Упороса, со стороны аргонавтов Геракл, Орфей и Ясон.

– Прежде, чем мы станем обсуждать сложившееся положение, друзья, — начал Пастырь, — я хотел бы еще раз, из ваших уст, Ээт и Дацубис, услышать о том, что здесь произошло. Мы с Упоросой здесь не присутствовали, Геракл с товарищами и Медея находились в пути — повторение будет не лишним. Прежде всего, скажите мне, правда ли, что во главе нашествия тавров была Кирка?
– В этом нет сомнения, Пастырь, — ответил царь. — Ее видела масса людей. Ни один не засомневался.
– Но внешнее сходство могла использовать и самозванка.
– Я понимаю, Пастырь, тебе нелегко признать, что твоя ученица оказалась способной на такое. Но, поверь, и мне не легче. Тебе она всего лишь ученица, которых через твою школу проходят десятки, а может и сотни. А мне Кирка дочь, а дочерей у меня всего две, понимаешь?
– Так это она или нет? — добивался подтверждения Пастырь.
– Да она! — негодовал Ээт. — Она говорила на одном языке с Орфеем. Это могут только твои ученики. Да и потом... я этого не хотел, но уступил просьбам Медеи, послал ей приглашение на свадьбу сестры. Посланник мой очень боялся плыть в Тавриду, но я выплатил ему вперед много золота. Он был радушно принят, получил заверения в том, что царица тавров обязательно разделит радость с младшей сестрой. Но Кирка не приехала и скорее всего уже не приедет.
– Ладно, Ээт, прости, но мне в самом деле важно знать наверняка. Будем исходить из того, что это была она... Хотя я бы на твоем месте проверил бы еще как-нибудь...
– Проверено. Надежней некуда.
– Хорошо. Тогда скажите мне, и ты, Орфей, тоже. Правда ли, что она метала огненные шары?

Все посмотрели на кифареда, героя того противостояния. Шары Кирки летели тогда главным образом в него.

– Мммм, — замешкался Орфей, не ожидавший повышенного к себе внимания, — сомнений тут тоже быть не может. Они летели прямо в меня и в Арго. И только звук моей кифары чудесным образом отражал их.
– О твоей кифаре мы поговорим еще, а пока расскажи мне, как она делала эти шары.
– В руке у нее был сосуд. Она наклоняла его, будто выливая жидкость. Жидкость возгоралась на воздухе и, принимая форму шара, зависала.
– Что это такое, эти шары? Почему ты о них спрашиваешь? — спросил вдруг Ээт. — Делать их учат у вас в Зибе?
– Да, этому учат у нас, но не всех, — ответил Пастырь и, наткнувшись на недоверчивый взгляд соплеменника Дацубиса, продолжил: — Позволь мне не выдавать наших секретов.
– Твое право, учитель.
– Теперь прошу обратить ваше внимание, друзья, на очень верно выбранный момент нападения.
– Что ты имеешь в виду?
– Вот что. Вынужден, опять же, без подробностей выдать вам одну нашу тайну: единственным человеком, который мог бы противостоять Кирке, была Медея. Об оказавшемся для нас всех спасительным даре Орфея я, разумеется, ничего не знал, а Кирка, стало быть, и подавно. Это указывает на то, друзья, что нападение было осуществлено по сигналу из Колхиды. Вопрос только в том, кто подал этот сигнал.

Все собравшиеся стали переглядываться, пытаясь отыскать заговорщика в своем кругу.

– Я бы сразу отсек гостей, — продолжил Пастырь. — Это кто-то свой, хорошо осведомленный о придворных делах. Найти его или ее будет твоей первейшей задачей, Ээт.
– Нет, но почему обязательно осведомленный о придворных делах? — спросил молчавший до сих пор Дацубис. — Медею многие знают. Ушла она с аргонавтами тоже не скрываясь. Да и потом, как мы сумеем кого-то найти? У нас не было дозоров вдоль моря. Даже если кто-то сел в лодку и отплыл, видеть это не могла ни единая душа.
– Но тогда лодку надо довезти до побережья. Там ведь никто не живет, — возражал Пастырь. — Либо еще проще: передать сведения на север в Дади, где торгуют солью тавры.
– Но почему в Дади сведения обязательно должны были прийти из Колхиды? Медею знают ведь и в горах многие. Разве не мог донести кто-нибудь, увидевший ее на дороге в Сети?
– Это почти исключено, Дацубис. Если нужно проследить за Медеей, то лучше, чем в Колхиде этого не сделать нигде. Она ведь могла еще в течение многих лет так и не отправиться в Зибу,... если бы не аргонавты, чье прибытие тоже предсказать было невозможно. Но вместо Зибы она могла отлучиться куда-то еще. Кроме того, нужно было не просто увидеть Медею, а точно знать, куда она отправляется и примерно на какой срок. Так что, Дацубис, я настаиваю на том, что злоумышленник где-то рядом.
– Хорошо, Пастырь, — снова вступил в разговор Ээт, — твои соображения нам понятны. Мы приложим все усилия к тому, чтобы найти этого человека. Но, хочу напомнить, что земля Дади управляется совместно вами и нами. Так что рассчитываем и на твою помощь.
– Разумеется. Мои люди в Дади уже осведомлены. Теперь вот что, друзья. Поскольку и Медея, и Орфей покидают Колхиду, вы остаетесь без защиты против новых нашествий Кирки. Поэтому я привез с собой Упоросу. Он заменит в лечебнице Медею на то время, пока Квирила будет проходить обучение у меня. Если боги будут к нам благосклонны, через два-три года она вернется на берег Фасиса и станет такой же хозяйкой лечебницы, какой была Медея.

Пастырь подмигнул дочери Ээта. Она улыбнулась ему в ответ.

– И еще. Надо подумать о будущем. Надо приберечь зибинское знание в Колхиде. Ээт, как насчет того, чтобы Квирилу впоследствии выдать за твоего сына Апсирта?
– Учитель, — решила ответить за отца Медея, — когда мы открывали лечебницу, мы условились, что девушки вольны сами выбирать будущих мужей или оставаться незамужними и, больше того, отец поклялся защищать эту их свободу если, к примеру, родители решат на нее покуситься.
– Это правильно, — согласился Пастырь. — Я тоже против того, чтобы в таких вопросах за родителями или за кем-то еще кроме самой девушки было решающее слово. Но можно ведь объяснить, заинтересовать, ненавязчиво обратить внимание.
– Я бы предложил оставить этот вопрос пока в стороне, — сказал Ээт. — Думаю, мы все согласимся в том, что Квириле пока надо учиться. Я готов поддержать ее деньгами. Она из совсем небогатой семьи. Да и Апсирт еще ребенок. Ему надо подрасти, возмужать, тогда можно и о выборе супруги поговорить.
– Но я все-таки просил бы тебя не выбрасывать этого совсем из головы, — настаивал Пастырь. — Теперь давайте поговорим о ваших землях, Геракл. Я надеюсь, вы благополучно возвратитесь к родным берегам. Тогда у вас будет сразу два защитника, способных противостоять силе зибинских тайных зелий. Достаточно ли этого для защиты вашей страны? Я совсем не знаком с нею.
– Наше море отделяет от вашего узкий пролив, — отвечал предводитель аргонавтов. — Хорошо бы нам иметь такого человека на проливе. Орфей живет от пролива сравнительно далеко. Медея будет жить еще дальше.
– Тогда по возвращении берусь разузнать, не желает ли кто из учеников вслед за Медеей повидать дальние страны. Орфей, как обстоит дело с твоей кифарой? Обучаешь ли ты тем чудесным звукам, что способны противостоять огню?

Орфей снова не ожидал, что с ним заговорят.

– Э-ээто было для меня самого совершенной новостью! — ответил он. — Нет, в том святилище, где я когда-то работал, учили, например, что звуками можно унять бурю. Вместе с тамошними жрецами я сам создал для этого музыку, но она не всегда помогала. Это и мои друзья могут подтвердить. А то, что произошло в то утро, когда на Колхиду напала Кирка, я вообще объяснить не могу. Пальцы сами ударяли по нужным струнам. Я даже не уверен, что сейчас сумею эти звуки повторить.
– Тем не менее, Орфей, было бы очень важно для всех нас, если бы ты сумел по новой воспроизвести их. Если ты не возражаешь, я пришлю к тебе двух-трех учеников где-нибудь через год.
– Я, учитель, собирался открывать школу по возвращении, но для обычной, музыкальной игры на кифаре. Ни о чем таком, что можно было бы использовать для защиты или для воздействия на стихии, я не помышлял.
– Что ж, я попросил бы тебя подумать об этом. Ты можешь поступить так же, как и мы поступаем у себя в школе: большинство обучать обычной игре, а избранных, кому больше всего доверяешь, — твоим тайным приемам.

Орфей смотрел на Пастыря с благоговением, от которого потерял дар речи. Он тихо кивнул в знак согласия. Пастырь сделал в ответ то же самое. Он сдержанно, но удовлетворенно улыбнулся своим бородатым и смуглым лицом. Так улыбается наставляющий сына отец, когда понимает, что наставление не просто прослушано, а проникло в самые потаенные уголки души.

– Следующий вопрос, — продолжал глава мизасульбийского племени. — Он тебя, Ээт, наверное волнует не меньше, чем меня: сообщение с вашей страной, Геракл.
– Мы уже говорили об этом с тобой, Ээт, — отвечал сын Амфитриона. — Мы готовы предоставить ваше распоряжение корабли, такие же, как наш Арго, готовы обучать кормчих, гребцов и даже строителей. Твой собственный флот будет служить надежной защите вашего побережья.
– Ну я рад, что вы сами, без меня об этом договорились. Наконец, последнее, друзья. Тебе, Медея, не будет лишним напомнить: ты — обладательница великой силы, и прежде, чем прибегать к ней, тебе надо всякий раз очень серьезно думать. Для этого должны быть веские основания. Решение принимаешь ты сама. Скидок на уговоры и давление со стороны не будет. А вы, Ясон, Геракл, Орфей с уважением относитесь к дару Медеи и не расточайте его понапрасну. Я ничего не знаю о природе твоего дарования, о кифаред, но что-то подсказывает мне, что она близка к природе наших зибинских зелий.
– Могу я попросить всех присутствующих кое-о-чем? — скромно спросила Медея.
– Конечно, — ответил Пастырь, — смелее!
– Если кому-либо из вас случится сразиться с Киркой и взять ее живой, я прошу вас, не убивайте ее до тех пор, пока я не поговорю с нею. Все-таки я ее сестра, и, быть может, смогу убедить ее отказаться от избранного пути.
– Я думаю, мы все должны запомнить эту просьбу и при случае исполнить ее. Если никто не желает ничего больше сказать, я хотел бы, разумеется, при отсутствии возражений с твоей стороны, Ээт, и с твоей, Ясон, остаться здесь ненадолго наедине с Медеей. Будьте добры, подождите нас за дверью.

Никто не возражал. Ээт последним закрыл дверь в секретный зал. Пастырь, на общем сборе расположившийся через два кресла от Медеи, переместился теперь на противоположную от нее сторону стола. Он сел на самый край мягкого сиденья, поставил локоть на коленку и оперся подбородком на ладонь. Его ученица поникла головой и изредка исподлобья посматривала на учителя. Она понимала, что речь пойдет снова о ее преступлении.

– Бог мизасульбийского племени, прикованный к подземной горе, дал мне ответ, — сказал Пастырь.
– На что? — пробурчала тихо и невнятно Медея.
– О наказании за использование тайных зелий не по назначению.
– Значит меня ждет наказание еще и от бога?
– Нет. Тебя он простил, потому что твои намерения были добрыми, но впредь просил все же быть аккуратнее.
– А Кирка? Она умрет?
– Тоже нет. Наш бог милостив к человеку, но бережлив в отношении своего дара. Ни один из учеников Кирки больше не овладеет тайным зибинским знанием, хотя она сама сохранит его до конца своих дней.
– Выходит, она в своем роде бесплодна? Ведь это, — Медея посмотрела в лицо учителю, — то, с чем пришел однажды в Зибу ты, с желанием побороть бесплодие.
– Да ты права. Тут много сходства с бесплодием женщин: иметь возможность наслаждаться любовью, но не суметь дать начало новой жизни, — только негодный человек будет этому рад. Видишь, как получилось: с этим злом я боролся как бы на одном фланге, а оно вылезло совсем на другом. Умоляю тебя, Медея, милая моя. Будь осторожной. Ты ведь знаешь, не мне тебе это объяснять: в Зибе мы открыли нечто важное не только для самой Зибы, а для всех людей, где бы они ни жили. Будет обидно, если нити нашего учения будут потеряны на наших глазах, после того, как их сохранили многие поколения наших предков. Я, Медея, возлагаю на тебя большие надежды. Прошу, не подведи.
– Буду стараться, учитель. Изо всех сил, — сказала дочь Ээта, снова виновато понурив голову.
– Ну все, пойдем, нас ждут, — Пастырь встал, заканчивая беседу. — Разумеется, о разговоре никому ни слова.
– Само собой, — безрадостным голосом ответила Медея. Она очень болела душой за сестру. Впрочем, с другой стороны она хорошо понимала, что та сама и очень давно обрубила все мосты, по которым к ней могла бы прийти помощь, а теперь довершила все дело коварным, расчетливым нападением на царство отца и неприездом на ее свадьбу.

Однако же, праздник ничто не должно было омрачать. Сильнее всех об этом заботился Орфей. С того дня, как Медея решила окончить назначенное самой себе наказание, кифаред стал готовить для новобрачных свадебные песни. Дело шло поначалу из рук вон плохо, он был сам на себя не похож, злился без причины на всех, и даже на Арго. Но однажды через Ясона до него дошли слухи о завистнических настроениях среди учениц Медеи. Несмотря на все разъяснения Квириле и другим девушкам, дочь Ээта не могла убедить их, что не меняет скромную жизнь врачевательницы на роскошь заморского двора.

Для кифареда это стало вызовом. Он не мог допустить, чтобы пребывание аргонавтов в Колхиде оставило раны в сердцах подруг Медеи и разуверило их в важности того, чему они много лет учились. Солнце не успело взойти дважды, как стихи и музыка созрели в его голове. Орфей в прямом смысле взялся за девушек. Он решил сделать из них хор и занимался попеременно то с одними из них, то с другими, кто когда был свободен от дел в лечебнице. Перед свадьбой они спелись так, что могли бы украсить любое торжество. Девушек Орфею удалось увлечь настолько, что для следов зависти, если таковые когда-то и были в их душах, просто не осталось места.

Из аргонавтов Орфей тоже выбрал двенадцать человек и разучивал с ними отдельную партию. За день до свадьбы, перед разговором в секретном зале Ээта он свел вместе оба хора. Результатом он был, мало сказать, доволен. Он был горд тем, что в такой короткий срок сумел создать это небольшое чудо.
Праздник начался ближе к вечеру во дворце Ээта с угощения, плавно перетекшего в песни и танцы. Пели таким же разноголосым зычным хором, как и в Зибе. Орфей был ошарашен. Такое необычное и красивое пение никогда не наполняло его опытные уши.

Медея была по общему признанию самой красивой невестой, какую когда-либо знала Колхида. Отец не поскупился и заказал ей льняное платье тончайшей работы. Скроено оно было очень просто — по образцу нехитрых ученических платьев из Зибы. Однако, белая ткань служила всего лишь основой для искусной вышивки. На платье были изображены цветы, травы и листья, которые Медея использовала в лечебнице. Набор определила она сама. Кругом по подолу, буквально пролетая сквозь цветущие плети вьюнка, осыпались листья дуба, платана и лавра. Камыш обрамлял спину, на которой цвели анемоны. Наверх от лопаток, переваливая на плечи и короткие рукава, шли россыпи мелких цветков тимьяна. Воротник украшали бело-желтые цветы ириса, а грудь — длинные стебли и колоски лаванды. Под грудью на раздвоенной зеленой ветке с продолговатым заостренным листом красовались два больших бутона: один еще совсем закрытый, другой едва начавший разворачиваться. В них без труда узнавался ярко-алый пион. Пояс шириной в три пальца был усыпан темно-багровыми ягодами кизила. Убранные в пучок волосы невесты покрывала шапочка, на которой от макушки головы вниз свисали молодые, недораскрытые ветки папоротника.

Платья учениц были задуманы похожими, но в отличие от платья Медеи каждое из них носило на себе изображение лишь одного из выбранных учительницей двенадцати растений. На шапочке ветки или цветы были заплетены в венок. На поясе те же цветы, листья или ягоды просто многократно повторялись по кругу. Что ж, каждой из учениц Медея действительно отдала частичку себя...

С наступлением темноты Геракл, которого аргонавты выдвинули в друзья жениху, а Ээт попросил быть защитником и гарантом благополучия его дочери на чужбине, подогнал к воротам дворца колесницу. Медея села между ним и одетым по ахейскому обычаю в чисто-белую хламиду Ясоном. С зажженными факелами колесница в сопровождении целой процессии учениц Медеи, родственников, придворных и наместников Ээта, аргонавтов, Пастыря и Упоросы двинулась к берегу Фасиса, а, сказать точнее, к Арго.

Здесь для молодых было заготовлено сразу несколько приятных неожиданностей. Во-превых, у кормы корабля мастер выстроил сходню с перилами и украшенными цветами воротами. На воротах подожгли факелы. По сходне взобрался сначала Геракл, затем Ясон занес Медею наверх на руках и у дверей снова поставил. Здесь предводитель аргонавтов попросил жениха с невестой остановиться и развернуться к провожавшим их к брачному чертогу гостям. Орфей как раз заканчивал выстраивать два своих полухория.

– Ясон, я вся дрожу, — шепотом сказала Медея своему жениху. Тот обнял ее за талию. Она действительно тряслась мелкой дрожью и время от времени вздрагивала всем телом.
– Не бойся, Медея, — ободрил ее стоявший сзади Геракл. — Лучше послушай. Вы оба послушайте, вам должно понравиться.

Песни, написанные Орфеем были второй неожиданностью. Он ударил по струнам кифары, и после короткого проигрыша первыми жалобно запели девушки:

«На пологом берегу Фасиса,
На краю колхидских тучных нив,
Ты росла, себя, о юная девица,
Без остатка делу врачеванья посвятив.

За тобой тянулись мы как к солнцу,
Мы, твои двенадцать учениц,
Из тебя черпали словно из колодца,
А воды истоку не было, и не было границ.

И хотя росла ты на равнине,
Недоступна ты была мужам.
Будто Пастырь на вершинах горной Зибы
Скрыл цветок твоей души в невидимый чулан.

Но однажды здесь у нас причалил
Мощный, многовесельный Арго.
И Медею нашу — поминай как звали —
С пришлыми гостями в горы ветром унесло.

Вот, Арго — теперь чертог твой брачный,
Иль к беде, иль к славе кораблю.
Только мы теперь, сироты, горько плачем.
Некому сказать нам бедным: «Я тебя люблю.»

Аргонавты, вы, мужи, которым
Сила покорилась Симплегад,
Разве скроетесь бесследно за морем лиловым,
Старшую сестру, учительницу нашу не вернув в Колхиду нам назад?»

В ответ аргонавты принимались с неподдельным участием ободрять девушек:

«Вашу боль приемлем близко к сердцу,
Дочери ээтовой страны.
Что такое расставанье, нам известно.
Вы в своей печали безутешной не одни.

Но поймите, дочери Колхиды,
Взвесьте здраво, разве для того
Пенили мы воды узкой Пропонтиды,
Чтоб у вашего царя украсть красу его?

Нет, подруги, то не наше дело,
Так решили боги в небесах,
Судьбы двух народов, колхов и ахеян,
С женскою судьбой Медеи прочно увязав.

Вы Медее благодарны будьте,
Счастья пожелайте ей сполна.
А ее отъезд — тут уж не обессудьте:
Дело жизни — да какое! — вам дала она.

Наше вам напутствие, подруги:
Упражняйтесь в вашем мастерстве!
И тогда, глядишь, отыщется в округе
Каждой свой Ясон, и наяву, а не во сне!»

И в конце концов оба полухория приходили к очевидному выводу, что

«Правит миром любовь,
И без лишних слов
Каждому ясно,
Что в жизни прекрасней
Нету любви ничего.

По любви...

Над морем стоит гора,
А поверх растет трава,
Над травою высится лес
Кронами до небес.
И, конечно же, без любви
Мы не строили б корабли.
А коль не было б кораблей,
Жизнь была бы скучней.

Почему? Потому что,

Не будь у нас ни весел, ни реи,
Не встретились бы Ясон с Медеей!

Решил так Эрот всемогущий навек,
Что ночью любовь познает человек.
Ночи нежной и сладкой,
С тайной, но и с разгадкой,
Ночи длинной Ясону с Медеей
Пожелаем же песней своею!»

Медею как никогда прежде переполняли чувства. Во то время, как звучал хор, она что было сил прижалась к Ясону.

– Спасибо вам, мои подруги, спасибо вам, друзья аргонавты, Орфей, Геракл, — Медея обернулась на мгновение к предводителю гостей. — Всем спасибо за этот праздник, отец, брат мой, Апсирт... У меня просто нет слов. Обещаю вам, что где бы я ни была, как бы далеко, никого из вас не забуду, мы не забудем!

Дочь Ээта потянулась к шее Ясона, наклонила ее, будто на ней повисла и с нетерпеливой нежностью ухватила своими губами губы молодого минийца. Тот не ожидал от невесты такой страсти. Вечно серьезная и задумчивая, занятая каким-то делом, даже той ночью в горах, когда стало плохо Упастан, она вдруг позабыла все. Она проживала эти мгновения как последние в жизни. С кормы корабля она говорила так, будто уже сейчас отправлялась в путешествие, из которого неизвестно когда вернется, хотя до отправления Арго оставался еще один полный день.

Геракл снял с косяка один из факелов, отворил перед молодыми ворота, за которыми находился спуск на нижнюю палубу. Внизу прямо у лестницы было устроено брачное ложе. Предводитель передал Ясону огонь и накрыл спуск настилом из досок. Возвращаясь на берег по сходне, Геракл снял с косяка второй факел, и с ним вернулся к гудевшей самыми разными разговорами толпе гостей.

Арго утонул в темноте. Все его отверстия для весел были заботливо завешены изнутри шкурами кроме двух ближайших к корме: в них нестройно покачивался огонек.

– Ну что, Арг, пора начинать, — сказал Геракл.

Молодых поджидала третья приятная неожиданность. По команде стоявшего рядом мастера четверо юношей тихо оттащили от корабля массивную сходню. Затем аргонавты собрались все вместе, сняли Арго с опор и вытащили его в реку. Дальше за дело взялся сам мастер. Заранее заготовленными канатами он сначала вытащил корабль на середину реки и развернул его по течению. Только теперь встревоженный Ясон выскочил на палубу. Они с Медеей подняли крик еще когда Арго тащили по песку, но закрывавший спуск настил туго сидел между палубных досок и долго не поддавался. Ясон в страхе метался по палубе до тех пор, пока не увидел веревки. Убедившись, что они надежно привязаны, он позвал наверх Медею и показал их ей. Молодые от радости кричали и махали руками гостям на берегу, а гости тоже кричали и махали руками им в ответ. Наконец, Ясон с Медеей решили спуститься вниз с тем, чтобы появиться уже только с рассветом.

Гости тоже разбрелись до утра. Наутро Орфей запланировал заключительную часть торжества — песнь пробуждения. Он снова собрал на берегу оба своих полухория и стал терпеливо ждать появления Ясона с Медеей на палубе. Они вышли, когда солнце уже немного поднялось над горами, с которых нес свои воды Фасис. Арг тут же принялся за дело — своими хитро приспособленными канатами он под звуки кифары развернул корабль кормой к берегу, подтянул его поближе, после чего аргонавты снова втащили его на песок. Затем к носу приставили ту же сходню, и молодые в светло-зеленых хламидах показались в воротах, которые вчера поздним вечером закрыл за ними Геракл. Только тогда запел хор:

«Вот, ночь прошла, улетучились грезы,
Новый день настает.
Позади страхи и девичьи слезы,
Время взглянуть вперед.

Забыться, уснуть, насладившись страстью,
Многих не стоит трудов.
Проснуться с улыбкою в нежных объятиях —
Вот, что такое любовь.

Страсть хороша, но гораздо важнее —
Помните, муж и жена, —
То, что взаимным зовут уваженьем.
То не пустые слова.

Люди вы оба сошлись не простые,
Оба царских кровей —
Тем больше с вас спроса, мои дорогие,
А с вашей любви втройне.

Ценят любовь не за страсть, не за вздохи.
В долгой жизни вдвоем
Ценным становится, чем вы живете.
Ценна любовь плодом.

Плод, исходящий из матери чрева, —
Великая радость, друзья!
Девочек статных и мальчиков смелых
Не пожелать вам нельзя.

Дарите друг другу на труд вдохновенье!
Такой же ваш общий плод
И царство Ясона, и школа Медеи,
И уйма домашних забот.

Все мудрые слова, что мы сейчас пропели,
Вы можете, конечно, с успехом позабыть.
Главное: быть верными и в горе, и в весельи —
Вот, что называется, друзья мои, любить!»

– Счастья вам, Ясон, Медея! — выкрикнула первой Квирила сначала по-ахейски, а потом по-колхски, лишь только окончилась песня. Поздравления подхватили все остальные. Всем хотелось добраться до виновников такого небывалого торжества и заключить их в объятия — те как раз спустились по сходне на берег. Дарили подарки, много и часто не сообразуясь с положением: мало кто представлял, какое путешествие предстоит молодым. Из-за этого многие подарки — например, дорогие льняные ткани — Ясону с Медеей пришлось оставить в Колхиде. На Арго было просто недостаточно места. С собой брали в основном небольшие драгоценные украшения. Ученицы преподнесли молодым блюдо с изображением заснеженной вершины и одинокого домика под нею. Его по колхскому обычаю надлежало разбить на счастье на пороге дома жениха. Затем началось еще одно застолье, на этот раз в лагере аргонавтов, а после него сборы в обратную дорогу.

Пребывание аргонавтов в Колхиде затянулось, и всем без исключения, конечно же, не терпелось поскорее увидеть родную землю. Но с другой стороны, пережитое в Зибе и у берегов Фасиса навсегда связало их с этими местами невидимой нитью. Каждый увозил в сердце свою частичку Колхиды и мизасульбийской страны. Многим было жаль уезжать. Например, Орфею. Он проникся зибинским учением, и до спуска Арго на воду не отпускал Пастыря от себя.
Лагерь уже был свернут, поклажа погружена. Звучали напутственные слова, прилюдные молитвы и просто обращения к самым разным богам, разнообразные выражения надежды на плодотворность заключенного здесь союза трех племен. После начались прощальные объятия, заверения в личной дружбе, обещания помнить ну или хотя бы не забывать.

Расставались, как водится, под песню. Еще до приезда учителя в Колхиду Орфей переложил зибинский гимн на кифару, заменив в стихах строчку «И Засви, и Дали с тобою» на «Премудрая Дали с тобою». Так песня стала открытой для всех.

Под нее Арго разворачивал нос по течению реки. Ощущения его в брачную ночь Медеи и Ясона он описывал как странные, но подробностей согласно данному обещанию не разглашал. Его ждала скорая радость встречи с Главком и мучила только одна забота: лишь бы не разминуться с другом на выходе из реки.
Обнявший Апсирта Ээт плакал, смотря вслед уходящему кораблю. Слов песни он не понимал, но хорошо помнил, как садилась в черную лодку и уплывала от него Кирка, и чем обернулся для него отъезд старшей дочери. Поэтому он желал дочери младшей прежде всего не сойти с выбранного пути там, на чужбине.
Еще сильнее желал этого Пастырь. Ему очень хотелось верить, что хоть в Медее он не ошибся. Лучшая ученица, конечно, дала ему повод для сомнений, но он не терял надежды, что благодаря ей древнее учение Зибы получит признание на далеких берегах так, как это уже произошло в Колхиде.

Сильнее всех с виду переживали ученицы Медеи. Они пели зибинский гимн хором, обняв друг друга за плечи. Но лишь только корабль скрылся из виду, они принялись обсуждать, кому на сегодня выпадают какие дела в лечебнице. Распределив обязанности, юные врачевательницы повели к себе Упоросу, чтобы показать новому наставнику медеин островок.

А сама Медея,... она уже попрощалась со всеми от ворот брачного чертога и теперь могла только повторять про себя те же слова. Она то и дело выходила на нос, чтобы посмотреть вперед, но всплывавшие в ее воображении образы родных мест и людей возвращали ее на корму. Это беспокойство продолжалось весь первый день, но потом улеглось. Ясон все время был рядом с нею. Предводитель освободил его на день от гребной скамьи...

Геракл был, напротив, всецело занят думами о грядущем возвращении в обитаемые области Пропонтиды, когда ближе к исходу первого дня обратного пути к нему подошел кифаред.

– Геракл, извини, — обратился Орфей к другу, — ты не мог бы мне еще раз напомнить о Зибе. Ты говорил, там были очень большие горы, и люди жили в башнях.
– Да, именно так. И еще там бывает зимой очень много снега, — ответил предводитель.
– И чтут прикованного к скале бога... Скажи, а ты знал обо всем этом заранее?
Обида чувствовалась в голосе и во взгляде кифареда.
– Не больше тебя, — оправдывался Геракл. — И тебе подтвердит любой, кто ходил с нами, даже Аталанта, которая сейчас зла на весь свет: не было дня, чтобы я не вспомнил о тебе.
– Но все же, почему ты решил не брать меня?
– А ты еще не понял?
– Ты знал о готовящемся нападении и о том, что я смогу отразить его?
– Я очень высокого мнения о твоих способностях, Орфей.
– Но все же, ты знал?
– Нет, конечно. Скажу прямо, если бы я знал о нападении такой армии, я бы остался сам, а Ээта стал бы просить понадежней укрыть тебя горах.

Орфей тяжело вздохнул, подумал немного и с улыбкой ответил Гераклу:

– Ну по крайней мере я договорился с Пастырем, что еще приеду к нему. Теперь я хотя бы знаю, куда я могу прийти. Ты, Геракл, не представляешь себе, как это бывает важно — знать, куда можно прийти...

Миша! Ураааа! Ты опубликовал! Я сейчас на работе, так что читать могу только урывками. Но как прочту — поделюсь впечатлениями