Размышления над Миядзаки (заметка)

Когда заговаривают о японской анимации, то первое имя, которое всегда в этот миг вспоминают — Хаяо Миядзаки. Действительно, кто же еще является ее живым символом и воплощает в себе ее дух? Чьи еще работы столь не похожи ни на популярные диснеевские ленты, ни на старые отечественные мультики? И при этом, будучи непривычным, даже загадочным, он притягивает к себе тем, что словно приоткрывает на мгновение самые основы, самую сердцевину совсем другого мироощущения.
Он мудр недетской мудростью, но обращен к детям, стало быть, самое важное он должен излагать им очень просто, по-детски. И эта простота позволяет нам, людям совсем другой культуры тоже уловить нечто важное, то, на чем покоится вся японская, а может быть, и вся восточная цивилизация. Благодаря ему мы можем увидеть самих себя в зеркале иной культурной Вселенной и обратить внимание на то, что обычно не замечаем, считая естественным и привычным, словно воздух.
Словом, Миядзаки — очень удобный повод сравнить Восток и Запад, увидеть их силу и слабость, их общность и их различие, и даже, может быть, сделать вместе с ними один небольшой шаг навстречу друг другу.



У любой истории должен быть сюжет, что известно в западной теории искусства со времен Аристотеля. А вот и нет — возражает Миядзаки. Зачем нужны сюжеты, события, борьба и погони, если мир и так прекрасен? Если в нем и так — все на своих местах и все, как надо? Западные истории всегда подразумевают, что есть некая проблема, которую надо срочно решать. Да, разумеется, так бывает, соглашается Миядзаки. Но, гораздо чаще бывает, что в мире нет никаких проблем, и в нем и так все хорошо.
Его «Тоторо» в этом плане просто восхищает. Это завораживающая история, в которой не происходит — ничего. Две девочки переезжают со своим отцом в новый дом, знакомятся с соседями, разбирают вещи, моют пол, исследуют окрестности, играют… Да, конечно, случается кое-что чудесное, например, встреча с лесным духом Тоторо. Но она не более чудесна, чем встреча с красивой бабочкой или прорастание посеянных семян в домашнем огородике.
Подобное мы видим и в других творениях Миядзаки: вот бесконечные бытовые мелочи в «Ведьминой службе доставки» — работа по дому, доставка посылок, дежурство в лавке; вот долгое, очень долгое шахтерское утро в «Летающем острове»… И — удивительно — все это отнюдь не надоедает зрителю, а придает рассказам Миядзаки некое уютное очарование.
Можно сказать, что он откровенно любуется повседневностью и постоянно открывает для себя и для нас все новые и новые ее захватывающие стороны.
Мир хорош, мир замечателен, мир просто прекрасен во всех своих проявлениях, во всем своем устойчивом повседневном равновесии.
А что, еще что-то нужно?



Любопытно, что западные сказки редко начинаются с того, что все было хорошо. Западные волшебные истории сразу начинаются с того, что все стало плохо. И не было у короля и королевы детей, и состарился старик и нуждался в молодильных яблоках, и налетела темная сила… Нет, не то, чтобы никогда ничего хорошего не было, было конечно. Но все как-то закончилось еще до того, как сказка началась, и никто уже толком и не вспомнит, как оно было-то, хорошо. Если Восток отчетливо ощущает, что мир в общем и целом прекрасен и стабилен, Запад столь же отчетливо чувствует, что он нехорош, нестабилен, а если и стабилен, то стабильность в нем какая-то явно неправильная.
Не в этом ли исходный корень западной активности? Запад очень остро ощущает, что все не на своих местах, и что все можно сделать и устроить гораздо лучше, чем есть. Потому Запад буквально грезит прекрасным будущим, до которого вполне можно дотянуться, если только приложить немного усилий. И чтобы совершить этот рывок в будущее, Запад призывает героя: того, кто, воспринимая мир как несправедливость, сумеет с ней справиться и воплотить сокровенные мечты в жизнь.



Но здесь внезапно Восток и Запад начинают звучать в унисон. Ведь и на Востоке мир далеко не всегда безоблачен и ясен, случаются и здесь крупные неприятности. Если мы присмотримся к фильмам Миядзаки, то увидим, что его равновесию и гармонии тоже постоянно что-то угрожает. Вторгаются оборотни, нападают разбойники, донимают колдуньи… И тогда Востоку, как и Западу, нужен герой, который отправится в путь и вернет привычный порядок. Здесь сюжеты Миядзаки вроде бы даже становятся похожими на привычные для нас: вот Аситака («Принцесса Мононокэ») начинает свои странствия, чтобы избавиться от проклятья, а заодно и найти причину бедствий, вот Пазу решает спасти от преследователей Ситу («Небесный замок Лапута»), вот состарившаяся под действием чар Софи, которую никто не узнает, покидает город, чтобы снова найти свое место в жизни («Ходячий замок»).
Так восточный и западный герои начинают странствие рука об руку в своем поиске добра. Вот только видение этого добра у них по-прежнему остается разным.


И у западного, и у восточного героя есть противники, с которыми им предстоит сражаться, но сам характер этих противников сильно различается. Западное мировидение, воспитанное на христианстве, дуально — оно четко делит мир на черное и белое, темное и светлое. Потому если у героя есть враг, он однозначно является носителем всего самого негативного, всех возможных грехов и пороков. Он — чудовище, монстр, он жаждет власти над миром и несет горе всем, с кем соприкасается. Берем ли мы старинные сказки и мифы, или современные боевики или сериалы, (которые тоже, в некотором смысле, сказки для взрослых), это видение раз за разом неизменно воспроизводится.
Мира с таким противником быть не может. Он должен быть побежден, разоружен, повержен, и единственное условие прекращения войны с ним — это полное изменение направленности его воли, его последовательное преображение. Если же он на это не соглашается, развоплощение, уход в небытие — его заслуженный удел.



Однако Миядзаки совсем не склонен демонизировать врагов своего героя. Хоть он и не одобряет некоторые их поступки, обычно он видит в них больше доброго, чем злого. Вот, к примеру, столь часто встречающиеся у него воздушные пираты: они смешны, нелепы, но скорее забавны, чем злы. Вот ведьма из «Ходячего замка»: эгоистичная, опасная, под конец просто жалкая, но вполне способная на великодушные поступки. Наконец, «Принцесса Мононокэ» демонстрирует нам целую энциклопедию таких персонажей: и страшный оборотень, и госпожа Эбоси, и предприимчивый Дзико-Бо хоть и творят немало зла, вовсе не злы на самом деле, просто так складываются обстоятельства, а они не понимают некоторых последствиях своих действий. Потому и задача героя иная: он обуздывает их, останавливает их там, где они пересекают границу дозволенного, но он вовсе не стремится ни полностью их победить, ни полностью их преобразить.
В этой позиции как в капле воды отражается весь Восток: для него нет зла как такового, как сущности, как направленности воли, для него все существа изначально благи. А потому в отсутствие зла есть лишь злоупотребление, выход за границы дозволенного, нарушение равновесия по неосторожности. Потому достаточно умерить притязания нарушителя, и то, что кажется злом, просто исчезнет.



Любопытно, но как раз неуемный западный герой с его желанием изменить мир тоже оказывается одним из противников восточного героя. Ведь именно западный герой — нарушитель равновесия, именно он недоволен существующим положением дел и потому раскачивает сложившийся порядок. А как раз такое раскачивание Миядзаки совсем не одобряет.
Его условно отрицательные персонажи и есть те, кто стремится изменить мир к лучшему и чего-то добиться: Эбоси, строящая домны и наносящая вред лесам («Принцесса Мононокэ»), Муска, желающий заполучить чудесное могущество летающего города («Небесный замок Лапута»), или даже воздушные пираты, временами выглядящие как пародия на западных благородных разбойников. Все они желают установить свою справедливость, по собственному разумению, а такое желание, по Миядзаки, не оборачивается ничем хорошим.
Так пути западного и восточного героя расходятся.
И оттого столь различны итоги, к которым приходят герои в конце своих странствий.


Путь западного героя — это всегда путь восхождения: от Ивана-дурачка к Ивану-царевичу, от Золушки к принцессе, от мальчика-сироты к сказочному принцу. Но герой меняется не только внешне, в более глубоких сказках он преображается и внутренне. Он учится добру, он становится взрослее и мудрее: через его внешнее восхождение сказка показывает, или хотя бы намекает на его восхождение внутреннее. Совсем другими возвращаются хоббиты из своего странствия по Средиземью (Дж. Р. Р. Толкин «Властелин колец»), меняется Люси после путешествий в Нарнию (К. С. Льюис «Хроники Нарнии»), мужает от книги к книге Гарри Поттер.
Но изменившийся герой меняет и мир вокруг себя. Устраняя из него зло, обретая внутреннее благородство, он действительно оказывается способным сделать его лучше. Странствия западного героя завершаются торжественным и мощным аккордом: утверждением Камелота как царства справедливости, преображением Нарнии, или хотя бы красочным празднеством в честь его победы, которое само выглядит, словно иная, более светлая и насыщенная жизнь, которую столь долго ждали и которая, наконец, настала. Здесь западная история и останавливается, на этом миге вечного счастья, которое не кончится уже никогда, и которое «ни в сказке сказать, ни пером описать», а можно лишь, указав на него, умолкнуть.



Но с восточным героем подобного не происходит. Изначально его цель была иной: он лишь хочет вернуть то, что было до того, как равновесие нарушилось. Оттого здесь повествование замыкается в кольцо, и конец приключений восточного героя — это всего лишь возвращение к их истоку.
Как часто у Миядзаки мы видим, что финал историй застает героев в исходной точке, в той, где все начиналось. В «Небесном замке» после волнующих приключений дети вновь возвращаются на землю, в обычный шахтерский городок. В «Унесенных призраками» Тихиро отправляется домой вместе с родителями, из чудесного мира духов в обычный, земной мир. Кики в «Ведьминой службе» лишь повторяет тот путь, который до нее совершали и будут совершать все ведьмы, что будет с ней, мы увидим, отмотав фильм к началу и посмотрев на ее мать.
В «Мононокэ», в «Ходячем замке» торжество героя в том, что он все расставил по своим местам. Даже в «Рыбке Поньо» превращение главной героини в обычную девочку есть лишь способ вернуть мир к исходному равновесию.
Оно и понятно: если мир изначально был хорош, к чему изобретать что-то новое? Нужно лишь вернуть то, что изначально существовало в нем и так.
Оттого и сами герои Миядзаки почти не меняются на протяжении повествования: они хранители равновесия, они несут его в себе, и их внутренняя устойчивость залог того, что они смогут ее вернуть в потерявшийся и ставший неустойчивым мир.



На мой взгляд, такая разница сказочных историй ярко иллюстрирует, почему именно западной цивилизации выпала роль преобразовательницы мира.
Исток же самого западного активизма очевиден: это христианство с его ожиданием грядущего Царства Божия и представлением о разомкнутости времен. Мир летит вперед и никогда не возвращается назад, он может рухнуть в пропасть под тяжестью своих преступлений, он может взлететь вверх, если в нем победит свет, но он уже никогда не будет тем, чем он был. И чтобы мир не погиб, чтобы он стал чем-то большим, чем он есть, нужны наши собственные непрекращающиеся усилия. Это этическое и оптимистическое мироощущение (о котором писал А. Швейцер), верящее в преображение мира и есть то, что делает христианскую цивилизацию лидером человечества… хотя, конечно, не только это.
На этом фоне Восток, вечно застывший, смотрящийся только в то, что уже было, безусловно проигрывает, и сам это ощущает. Не сквозит ли у Миядзаки некая меланхолия, даже когда, по его мнению, все кончилось хорошо? Когда Тихиро прощается с речным богом, не ощущаем ли мы некую потерянность? Или когда летающий замок навсегда покидает этот мир, не охватывает ли нас легкая грусть, как будто мы что-то безвозвратно потеряли, какую-то чудесную возможность, которая была у нас, да так ни во что и не воплотилась?
Но не стоит идеализировать и западное мироощущение. У него есть обратная сторона, и как раз Восток на нее указывает. В погоне за преображением Запад вечно забывает, что новое не есть синоним хорошего. Зло — тоже преобразователь мира, и так легко спутать изменения во благо с изменениями во зло. В том числе, легко путается и тот, кто эти изменения несет с собой.
Особенно часто Миядзаки указывает на страдания природы от западной преобразующей деятельности, ведь ее хрупкая гармония так быстро и безвозвратно ломается от беспардонного людского вмешательства.
В этом споре Запада и Востока мы должны признать относительную правоту их обоих. Запад прав: лик мира замутнен и искажен, его гармония либо кажущаяся, либо неполная. Потому наш удел — постоянные странствия в поисках лучшего, и «не может найти покоя наше сердце, пока не успокоится в Тебе». В этом бесконечном путешествии мы оставляем позади страны и эпохи, цивилизации и эры, каждый раз делая еще один шаг навстречу Всесовершенному.
И все же прислушаемся к Востоку, ибо он задает вопросы, которые нельзя оставить без ответа, дополняет и уточняет то, о чем говорит Запад. Если уподобить мировую цивилизацию грандиозной симфонии, то он — вторая тема, контртема, оттеняющая первую, но сливающаяся с ней в итоговом звучании.
Главное, чему учит нас Восток в лице Миядзаки: вселенская гармония не есть что-то, что нужно обязательно строить с помощью бульдозера и отбойного молотка. Как раз так ее очень легко разрушить. Она уже есть, пусть и в несовершенном виде, здесь и сейчас, нужно только заметить ее и помочь ей вырасти. Очень часто это более верный путь, чем пытаться все снести до основания, а потом начать строить заново.
Словом, на революционный и преображающий порыв западного мироощущения мудрый Миядзаки резонно замечает: прежде чем начинать революцию и взрывать старый мир, оглянись и подумай: может, стоит обойтись без взрывов? И все-таки забрать с собой в будущее лучшее из того, что у нас уже есть?

Я тоже очень люблю Миядзаки! И как бы хотелось, чтобы в японской анимации появился достойный его последователь!

Я открыл Миядзаки здесь, в Америке. Первое, что привлекло и поразило меня в нём, было именно чувство внутренней гармонии или равновесия, о котором выше говорит Денис. Я словно окунался в мир далёкого детства, в котором отсутствовали насилие и вражда и где культивировались простые человеческие качества: дружба, верность, бескорыстие, а также способность удивляться окружающему тебя миру, любознательно вникать в его тайны, мечтать, увлечённо исследовать его заветные уголки... Всё это настолько несвойственно современной Америке и так не хватает его в нашей каждодневной реальности, что фильмы Миядзаки просто проливались будто бальзам на сердце!

В героях Миядзаки я видел настоящих, живых людей! Каждого со своей историей, со своими слабостями и со своими достоинствами. Удивительное свойство его работ — они полностью свободны от ненависти! Зритель, проходя через насыщенный, порой захватывающий сюжет, остаётся в итоге с мирным сердцем. «Блаженные миротворцы, ибо они нарекутся сынами Божиими...» Крайне редкая черта совеременного искусства — способность рисовать положительные образы. Сценаристам превосходно удаются супергерои: на самом деле примитивные и полные пороков (не слабостей, а именно пороков!) люди, но умеющие метко стрелять и эфективно заваливать своих противников, которым, однако, напрочь не дано проявлять нежность, милосердие, жертвенную любовь, самоумаление ради ближнего... А у Миядзаки это всё есть! И ты смотришь и с восторгом вскидыаешь руки: вот, ведь, она — жизнь! всё же на самом деле существует! И хорошие люди, и нестяжательствующие друзья, и верные великодушные лидеры, и любящие родителей дети, и надёжные преданные сердца...

Мне так хотелось потом поехать в Японию — а вдруг там и вправду все так живут!

Фильмы Миядзаки возвышают и облагораживают зрителя. Крылатое небесное чувство неизменно сопутствует тебе по окончании каждого просмотра. Миядзаки и сам любит небо. Тема полёта присутствует во всех его сценариях. Небо благодатно и зовуще, и кажется по домашнему родным. Герои Миядзаки совсем не боятся его — они проводят там значительную часть своей жизни (пираты из «Лапуты», Наусика, Кикки, хозяин «Бродячего замка»). В чём-то по своему эффекту они подобны книгам Александра Грина: ты ощущаешь сильный бросок свежей и светлой энергии с экрана и начинаешь тогда улыбаться, мечтательно закрывать глаза и с удовольствием потягиваться, будто тебе тоже вот-вот уже предстоит великое и увлекательное странствие в очаровательную, хотя и не без проблемы, страну, из которой ты возвратишься познавшим любовь и дружбу, радость заветной встречи, нелёгкий труд смирения и в итоге счастье понимания и примирения всех друг другом.



P.S. Картинку в анонсе могу, если хотите, поменять.

Денис, прекрасная заметка. Очень интересный сравнительный анализ.


Я давно пришел к выводу, что детям в виде сказок, мультфильмов, комиксов, можно открывать самые глубокие философские истины. Необходимы только талант (или гениальность), доброе, чистое сердце, и тонкий ум. Правда, да простят меня интеллектуалы, тонкий ум даже не обязателен, чистое доброе сердце само найдет способ и форму донести мудрость до детских сердец. А многие из нас убедились, что и до взрослых.


Павел я полностью согласен.

А теперь вопрос. Является ли мировосприятие Хаяо Миядзаки сквозящим?

Увы, нет! Боюсь, у Японии свои проблемы... не менее острые, чем западные. Ты не смотрел «Страх и трепет», фильм про бельгийку, устроившуюся работать в японскую компанию? Там в сатирической форме показана обратная сторона японского мироощущения... так что Миядзаки, похоже — это лучшее и высшее, что современная Япония может предложить.


Ага! Вот сейчас обратил внимание, что у него очень многие мульфильмы начинаются с долгих панорам неба и облаков... А летают у него почти все! И всегда. Ну разве что «Принцесса» стоит тут особняком...
Как там было сказано? Если бы люди взяли себе в привычку смотреть на небо хотя бы три минуты в день, мир стал бы совершенно другим...
Картинки замечательные, спасибо!


Владимир, спасибо!


Сложно сказать... Явных отсылок к трансфизике у него не видно (только с очень большой натяжкой в «Унесенных призраками»), сюжеты он охотно заимствует западные («Ведьмина служба», «Небесный замок», «Алый Свин»), хотя, как и положено японцу, перерабатывает их до неузнаваемости. Но сквозящее мировосприятие — не единственное достоинство художника или даже вестника...

Мне хотелось бы также затронуть тему Женственности в фильмах Миядзаки. Почти в каждой его картине мы встречаем притягательный и запоминающийся, и при этом вполне светлый, женский образ!

Сколько бы не говорили, например, о Наусике, о том, что она «девушка-воин», умело обращающаяся с техникой и разными видами оружия, тем не менее, подобная оценка, на мой взгляд, явилась бы весьма поверхностной и поспешной. Если посмотреть фильм, «Долину ветра», полностью (а довольно долгое время на Западе доступны были только сильно урезанные в пользу батальных сцен версии), то впечатление создаётся совершенно иное. Миядзаки на удивление цельно и слитно рисует нам характер своей героини. Она любит летать — это верно, но отнюдь не на военном самолёте! Она решительна и отважна — тоже правильно, однако, на всех её «мужских» занятиях, то есть, обращении с техникой, владении мечом и стрелковым оружием, лидерстве в управлении своей страной, лежит явственная печать вынужденности. Не то, чтобы она так уж любит ремонтировать воздушные мельницы, сражаться на мечах или руководить сельхозработами — вовсе нет! — но сила обстоятельств заставляет её действовать адекватно моменту, ибо нет рядом мужчины, способного взять данные функции в свои руки и возглавить свой народ. Её отец болен и прикован к постели. Но, как только в кадре появляется её учитель и народный авторитет, Мито, Наусика сразу отступает на второй план. Мито, однако, при всех своих достоинствах не является сыном правителя Долины, поэтому обязанность «поднимать знамя» по долгу рождения лежит всё равно на ней. В этом отношении в Наусика созвучна в чём-то с Жанной д'Арк...

Очень хорошо показана автором и другая сторона души Наусики. Она заботливо выращивает свой сад цветов в подземной оранжерее, она отказывается от насилия в отношении гиганских насекомых, Ому, и не без успеха строит с ними разумные доверительные отношения, она терпением и добродушием приручает диковинного лесного зверька и не бросает его даже в минуту смертельной опасности... Наконец, её добровольная жертвенность. Она отправляется заложницей в страну победившего врага, она ценой собственной смерти возвращает маленького израненного Ому своему стаду, и тем отвращает нашествие гиганских насекомых и полный разгром Долины.

Характерно, что наблюдая образ Наусики в фильме, зритель легко может вообразить её заботливой матерью, когда она станет старше. Я могу также легко представить её художницей, пишущей светлые пейзажи и картины цветов и неба... Не певицей или музыкантшей, а почему-то именно художницей... Мне кажется, что в образе Наусики присутствует что-то от характера Соборной Души Японии, богини Аматэрасу. В этом плане творчество Миядзаки, наверное, действительно можно назвать сквозящим. Подобно книгам Грина (которые я упоминал выше), Миядзаки неизменно возносит душу зрителя на воздушную высоту, показывая нам через свои сюжеты облик иной жизни. Причём, ему удаётся это талантливо и убедительно, и за исключением «Поньо», пожалуй, все его картины достойны глубокой благодарности розамириста и всяческой похвалы.

У него целая галерея женских образов, и они очень разные. Навсикая (Наусика), может быть, наиболее близка к тому, как видит идеальную женственность Д.А., но ведь для самого Миядзаки, похоже, это только один из возможных вариантов воплощения Женственного. Схожа с ней, к примеру, Софи, но она не вождь и не предводитель, а простая швея, гораздо более скромная и не летающая в небесах, занятая в большей степени земным, а не небесным. Хотя у нее столь же крепкий на поверку характер, и за внешней слабостью скрывается решительность, жертвенная преданность и стойкость духа.
Но вот дальше...
Сита (Небесный замок) — страдающе-пассивный вариант женственного. Она просто плывет по течению обстоятельств, так же, как во многом и Тихиро (Унесенные призраками), которая лишь к концу повествования начинает проявлять способность действовать самостоятельно.
А Поньо и Мононокэ — разбойницы и бунтарки
И кого из них предпочитает сам Миядзаки, сказать сложно.


А чем тебе «Поньо» не нравится?

Денис, спасибо за ветку о Миядзаки!
Мне его открыли дети прошлой осенью. Первым посмотрела «Замок Хаула». И понеслось.
Я не знаю насчте Востока и Запада, мне кажется, это очень универсальное, общечеловеческое творчество. И почему-то при просмотре практически каждого фильма возникает ощущение, что это про нас — ну, почти про меня. Не возникает барьера другой культуры.


У меня тоже возникало ощущение, что они где-то рядом, живут. Особенно сильно — в случае «Ходячего замка».


И любят его как дети, так и взрослые. Нельзя сказать, что это «детский» автор. Народ пишет продолжения ек его фильмам, на форумах, обсуждают. Мне понравилось, как кто-то сказал о его творчестве: «Ненавязчивая проповедь нравственных ценностей.»
Действительно, в очень мягкой форме проповедуется, фактически христианская позиция: непротивление злу насилием, принцип «не убий», смирение, неосуждение ближнего. И, конечно, любовь к миру, творению, ко всему живому.

____________



Да! Удивительный, великолепный фильм! Но, мне кажется, в европейском искусстве такое встречается («Зеркало» Тарковского, некоторые фильмы Бергмана).

И потом, ведь у Миядзаки не все фильмы такие. Большинство имеют динамичный сюжет.

_______________

Денис, анализ очень интересный. Здорово было бы сравнить творчество Хаяо Миядзаки и других японцев. Насколько его творчество типично японское? Или оно скорее универсально?

_______________________________________________________________________

PS

Да, кстати, она многим не нравится. И мне тоже интересно, чем?

Сообщение отредактировал Мария Хотина - 3.8.2012, 0:06

Поньо...

Недостатками «Поньо» я считаю: 1) отсутствие яркого и харизматического героя «с изюминкой», за которым зрителю хотелось бы неотрывно следовать, 2) отсутствие выраженного нравственного урока в сюжете, т.е. непонятно, что зритель должен в итоге усвоить из рассказанной автором истории.
В фильме, однако, много отдельных талантливых и трогательных эпизодов. Мне, например, запомнился кадр, где во время наводнения встречаются два корабля: большой и маленький, и настоящий капитан большого корабля и мальчик, ведущий свою полуигрушечную лодку, на равных отдают друг другу честь.
Но в целом фильм мне кажется каким-то пресным и почти бессмысленным, а также лишённым выпуклых запоминающихся героев.

Привет, Маша!
Я тут придерживаюсь идеи Вл. Соловьева о том, что личное творчество, развиваясь, перерастает свои границы и становится общественным, а национальное творчество, развиваясь, перерастает само себя и становится универсальным и мировым. Т.е. на каком-то этапе зрелости «национальное» творчество становится творчеством «для всех», общечеловеческим, не теряя при этом своей специфики и собственного лица. Это как бы «дар» конкретного народа — всем. Вот Миядзаки, возможно, и есть один из даров Японии — всем.
К примеру, Шекспир — английский и мировой, Толстой — очень русский и мировой... ну и т.д.


Тут сложно... Христианство — религия крайностей, как говорил Честертон, и в нем таинственным образом переплетаются смирение с мятежом, кротость с воинственностью. Я бы сказал, что Миядзаки родственен одной из важнейших сторон христианства, что уже немало. Но слишком большое увлечение этой стороной чревато большими опасностями.


Даже в динамичных фильмах у Миядзаки действие любит «застывать», ради того, чтобы полюбоваться чем-нибудь: небом, морем, или простой домашней трапезой.


Ой, тут надо ждать, пока вернется Ольга как главный эксперт по Японии. Не настолько уж я хорошо знаю этот материал. Пока могу сказать, что у Миядзаки есть подражатели, но послабее, чем он («Серебряновласый Агито» — Сугияма).


Я думаю, что он просто расчитан на «самых маленьких», судя по героям, потому и Миядзаки намеренно упрощает ситуации и изложение. А нравственный урок там очевиден: «Берегите природу, мать вашу!»
Но я согласен, «Поньо» пресноват, яркого и острого переживания мира как гармонии там нет.

Очень красивая картинка.

«Ходячий замок»

Денис, спасибо! Замечательно, что появилась дискуссионная тема по Миядзаки, жаль я пока полноценно вряд ли приму участие в обсуждении, ибо я еще в Деревне, и интернет у меня случается эпизодически!
Скажу пока кратко — на мой взгляд Миядзаки — гений, творчество которого во многом близко Розе Мира, у меня даже мысль возникала, не знаком ли он с трудами Андреева (хоть это вовсе и необязательно, высшая реальность говорит сама за себя и нисходит в дольний мир, когда должно разными путями, и не всегда они пересекаются на земле).


Сквозящее мировосприятие зримо вполне, и столь тонко, глубоко и пронзительно! Подчас Миядзаки касается самых глубинных струн души, пробуждая воспоминания прекрасных детских снов, полузабытых в суете, каких-то мистических переживаний да и некоторых умозрений. И трансфизика у Миядзаки угадывается и даже явно читается, в той же «Лапуте», вспомним сам остров — прекрасное древо и сад, оранжерея, мир ярких цветов и дивных птиц; некий срединный мир (остатки стен и затопленный город, кстати, напоминающей и об Атлантиде, но не Энрофной Атлантиде, описанной Андреевым, а может, скорее, о Нуменоре Толкиена, что по мне с Атлантидой не тождественен, иное оно и выше и интереснее и иномирнее); и мрачная преисподняя, этакий покинутый шрастр. То как изображена эта преисподняя напоминает о всяческих НЛО и прочей техногенной нечисти по стилю и по духу. По-моему есть некая аналогия в «строении» Лапуты с затомисом, нашем миром и шрастром. Как то с Иваном мы это обсуждали и мнения наши были созвучны.


И раз уж коснулась «Лапуты» — замечу и про образ Люситы — нет, она вовсе не пассивна — напротив — в ней удивительная твердость и глубокая, внутренняя чистота и ясность, которые сочетаются со скромностью и женственностью — именно она хранительница тайного знания, хочется сказать, народного — из уст в уста передавалось оно; она хранительница, а не бегающий с записной книжкой Муска. Она органична, но не пассивна, и вовсе не плывет по течению. Она борется, но не по-мужски, и твердо стоит на своем, решимости ей не занимать. Мне она напоминает немного героинь нашей русской классической литературы... Татьяну Ларину, Лизу Калитину (это так, сходу).
Предтечей образа Ситы у Миядзаки была Лана, в многосерийном мультфильме — «Конан мальчик из будущего». Та же твердость и при этом — женственность, скрытая, но твердая воля. Сита не пламенеющий душою воин как Навсикая или Мононоке, она иная. Да и Тихиро не пассивна — внутренная твердость объединяет их — впомним как Тихиро отказалась есть вместе с родителями, как не принимала золото от безликого и была тверда с Юбабой, как отправилась в путь, чтобы спасти друга, зная, что поезд идет лишь в одну сторону. Так вотъ:)

И еще, это так уже, домыслы, — Люсита Тоэль Ур Лапута — а у Толкиена короли и королевы Нуменора носили приставку — Тар или Ар, — что и значило — владыка или владычица, так же как и у Миядзаки — интересно получается
Прошу меня простить, что вырвала какие-то мысли, Денис, из всего написанного тобой... Пишу о том, что бросилось в глаза! Заметка твоя хороша, еще раз спасибо!

Сообщение отредактировал Daria - 11.8.2012, 20:16

Даша, привет!
Я знал, что тебе понравится тема и что ты любишь Миядзаки. Его сложно не любить.


Ой, не уверен. Мне кажется, что идея у Миядзаки все-таки другая: Лапута — символ торжества естественной природной гармонии над изощренным миром человеческой техники. Лапута — мир разбившихся честолюбивых мечтаний о техническом могуществе, власти, над которыми торжествует простота, естественность, и изначальная гармония. И если с шрастрами еще можно найти здесь параллели, то, честно говоря, от затомиса я здесь ничего не вижу. Все-таки идеал Миядзаки — не преображение и просветление, а сохранение того, что есть.


Активность и твердость — это немножко разное. Вот что я имел в виду: и Люсита (Сита), и Тихиро, вне сомнения, обладают внутренней твердостью. Именно она позволяет Тихиро не брать денег, а Сите не отдавать камень. Но когда речь идет не о сопротивлении, а о собственных активных действиях, то...
Тихиро на протяжении всего фильма только и делает, что выполняет чужие указания (если только в них нет чего-то, что ей глубоко чуждо): сначала родителей, потом Хаку, потом Дедушки, потом Юбабы, потом служанок... Единственный раз она активна в самом конце, в истории с печатью.
С Ситой еще больше: весь фильм она либо спасается, либо ее спасают, либо снова похищают, и невольно складывается ощущение, что в игру тех сил, что сражаются за Лапуту, она втянута случайно: ей не нужны, по большому счету, ни Лапута, ни знания, ничего. У нее нет своих интересов, желаний, проектов, ей просто хочется, чтобы ее оставили в покое.
Вообще, у меня другое видение Люситы: ее фигура символизирует и упадок, и одновременно очищение всего того рода, что сотворил Лапуту. Бедная и простоватая наследница могущественных кланов, лишенная и их знаний, и их устремлений, и их хитроумия, и их величия — она обретает целостность и счастье именно в отречении от Лапуты, в потере всех тех даров, что когда-то принесла с собой Лапута.
Впрочем, это только мое вИдение. Не настаиваю

Сообщение отредактировал Наблюдатель - 12.8.2012, 13:59

Друзья, я после отпуска приболела немного, поэтому пока не отвечала в теме. Да, Миядзаки — гений, и он работает в том направлении, в котором хотела бы когда-нибудь работать и я: миф в анимации. Он глубоко мифологичен. И возможно, это особенно сильно чувствуется в «Тоторо», где, как сказал Денис, ничего не происходит, — но не происходит только внешне, а на самом деле всё разворачивается в пространстве мифа, глубоко вплетённого в реальность.

«Тоторо» у меня вообще любимая вещь, могу пересматривать без конца. Здесь ещё и моя любовь к Японии: каждая деталь, будь то деревянный дом с раздвижными стенами и ковриками-татами на полу, или старое синтоистское святилище, или поливаемые дождём рисовые поля — всё мне дорого.

Из шедевров Миядзаки я бы ещё назвала «Шепот сердца» — простую историю двоих школьников. И «Порко Россо», историю о лётчике и девушке-конструкторе, происходящую в сказочном мире, стилизованном под эпоху тридцатых годов. Там к тому же много об авиации, к которой я неравнодушна

Что касается других авторов, я бы прежде всего упомянула такое имя, как Синкай Макото. С его изумительной зарисовкой «Она и её кот», и полнометражной лентой совершенно в крапивинском духе «Обещанное место среди облаков».

ОтЪ!!!
Это и моя любимая вещь!
Только это, по моему, не сам Миядзаки лично, а его студия.
Хотя, 100% не уверен.

Оля, привет! Рад, что ты вернулась, не болей!


Как сказал Павел — ОтЪ!
Долго колебался, но все же напишу.
Вполне возможно, мы имеем дело с Вестником, по крайней мере, шансы на это очень велики. Всемирная любовь, сильное и светлое воздействие на всех, кто его воспринял, уникальность в современной культуре, и, одновременно, сложность «идейной» составляющей делают такую возможность весьма вероятной. Правда, я обычно стараюсь не причислять к вестникам живущих и здравствующих деятелей, но...
Творчество Миядзаки требует очень глубокого осмысления, при внешней простоте он совсем не прост. Мы в самом начале этого пути, и то, что это творчество вызывает столь разные интерпретации опять же свидетельствует о его глубине, которую не удается схватить одним наскоком. Тоже «плюс» в пользу вестничества. Но — посмотрим.


Вот, кстати, вещь, которая вызывает у меня оторопь. Почему главный герой превращается в Свина? Что Миядзаки хотел этим сказать? Что свинья — тоже человек? Или без разницы — человек ты, или свинья?