Метаисторическое кино

В основе сюжета фильма — жизнь восточных славян-«антов» в VI веке, их борьба с хазарами и Византией. Изложение идёт от лица византийского историка Прокопия Кесарийского — очевидца и летописца описываемых событий.
532 год. В столице Византии Константинополе происходит народное восстание «Ника» против императора Юстиниана Великого (527—565 гг.). Толпа недовольных освобождает нескольких приговорённых к публичной казни, в числе которых оказывается вольнодумец и философ манихей Малх. После подавления восстания Малха отправляют рабом на галеры, где его замечает и освобождает коварный интриган Деметрий. За эту услугу он заставляет Малха помогать ему в миссионерской деятельности в землях антов. Малх дезертирует и присоединяется к славянам, найдя их простые обычаи мудрыми и справедливыми.
Тем временем раздробленные племена язычников-славян становятся объектом интриг Византийской империи, натравливающей на них трёх хазарских ханов. В жестокой войне воинственным славянам удаётся отразить нашествие кочевников, но после этого их вождь Всеслав становится жертвой византийского посла, коварно отравившего его во время переговоров. По совету Малха новый вождь славян Ратибор собирает войско и берёт штурмом пограничную византийскую крепость Топер — ворота империи, после чего Византия заключает с ним мир.

Я уже говорил, что подразумевается здесь под словом сверхнарод, и напомню ещё раз: это группа наций или национальностей, объединённых общею, совместно созидаемою культурой, физиогномически отличною от других. Этнический признак не имеет при этом значения. Достаточно вспомнить случаи, когда из числа наций, составляющих сверхнарод, сразу же выделялась одна как ведущая (например, древнеегипетская; национальности ведомые — принадлежащие к другому этническому корню — народности Нубии, Напаты, Мероэ), равно как и случаи противоположные: несколько этнически различных наций сочетались в единый сверхнарод так, что передавали друг другу в различные века ведущую роль или же делили её между собой (сверхнарод Индийский, Северо-западный, Дальневосточный, Романо-католический).

Совпадая в основном с вековыми очертаниями России, наш народ принадлежит скорее к образованиям первого типа. Полиэтническое происхождение русской нации этому не противоречит: важно то, что на протяжении её истории ведущее значение в сверхнароде, значение мировое, оставалось до сих пор именно за ней, не переходя ни к украинцам, ни к белорусам, ни к народностям Поволжья или Сибири. Сложившись из пёстрых этнических элементов, как в своё время народ Египта, русская нация оказалась, как и он, сильнейшей творческой силой в кругу сочетавшихся с ней в единой культуре меньших народов. (Речь идёт о прошлом и настоящем. Не исключена возможность, что в будущем положение изменится.)

Это великое образование последнего тысячелетия было издавна предопределено творческим замыслом народоводительствующих иерархий — российского демиурга и Навны, — замыслом, возникшим в их сознании ещё как смутная мечта, как приковавший их волю образ. Так было когда-то в Рангарайдре, родине демиургов и Великих Сестёр. О, Яросвет тогда вовсе не напоминал ещё «духа снегов и пламени»: то было радостное солнечное дитя, мудрости Шаданакара ещё не приобретшее, а если и предчувствовавшее огромные дали своего долженствования, то лишь в неясных очертаниях грандиозных прообразов. Созерцая из отдаления становящиеся вершины других метакультур, творения других демиургов и синклитов, он начинал сознавать масштабы своего духа, пропорции своего собственного будущего творения. К постепенно уяснявшемуся долженствованию он пытался приблизиться своей вдохновенной отроческой игрой; эта игра стала перерастать в священнодействие, в миротворчество, когда высокий человекодух, бывший за несколько веков перед тем в Энрофе апостолом Андреем Первозванным, отдал свои силы Яросвету. В сакуале Демиургов начал возникать как бы туманный ещё чертёж Небесной России. Церковное предание считает апостола Андрея первопросветителем наших далёких предков. Это верно в том смысле, что апостол Андрей в конце I века христианской эры принял мученический венец в землях Скифии. Но в предании этом таится, по-видимому, и отголосок интуитивного знания о том, что первооснователем Небесной России был именно этот человекодух, достигший за тысячелетие между своей кончиной и своим участием в миротворческом акте Яросвета огромных сил и высот.

Своё долженствование, заключающееся в браке с Соборной Душой народа и в рождении ими Звенты-Свентаны, демиург Яросвет уже понимал; но подготовка к этому ещё не могла представляться ему в тех формах и временных масштабах, какие она в действительности приняла. Он не предугадывал, что одно из его собственных созданий фатальным образом должно будет подняться против него и стать величайшим метаисторическим его соперником, узурпатором и исказителем его замысла. Он не мог предвидеть, что постоянная борьба враждебных иерархий с ним самим и с Навной сделается содержанием метаисторической драмы России с XI по XXI столетие. Наконец, ему не могло быть ясно, что для осуществления его миссии должны завершиться огромные процессы так же и в лоне других культур, ибо лишь при условии объединения всего человечества в единое социально-политическое целое возможно постепенное превращение этого целого во всемирное братство.

Срок спуска Навны в четырёхмерные слои наступил несколько раньше, когда Яросвет ещё впитывал в Рангарайдре творческие излучения Планетарного Логоса.

Внизу простирались безбрежные пустынные пространства четырёхмерных сакуал. В отдалении, на Востоке и Юге, вздымались созидающиеся громады других, старших метакультур. На Западе уже возникло туманное, медленно кристаллизовавшееся сооружение, увенчанное пиком ослепительной белизны, — мистический Монсальват Германии, Англии, Бургундии и Скандинавии. На Юге трепетал и переливался золотом и пурпуром Византийский затомис, и, казалось, он уже готов оторваться от земли и подняться, подобно блистающему ковчегу, к подножию занебесной обители Христа. Но обширное пространство, открытое к Ледовитому океану, было пустынно. Только прозрачные клубы бушующих стихиалей проносились там, над нехоженными лесами и исполинскими реками Энрофа, да слабые сгущения племенных эгрегоров пульсировали кое-где, усиливаясь на открытых степях Юга.

Конечно, набросанную мною картину не следует понимать с буквальной точностью. Это лишь намёк, поэтическое обобщение, предельно упрощающее истинную картину многих сакуал, открывшихся очам нисходившей Навны. Но все они были связаны с той единственной областью древнего Евразийского материка, которая тогда ещё оставалась свободной от каких бы то ни было наслоений великих цивилизаций человечества. Скудные материальные останки нескольких исчезнувших племенных групп, так никогда и не создавших ни нации, ни письменной культуры, покоились в почве, не нарушая её первичной девственной чистоты. Леса и степи будущей Европейской России представлялись достаточно ёмкими для расселения в грядущем громадных человеческих массивов, а к Востоку открывался ещё другой неисчерпаемый пространственный резерв, тянущийся до Тихого океана. Запасы всевозможных ископаемых могли обеспечить материальную основу жизни колоссальному коллективу на тысячелетия вперёд. Очаги же великих старших культур были достаточно удалены, чтобы уберечь юную культуру будущего от потери самой себя до тех пор, пока задача преодоления пограничных вакуумов сможет стать по плечу её собственному мужающему гению. Только демиург Византии длил ещё поблизости свой трагический, отрывающийся от земли труд, готовясь передать Яросвету бремя задач, обречённых оставаться в недовершённости.

Это была не страна, но целая часть света, и от предчувствия событий, соразмерных с её масштабами, могло бы захватить дух — не только человеческий.

Смысл спуска или второго в Шаданакаре рождения Навны заключался в том, что она стала облекаться мало-помалу в материальные ткани того четырёхмерного слоя, где демиургом и великими человекодухами, отдававшими ему свои силы, начали закладываться материальные (не физические, конечно, а эфирные) основы Небесной Руси. С этого времени, соответствующего, по-видимому, VIII — IX векам нашей эры, в историческом плане обозначился медленный процесс: формирование восточнославянского племенного единства.

«Ива́н Гро́зный» — советский художественный фильм 1944 года, последний фильм кинорежиссёра Сергея Эйзенштейна. Фильм состоит из двух серий (сохранились фрагменты незаконченной третьей серии). Фильм чёрно-белый, за исключением одной сцены второй серии («Пляска опричников») и финального эпизода.

Основой сюжета фильма является история укрепления единовластия в Русском государстве при Иване Грозном. Достижение абсолютной власти путем коварства и жестокости обрекло Ивана на одиночество и неразрешимые сомнения — таков трагический финал борьбы за власть.

В первой серии описываются ранний период правления Ивана Грозного, первые восемнадцать лет — до введения опричнины в 1565 году. На это время приходятся военные победы под Казанью.

Во второй серии изображается период 1565—1569 гг. На это время приходится опричнина и наиболее драматический эпизод борьбы Ивана Грозного с боярами, организовавшими, по мнению авторов фильма, заговор с целью убить царя. Во главе заговорщиков встала тётка царя Ефросинья Старицкая, мечтавшая возвести на престол своего сына Владимира.

Действие фильма отнесено более чем на тысячу лет назад (события в исходной книге — примерно 860 год), во времена завоевательных походов викингов. Однажды норвежские викинги, совершив набег на деревню ильменских словен, берут в плен юношу Кукшу (в фильме про него говорится, что он «из страны Гардарики»). За мужество и храбрость ему даруют жизнь. Когда же в морском сражении с кораблями данов Кукша проявляет смелость и находчивость, вождь викингов Торир усыновляет его и даёт ему имя Эйнар Счастливый, в память о своём племяннике, погибшем в бою с данами.
На зимовку викинги останавливаются в селении своих земляков. Здесь в Кукшу влюбляется дочь конунга Сигню, рука которой давно обещана Сигурду, лучшему бойцу в дружине Торира. Однако её близкие желают, чтобы женихом девушки стал Кукша, тем более что чувство молодых людей оказывается взаимным. Во имя этого мать и брат девушки идут на коварство и интриги, в результате которых викинги вынуждены покинуть гостеприимный берег. С ними уходит и Кукша. Брат Сигню Харальд пытается силой удержать его. Сигню же трагически погибает от меча Сигурда.

Для меня стало откровением историческое расследование Михаила Задорного — Рюрик. Потерянная быль

Добавлю от себя, почти все советские фильмы, даже фантастические.

В реальной истории барон Балиан Ибелин был ко времени осады Иерусалима уже пожилым человеком, ему было уже около пятидесяти. Его молодость в качестве кузнеца — вымысел сценариста фильма. Два старших брата Балиана — Гуго и Болдуин Ибелины, никак не упомянутые в фильме — также сыграли важную роль в истории Иерусалимского королевства. История любви в фильме Балиана и королевы Сибиллы Иерусалимской основана на факте переписки между историческими Болдуином (братом Балиана) и Сибиллой. Сам же Балиан Ибелинский был женат на мачехе Сибиллы Иерусалимской Марии Комнине, вдове иерусалимского короля Амори I.
Годфри Ибелин, отец Балиана в фильме — персонаж вымышленный; отцом исторического Балиана был Барисан Ибелин. Прототипом Годфри Ибелина мог послужить Готфрид Бульонский. В действительности же Годфрид Бульонский и Болдуин Ибелин никогда не встречались: смерть Готфрида и рождение Балиана разделяют примерно 42 года.
Под именем Тиберия в фильме изображён Раймунд III, граф Триполи, князь Галилейский и Тиверийский. Его настоящее имя Раймунд (англ. Raymond) не упоминают в фильме во избежание путаницы с Рено де Шатильоном (англ. Raynald). Исторический Раймунд в описываемый период занимал пост регента (фр. bailli) Иерусалима, а не «маршала». Хотя в фильме Балиан и Тиберий вместе со своими рыцарями уклоняются от участия в битвы при Хаттине, исторические Балиан и Раймунд в ней участвовали, но вырвались из окружения.
Король Балдуин IV не был сторонником мирного сосуществования с мусульманами, как и бароны из рода Ибелинов. Перемирия с Саладином были вынужденные. Король не находил в себе силы для дальнейшего управления Государством. Из-за проказы он не мог зачать детей. Он искал наследника путём заключения брака своих сестёр с знатными баронами запада.
В фильме Рено де Шатильон и Ги де Лузиньян носят облачение тамплиеров, однако в жизни ни один не состоял в Ордене Храма. В анонсе Лузиньян именуется Магистром Ордена, однако в описываемое время этот пост занимал его современник Жерар де Ридфор.
В режиссёрской версии фильма, ведя переговоры о сдаче Иерусалима, Саладин также обещает Балиану вернуть христианам из плена короля Иерусалимского Ги Лузиньяна.
После захвата Иерусалима Саладин не проявил уважения к христианской религии, как это можно видеть в одной из финальных сцен фильма — Саладин поднимает с пола распятие. В действительности, вступив в Иерусалим, Саладин велел сбросить с церквей кресты и разбить колокола. Тем не менее, Церковь Воскресения была сохранена[1].
В пустыне на Балиана нападают рыцари в белых доспехах с чёрными крестами, что является прямым намёком на рыцарей Тевтонского Ордена. Хотя, исторически, Орден был основан примерно в 1191 году (через три года после сдачи Иерусалима Саладину). Также Рено де Шатильон ошибочно называет их «тамплиерами». Возможно это связано с именем основателя Ордена — Зибрандом, которого Робер де Сабле исключил из рядов тамплиеров за его несдержанность.
Создатели картины проделали большую работу по подготовке исторических костюмов и декораций и привлекли учёных специалистов-историков. Однако, вопреки ожиданиям, это мало повлияло на достоверность отдельных исторических деталей: рыцари в фильме носят доспехи и пользуются оружием различных эпох, начиная с первого крестового похода 1096-1099 годов, и заканчивая XIV столетием.

Ратибор
Добавлю от себя, почти все советские фильмы, даже фантастические.

Хочу предложить вашему вниманию старый, 1983 года, фильм режиссёра Юрия Ильенко «ЛЕГЕНДА О КНЯГИНЕ ОЛЬГЕ».

«Память — это совесть, это — судья, это — мерило бытия. У кого нет памяти — тот мёртв». Слова князя Владимира в фильме.

Фильм — историческая драма. Многоплановое поэтическое повествование, воссоздающее образ Ольги, княгини Киевской Руси середины X века. Но в нем затронуты и другие, немаловажные вопросы. Фильм, по словам авторов, построен на основе древнерусских летописей и сказаний.

На смертном одре князь Владимир Красное Солнышко вспоминает свою жизнь от отрочества до прихода в Новгород на княжение. Перед зрителем проходит несколько версий жизни Ольги, основанных на воспоминания знавших её людей: монаха, ключницы и самого князя.

«Но ещё более глубокая мудрость, мудрость жертвенного самоограничения сказывается в том, что Яросвет не дал прароссианскому мифу возможности буйного роста, мощного цветения. К чему это могло бы привести? Если бы прароссианство осознало само себя, сложилось бы в систему, стало бы претендовать на роль господствующей идеологии — страшная, не на жизнь, а на смерть борьба его с мифом христианским стала бы неизбежностью. Борьба — и уничтожение одной из сторон. Но в глазах высшей мудрости обе стороны драгоценны, обе оправданы единой Истиной, таящейся в них под покровом двух правд. Искоренится ли на Руси христианство, заглохнет ли прароссианское оправдание мира — и исчезнет одна из двух основ грядущей синтетической культуры. Обе должны быть сохранены до тех отдалённых времён, когда станет возможным не уничтожение их во взаимной борьбе, но переход обеих в общее гармоническое мироотношение и богоотношение, свободное от узости, от эпохальной ограниченности одного из них и от безотчётности, безынтеллектуальности другого».

В фильме очень хорошо показаны дохристианские обряды славян. Даниил Леонидович говорит, что Яросвет не давал возможности роста праросианству, так как при культурном уровне русичей того времени обе эти ветви не смогли бы ужиться и неизбежно одна бы подавила другую. Но есть примеры и у нас (Ивана-Купала) и в других христианских метакультурах (поклонение ели в Германии, новогодняя елка), где языческие обряды прекрасно уживаются с христианскими. Поэтому я считаю, что параллельное развитие и даже органическое взаимопроникновение праросианства и христианства вполне было возможно при определенных усилиях в этом направлении со стороны Светлой Диады. Но спорить с Демиургом не буду.

Ольга, соответственно церковному преданию, первая из русских правителей приняла христианство. Авторы фильма очень разумно опровергают веками навязываемое мнение о том, что до принятия христианства, Ольга была злой, кровожадной язычницей, а с его принятием стала чуть ли не святой. Многие помнят легенду — пытаясь отомстить за смерть мужа, Великого князя Киевского Олега, она заживо закопала в землю одних и сожгла в бане других послов древлян, а в конце сожгла древлянскую столицу Искоростень с помощью птиц, привязав к их ногам зажжённую паклю с серой. Каждая птица полетела в свое гнездо, и город загорелся в один момент.

Так вот авторы убедительно доказывают, что такое в принципе не возможно. В конце фильма к князю являются покойные монах Алефа, убеждающий его в истинности изложенной им в летописи истории и княгиня Ольга, держащая в руках голубку. Выслушав Алефу, она протягивает ему голубку со словами: «Возьми и привяжи к ее ногам паклю, подожги и посмотришь, полетит ли она в свое гнездо». Вместо монаха отвечает князь Владимир: «Я пробовал и не один раз — ни одна птица в свое гнездо не полетела».

Фильм рассказывает о жизни русского иконописца Андрея Рублёва. Повествование, разделённое на 8 новелл-эпизодов с 1400 по 1423 год, рассказывает о жизни Руси XV века, увиденной глазами странствующего монаха Андрея Рублёва.

Не имела собственной монады и каросса Дингра — одно из проявлений Лилит, последняя из иерархий, значение которых в возникновении народа русского было огромно. Раздвинув свою деятельность до границ нации и позднее — сверхнарода, чью живую материальность она призвана непрерывно возобновлять и укреплять, каросса Дингра выполняла свою провиденциальную роль, и этим же исчерпывалось её положительное содержание.

Активизация светлых сил всегда во всемирной метаистории вызывает и активизацию сил Противобога: это, по-видимому, закономерность текущего эона. Да и мог бы Противобог и его миры оставаться безучастными, созерцая выход на метаисторическое поприще новых сил, стремящихся, в конечном счёте, к преодолению демонической власти над человеческим миром? И борьба инфрафизического стана против Навны, Яросвета и Дингры (остающейся хотя и слепой, но необходимой участницей метаисторического процесса) приобретает несколько форм.

Вопреки неблагоприятным метаисторическим условиям, Яросвет совершает в XI-XII веках попытки проявить свой юный гений. Демиург Византии сперва ещё руководит им; следствием этого в исторической действительности делается то, что на языке историков именуется «византийским влиянием» или «византийской традицией». А так как всякое творчество в русле какой-либо традиции требует меньше смелости и духовной зоркости, то деятелей традиции всегда оказывается больше, чем новаторов. Главное же, в эту эпоху воздействие и самого Яросвета становилось таким, что его трудно отличить от воздействий христианского Трансмифа, ибо реальности этого Трансмифа он приобщился сам. Приобщился сам — но не замкнулся в нём; сторона, ранее высказывавшаяся в русской дохристианской культуре, оставалась этим Трансмифом не охваченной и продолжала жить — хотя и не такой уже интенсивной жизнью.

Она начинала постепенно окрашивать в своеобразные тона и те искусства, которые оказались наиболее связанными с мифом христианства. Это можно проследить в иконе и фреске — киевских, суздальских и особенно новгородских. Иконописные образы новгородской школы поражают иногда бурной динамикой и такой смелой, почти современной остротой, какие были совершенно чужды, даже враждебны византийской традиции с её статуарностью. К сожалению, в этой книге я располагаю возможностью только намечать ряды специальных тем, требующих разработки. По нескольку таких тем заложено в любой из этих глав, и мне остаётся только сожалеть о краткости оставшегося мне отрезка жизни.

И в то время, как национальная духовная интуиция во многих других метакультурах выражала своё знание о бытии затомисов преимущественно на языке легенд, Россия начинает выражать духовное знание о своём небесном прообразе и двойнике — России Небесной — на языке другого искусства: зодчества. С XI до XVIII века все очаги русской духовной и особенно религиозной жизни с поражающей нас последовательностью стремятся к развитию, совершенствованию и повторению одного и того же образа. Это — архитектурный ансамбль, осью которого является белый кристалл — белый собор с золотыми куполами и столпообразной колокольней, вокруг него — сонм часовенок и малых церквей, часто многоцветных, но почти всегда златоглавых; далее — палаты, службы и жилые хоромы и, наконец, кольцо могучих защитных стен с башнями. У их подножия — излучина реки.

Метаисторическое содержание есть в фильме Мерлин с Сэмом Нилом (тема встречи кельтской культуры друидов и трансмифа христианства), очень интересна роль Мерлина, воспитывающего человекоорудие своих замыслов — короля Артура
(намек на отношения демиург-родомысл?).

Также неожиданную глубину почувствовал в современном анимационном фильме о Беовульфе. (мультфильм рассказывает о чудовище, связанном с каждым королем, по сути об уицраоре)