Зарницы грозысказка

Читаю с увлечением!

Павел, спасибо! Приятно знать, что тебя читают Я и сам с увлечением пишу — по полторы главы в день. Если бы мог, и на сон бы не прерывался, так меня прет это дело.

Ты на сон прерывайся! Твои сны тебя тоже прут. И нас.

Максим, а что делать, приходится. Да и на свежую голову вдохновения больше. Прямо откуда что берется

Глава шестая

Глазам Баюна предстала широкая морда с мохнатыми бакенбардами. Его уши украшали кисточки, тело было пятнистым, пушистым и крепким. Рысь. Он стал рысем.

Выбор Всеслава немного разочаровал Баюна, который надеялся на пардуса или панфиру, если не тигра. Но тут же он вспомнил, что, вообще-то, наказан, и привередничать нечего.

— Снова ты! — раздалось у него за спиной. На лужайке появился Скимен. Он был настолько же крупнее Баюна-рыся, насколько лев крупнее обычной кошки. — Медом вам здесь, что ли, намазано?

— Это не моя вина, — ответил Баюн и обо всем рассказал. Лев подергал хвостом.

— Не люблю я русичей, — честно признался он. — В Багровые Лета вы по моей стране прошлись — живого места не оставили. Волх в мой Муспельхейм заявлялся, как к себе домой. Я только потому в поход на него не пошел, что понял: Заморье нечто замыслило, еще меня оставят крайним. Но у Светлого Князя случайностей не бывает. Раз уж он тебя к нам забросил, отсюда ты и должен начать.

Только тут до Баюна дошло, что все это время они свободно говорили на аламаннском. Он подумал, какие еще языки ему известны — и понял, что знает их великое множество, если не все. Вот это дар! Ай да Всеслав!

— Я начну с Финиста, — сказал Баюн. — Если он еще не сбежал.

— Не сбежал. — Скимен прищурился, смотря куда-то вдаль. — Но лучше поторопиться. Я тебе тут не помощник. Заморские маги нашу редиску заколдовали, теперь от нее у людей кровавый понос. Пойду кое-чьи присоски пообрываю...

Лев начал таять в воздухе.

— Постой! — воскликнул Баюн, вспомнив, что лишился карты. — Где я? Куда мне идти?

— В Железном Лесу. Следуй на юг, все главные дороги приведут в столицу.

— Но у меня нет времени! Пожалуйста!

— Доннерветтер, — пробурчал Скимен и не очень-то нежно схватил Баюна зубами за шкирку. Он прыгнул, еще находясь среди леса, пролетел через жаркое рыжее поле под фиолетовым небом — Баюн краем глаза увидел, как облик льва на этот миг сменился чем-то ужасным и зажмурился, — а приземлился посреди городской площади. Люди Скимена не заметили, свободно проходя прямо сквозь его тело. Лев разжал зубы, и Баюн выпал на мостовую.

— Бис бальд, — донеслось до рыся, когда Скимен уже исчез.

— Спасибо, — ответил Баюн в пустоту и поспешил к дому Финиста. Его с порога встретила Аликс, заметно растолстевшая на кухаркиных щедротах.

— Гутен абенд, — настороженно приветствовала она. — А ты кто?

— Я Баюн, то есть Василий! Ты забыла?

— Базилий? — Глаза Аликс расширились. — Что случилось?

— Я спешу, Аликс! Где Финист?

— Герр Сокол уезжает, он велел не мешать. Постой, постой, куда ты?

Баюн оттолкнул кошечку, проскочил мимо вскрикнувшей кухарки и взлетел вверх по лестнице. Финист ходил в своей горнице, что-то разыскивая. Сундуки были открыты, вещи разбросаны по полу. Одет Ясный Сокол был весь в черное, а на груди у него переливалась вышитая золотыми и красными нитями птица рарог. Поверх уже приготовленных в дорогу узлов лежала сабля.

— Финист! — угрожающе рявкнул Баюн, вздыбив шерсть. Опальный воевода повернулся. В руке у него сверкнул кинжал.

— А, соловейские пожаловали? Или кощеевы?

— Ни те, ни другие! Но ты мне за все отплатишь!

— Я тебя не знаю и знать не желаю, — ответил Финист. — А если ты прыгнешь, то погибнешь сразу же, потому что кинжал отравлен. — Он начал медленно и мягко отходить вбок, поближе к сабле — на случай, если пришелец яда не боится.

— Ты меня убил! — крикнул Баюн. — И Волка, и богатырей Черномора, и сотни русичей убил! Ты нам эти шарики подсунул! Про демонов рассказать забыл! Про Грозу умолчал! А меня из-за тебя живьем сварили!

Финист от изумления выронил кинжал.

— Баюн?! — Он согнулся и начал хохотать. — Вот так дела!

Рысь прыгнул и сбил его с ног.

Он еще не привык к новому телу: Баюн, как прежде, бил когтями со всего размаха, но теперь его когти были длиннее, лапы — сильнее, и кровь из ран Финиста хлынула фонтаном. Воевода схватил Баюна за уши и рванул. Боль ослепила рыся, позволив Финисту резко поджать ногу и отбросить противника ударом сапога. Тут же на спину Баюну прыгнула Аликс, свирепо шипя и кусаясь, а следом подоспела кухарка и стала охаживать метлой по рысьей спине. Баюн заметался, не желая на них нападать. В горницу вбежал конюший Финиста с сетями в руках. Через пару минут рысь был спутан.

— Оставьте его, пускай чуть остынет, — велел Финист, замазывая раны чем-то липким и непонятно пахнущим. — Лошади готовы?

— Да, герр Сокол, — ответил конюший.

— Прекрасно. Я скоро спущусь. Запамятовал, куда «Аленушку» спрятал.

Слуга подхватил узлы и вышел. Финист надел перевязь с саблей.

— Что убили тебя — виноват, каюсь, — сказал он, зарывшись в очередной сундук. — Но сейчас ты, я смотрю, еще лучше прежнего. Встретил-таки Светлого Князя?

— Он меня на поиски Волха отправил. Этого же ты хотел, нава проклятый?

— Еще не нава, — отозвался Финист, — вот выслужусь — может быть, стану... Цель у нас с тобой, Баюн, одна сейчас, так что давай честный бой до мирных времен отложим. Раз уж ты Волха ищешь, то нам по пути. Я в Навье царство еду, свои полки на битву поднимать.

— Ты все знал!

— Знал, да. Но клянусь — у меня и в мыслях не было, что Светлый Князь искать Волха поручит тебе.

— А ключи? Откуда они у тебя?

Финист рассмеялся.

— Баюн, и ключи, и замки, и оковы Грозы — они все в нас. Гроза не приходит, она каждый раз рождается заново. Плоть ей творят людская ненависть и жажда крови. То, что я тебе дал — это пилюли из дурман-травы с мухоморами, чтобы вы не испугались и врагу задали жару.

— Но я видел Грозу! И во сне, и наяву!

— Ты ее искал, вот она тебя и выделила.

Финист достал наконец из сундука диковинного вида короткий мушкет, обвернул его тряпицей и повесил через плечо. Оружие из Багровых Лет, догадался Баюн.

— Ну что, — сказал Ясный Сокол, — распутываю я тебя? Когти больше не будешь распускать?

Баюн помотал головой.

— Ну и славно. Ты, кстати, колдовством владеть не стал?

— Да вроде бы нет.

— Жалко.

Лошадей было две. Баюну досталась та, что была навьючена поклажей. Она захрапела и запрядала ушами, когда на спине у нее очутился рысь. Баюн осторожно покрутился, стараясь уцепиться получше.

— Я тебя все равно не простил, — сказал он Финисту. Тот странно посмотрел на него и ничего не ответил.

Путей в Навье царство, объяснил воевода по дороге, два — либо по земле в Тридевятое, либо сразу через Муспельхейм. Так бы он выбрал второй, ведь дорога опасна. Но сейчас в Муспельхейме жаркий бой: Скимен дерется с демоном Заморья.

— Королевства, — говорил Финист, — в основном или сами уже Вию служат, или боятся и пискнуть не смеют. Мало таких, чтобы противились. Аламаннцам со Скименом повезло. Он хоть и светлый — только демон Хидуша светлее, — но своих в обиду не дает.

Как странно, думал Баюн. Мы едем по мирной земле, где готовятся к Осеннему Пиру и не тужат, разве что редиска на время под запретом. А под этой землей, прямо там, где ступают лошади Финиста, идет сражение. И почти никто из аламаннцев не заметит его исхода. Да если даже и заметит, подумает совсем на другое.

— Но вообще демоны — темные?

— О да, — усмехнулся Финист. — Прежний Волх был сама тьма. А какие у него были планы, какие грандиозные замыслы! Вий даже избирал его для порабощения мира. Но Волх решил, что лучше поработит мир для себя, а не для Вия, чье владычество над собой он уже устал терпеть. Это его и погубило.

— А если его сын окажется светлым?

— Плевать, — ответил Ясный Сокол. — Истосковался я. Вон со Скименом же мы ладим. Но я — русич, а не аламаннец, и место мне в Нави, а не в Муспельхейме.

Баюн испугался поначалу, что они поедут через Залесье. Но Финист выбрал путь севернее.

— Имей в виду, — сказал воевода, когда устраивались на ночлег, — наш первый бой может быть уже на границе с Тридевятым. Гороха нет, но думаю, что соловейским я тоже не по вкусу. Спуститься в Навье царство я могу только по стволу Велесова Дуба в Лукоморье — точно так же, как в Муспельхейм попадают по стволу Иггдрасиля.

Зловещий крик прорезал ночную тишину, и над крышей постоялого двора что-то пролетело. Баюн, уже дремавший у очага, вскочил и зарычал. Он хотел зашипеть, но из горла его вырвался грозный, низкий звук, на который домашние кошки не способны. Над постоялым двором еще раз что-то пронеслось, потом еще и еще. В окно рысь увидел летящие на восток силуэты огромных птиц.

— Орлы Гваихира, — прошептал Финист. — Значит, Кощей уже добрался до своих покровителей.

Баюн уснул, уверенный, что ему привидятся кошмары, но едва ли не впервые за это время он спал без снов.

Через два дня — все же обычные лошади в подметки не годятся Белогриву — они вступили на землю Тридевятого царства. Финист сказал Баюну быть настороже, а сам держал руку на рукояти сабли и прислушивался к каждому шороху. Долгое время они никого не встречали, пока не наткнулись на побоище. Пять изрубленных разбойников остывали у обочины дороги. Кровь еще не успела засохнуть.

— Рано радоваться, — тихо сказал Финист Баюну. — Это, скорее всего, работа ушкуйников. И сами они, я думаю, неподалеку...

— А ну стоять! — гаркнули из зарослей. — Руки на виду!

— Нет! — крикнул Баюн, увидев, что Финист выхватывает саблю. — Я знаю этот голос!

На дорогу вышли девять человек, все в черных плащах с глубокими капюшонами, прятавших их в чаще леса и в ночной тьме. Их мечи Баюн узнал сразу, и сомнений у него не осталось.

— Черномор! Черномор, где ты? Это я, Баюн!

Крайний слева воин опустил меч и откинул капюшон. За эту осень Черномор словно постарел на десять лет. Уцелевший глаз был красным, налитым кровью. Оружие воевода держал в левой руке — на правой Соловей отрубил ему большой палец.

— Ты — Баюн? — удивленно спросил он. — Баюна Кощей казнил.

— Светлый Князь вернул меня. Черномор, это же я! Я давал тебе ключ в то утро, помнишь?

— Кот! Поверить не могу! — Старый воевода кивнул богатырям: свои. — Да ты теперь и не кот! А это кто с тобой?

— Я Финист — Ясный Сокол, — просто сказал тот. Богатыри разинули рты.

— Вот так встреча... — протянул Черномор и поскреб в затылке. — Воскресший из мертвых и живая былина... Пригласил бы вас в свои хоромы — да не стало их у меня. По лесам живем, по деревням ютимся. Соловей за меня, живого или мертвого, мешок золота назначил.

— А что Кощей? — спросил Баюн. — Возвращается, гадина?

— Не видно покамест. Какие-то заморцы начали шастать, вроде безобидные, но с хитрыми рожами. В Залесье зато целые полки стягиваются. Там же мягкое подбрюшье у нас теперь, открытая рана. Орлища эти здоровые полетели, высматривают, где что. Мы теперь днем от них хоронимся, все больше к вечеру выходим.

— О бабушке Яге что-нибудь слышно? Или об Иване-Царевиче?

— Про Ивана — молчок. Всякое бают. И что убили его еще до смуты. И что он где-то далеко на юге витязей собирает, чтобы со дня на день Лукоморье отбить. Иван же на престол первый наследник, законный, царская кровь. Народ в него верит. Ягжаль в степь ушла с богатырками. Тоже мерзость бьет разбойную да ушкуйную.

— А народ?

— Какой народ! Зайцы запуганные, по норам хоронятся. Ждут, пока мы придем и спасем их всех. Многие от страха к Соловью на службу подписываются. Он их дозором где-нибудь ставит, а к честным людям идет грабить да девок портить.

— В Багровые Лета не было бы ему такого раздолья, — мрачно произнес Финист. — Волх у людей в душах ярость бы разжег. Все бы в леса ушли с рогатинами.

— Нам тоже идти надо, — сказал Черномор. — Солнце не село еще, а мы на открытой дороге. Хотите — давайте с нами.

— Нет, — ответил Баюн, — прости, друже. Мы в Лукоморье торопимся.

— Тогда Бог в помощь. Свидимся.

Богатыри скрылись в чащобе, а всадники направились дальше. Уже смеркалось, когда Финист и Баюн подъехали к какому-то селу. Постоялого двора там не было, но путников пустил заночевать угрюмый молчаливый мужик, живший один. Баюн взглянул на лишние кровати, на неулыбчивое лицо хозяина, потом на Финиста. Воевода Нави только кивнул. Спали они мало и плохо, ушли еще затемно — словно горе, разразившееся в этом доме, превратилось в ощутимую душную пелену и не давало там находиться.

К полудню лошади приблизились к столице. Финист слез, вытащил из поклажи свою бронь и надел под кафтан. Потом взял дорожную сумку, положил туда деньги и грамоты, перекинул через плечо. Подтянул перевязь с саблей и снял тряпицу с «Аленушки». Остальной скарб он закрепил потуже, связал лошадей уздечками, гикнул, стегнул прутом — и те умчались.

— Далеко все-таки, — сказал Баюн. — Найдут дорогу?

— Мои — находят. Если даже разбойникам попадутся, так все ценное с собой у меня. Готовься, кот... рысь то есть. Располосуй их, как меня давеча. — Финист подмигнул, и они направились к воротам.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 9.2.2012, 16:40

Глава седьмая

Баюн не удивился, увидев, что над Лукоморьем новые флаги: сверху белые, снизу оранжевые, посередине — голубой кочет. Новый царь, видимо, хотел изобразить соловья, но не знал, как эта птица выглядит. Стража была берендейской и другого языка, похоже, не знала. Поэтому говорил с ними Баюн.

— Деньги давай, — потребовал стражник и наставил бердыш.

— У нас есть бумаги... — начал Баюн.

— Какие бумаги-шманаги! Я бумагу, что ли, есть буду? Деньги давай!

Откупиться удалось только четырьмя золотыми, и еще по золотому каждому стражнику «для детей». Получив деньги, стража потеряла к гостям всякий интерес. Финист и Баюн вступили на улицы города: Финист с любопытством, Баюн с ужасом.

Многие терема были сожжены. Прямо посреди улиц валялись мешки, набитые песком, и перевернутые столы и лавки. Деревянные мостовые были проломаны, каменные — разворочены. Заборы покрывала похабщина. Редкие прохожие жались к стенам и опускали глаза, зато повсюду бродили разбойники, лешие, кикиморы, залесские вервольфы и прочий лихой люд, вооруженные до зубов.

— Пока все идет спокойно, радует, — сказал Финист Баюну. — Ты помнишь, как отсюда попасть к Велесову Дубу? Я много лет уже не был в Тридевятом.

— Помню. — Баюн с трудом оторвался от безрадостных мыслей. Вид растерзанного Лукоморья ранил его и снова заставил вспомнить о своей в этом вине.

Велесов Дуб да статуя царя Огнеяра — вот были главные символы столицы и вообще всего Тридевятого. Когда свергли темных царей, выбирали, что поставить на флаг: дуб или статую. Выбрать не смогли и поставили медведя. А в статуе, ко всему прочему, было нечто грозное, чуть ли не навье, хотя Огнеяр безоговорочно почитался всеми, как великий князь и славный витязь.

Была только одна закавыка.

— Это обычный дуб, — сказал Баюн. — Как по его стволу спуститься в Навь?

— То наш, темный, секрет, — ответил Финист не без гордости. — Смотри и...

— Кого я вижу!

У подножия статуи стояла, уперев руки в боки, очень некрасивая и очень толстая женщина. Маленькие глазки смотрели подслеповато и зло. Баюн узнал ее: то была известная ведьма Василиса Ильинишна, свирепый враг Нави.

— Царевна-Лягушка, — назвал ее Финист старой кличкой. Василиса и вправду была похожа на жабу. — Ты нисколько не изменилась.

— Да и ты тоже, соколик ты наш помоешный! — визгливо заявила ведьма. — Что, Гороха укокошили, так ты страх и потерял? Поживиться думаешь, стервятник?

Финист улыбался. Василиса считала себя светлой, но вся Правь избегала ее, как чумы. В колдовстве она была не особо сильна, зато нравом отличалась премерзким и любила устраивать склоки. Об нее не хотелось даже пачкаться.

— Проваливай, пока цела, — сказал воевода беззлобно.

— Язык-то придержи! — ответила Царевна-Лягушка. — Укорочу! За мной теперь сила стоит!

Улыбка сползла с лица Финиста. На площади появились несколько крепких коренастых бородачей, вооруженных кирками. Впереди них шел толстенький безбородый человечек. Сапог он не носил, обладая зато очень волосатыми ступнями.

— Сам маршал Phoenix, — сказал заморец, почти не коверкая слова. — Мы поймали крупную рыбу, ребята!

— Никого вы пока что не поймали, — ответил Финист. Он положил ладонь на приклад мушкета.

Баюн родился и вырос котом, а кошки не дерутся стенка на стенку. Но ему было известно, что если против тебя трое и больше — всегда бей по вожаку. Потом, правда, полагалось бежать, да и проверить этот совет Баюну было негде. Однако времени на раздумья не оставалось. Рысь прыгнул на мохноногого человечка, и они покатились по мостовой.

Бородачи схватились за кирки, но их встретила «Аленушка». Оружие оглушительно рявкнуло, и первый противник упал с развороченной головой. Второй выстрел грохнул почти сразу же. Навьему мушкету не требовалось сыпать порох — только рывком встряхивать между выстрелами. Финист пятился к дубу, стреляя, пока мохноногий пытался достать Баюна коротким светящимся мечом. Рысь перехватил его руку зубами и сжал челюсти с такой силой, что достал до самой кости. Меч выпал, обжигая шерсть Баюна и волосы человечка. Тот, даже безоружный, бил Баюна по носу и норовил ткнуть в глаза, пока не обмяк с разорванным горлом. Не теряя времени, рысь поспешил на помощь Финисту.

«Аленушка» тем временем уже смолкла, иссякнув, и с последними двумя бородачами, один из которых был ранен, Финист бился саблей. Раненый едва не размозжил Баюну голову киркой, но тот поднырнул и прыгнул врагу на грудь, глубоко запуская когти. Твердый, как камень, кулак обрушился Баюну на морду. Рысь увидел звезды средь бела дня. Однако воспользоваться этим бородач уже не смог: силы его иссякали, и Баюн его добил.

Все еще оглушенный, рысь подошел к Финисту. Тот вытер саблю и вложил в ножны. Правая нога Ясна Сокола была распорота сбоку, кровь стекала в сапог.

— Ничего,— хрипло сказал воевода. — Сейчас прибудем в Цитадель, там нас с тобой подштопают.

«Я убил двоих», подумал рысь. «Сам. А до этого я ни разу не отнимал жизнь никого крупнее птички». Однако эта мысль грела мало. В настоящем, а не сказочном, бою увечья получают все, и глядя на рану Финиста, Баюн понимал, что со своей шишкой еще дешево отделался. Он оглянулся — Василисы нигде не было.

— За подмогой побежала, — угадал его мысли воевода. — Не успеет.

Он нагнулся, взял Баюна за шерсть на загривке, а свободную руку вытянул вперед и что-то пробормотал. На пальце Финиста сверкнуло кольцо с аметистом. Мир вокруг окутался дымкой и поплыл. Стало темно. Солнце превратилось в тускло-красную монетку, а земля — в серую пыль. Все Лукоморье посерело, лишилось красок. Промозглый холод заставил дрожать даже пушистого Баюна.

Велесов Дуб перед ними словно поднялся вверх. Между его корнями появился черным провал, куда уходили каменные ступени. Финист похромал туда, и Баюн поспешил за ним.

Проход освещало красноватое сияние, шедшее неизвестно откуда. Чем ниже они спускались, тем теплее становилось. В сапоге Финиста хлюпало. Наконец воевода и рысь вышли в огромный зал. Баюн сперва подумал, что они прибыли к великанам: потолок был так высоко, что свет до него не доставал, а каждую колонну могли обхватить не меньше десяти человек. К одной из этих колонн Финист и привалился, тяжело дыша. Баюн увидел, что к ним спешат навы с пиками наперевес. На остриях пик дрожали и потрескивали белые искры. Однако, разглядев Ясна Сокола, навы переменились в лицах — или в мордах, — опустили оружие и поклонились.

— Хватит кривляться, идиоты, — прохрипел воевода. — Помогите мне.

Стражи беспрекословно дали Финисту на них опереться и повели к выходу. На Баюна никто даже не взглянул.

Им поспешно подали сани, которых влекли два ящера с лосей величиной. Вместо полозьев было что-то светящееся и слабо гудящее. Без тряски, плавно, точно на ровном льду, эти сани полетели по улицам, в которых Баюн с замиранием сердца узнал Лукоморье. Да, оно было совсем иным: терема — высоченные, гладкие, блестящие, как бруски литого железа, земля — ровная, тоже гладкая и везде темно-серая. Все исполинское, безликое, ни тебе коньков, ни наличников, ни росписей, никакой выдумки. Нет дерева — только сталь, да стекло, да какая-то вороненая броня. Но вот же она Кривая улица, вот Серебряный поворот, от него отходит Ткаческий переулок: уж чего-чего, а улицы Лукоморья, рисунок их, Баюн всегда узнает, ведь он вырос в столице, это потом уже стал жить у Яги. Вот площадь, тоже огромная, и вместо статуи Огнеяра — нава на чудовище. А вместо царского терема черно-красная пирамида ступенями, уходящая в самые облака.

— Дорогу! Дорогу маршалу! Расступись!

Финиста, опять под руки, вывели из саней.

— В мои покои! — приказал он. — И воды мне! И лекаря! Ж-живо, уродцы!

Преобразился Ясный Сокол, даром что ранен. Сталь в глазах, сталь в голосе. Дома оказался. Здесь все привычно — каждый свое место знает, низшими помыкать, перед высшими склоняться.

Баюн толком убранство Цитадели рассмотреть не успел: зашли в тесный чуланчик, а тот стал подниматься вверх. Рысь уже устал дивиться и все чудеса полагал сами собой разумеющимися. Вот, думал он, откуда берутся все эти самокатные повозки да крылатые корабли. Говорят ведь, что Ящер якобы показал людям, как плавить железо и добывать самоцветы.

Финист навьи понятия о красоте не разделял, и свои покои в Цитадели обставил привычно, цветасто. Навы не понимали, ну да от них и не требовалось. Воевода лег на лавку, закусил зубами обшитую тканью деревяшку, и нава-лекарь занялся его раной. Баюн сказал, что получил по голове. Ему дали съесть какой-то безвкусный шарик.

— Проклятые гномы, — сказла Финист, когда его бедро зашили, а слуга принес браги. Навы питались черт знает чем, поэтому Ясный Сокол держал в Цитадели запасы из Тридевятого. — На всех «Аленушки» не хватило. Поскупился, дурак, патронов захватить. Ну да ладно, после живой воды должно быстро зарасти. Завтра я в войска, а ты — что хочешь делай. Можешь со мной, можешь по улицам бегать.

— Финист, — сказал Баюн, — где бы ты искал Волха?

— Я бы его не искал, — зевнул воевода, — а нашел дурня, который мне сам его отыщет.

На следующий день Баюн отправился вместе с Ясным Соколом, за неимением лучших идей. Войско пекельного царства состояло из нав, всяких ящеров да змеенышей, немногочисленных людей и огненных птиц рарог, которыми ведал сам Финист.

— Попляшет у нас Гваихир теперь, — сказал воевода. Самая большая птица уже была оседлана и внуздана.

— Здесь-то когда война начнется, как думаешь? — спросил Баюн.

— Она уже началась. Нападают чужие навы, отбиваемся. Вот когда демон Заморья лапы протянет — туго придется.

— А Гроза?

— А Гроза наверху пирует, здесь ей нечего делать.

Финисту выделили полсотни птиц рарог и вооруженных самострелами нав. Воевода долго собачился, чтобы дали побольше, но ему отказывали, несмотря на все почтение. Мол, и так мы почти беззащитны, кто нас от демонов прикроет?

— Тебя я, Баюн, оставляю, — сказал Финист. — Если мне память не изменяет, из тех, кто был к Волху близок, Садко-купец еще должен быть жив. Может, это тебе пригодится. А я в Тридевятое. Попробую еще старых друзей поискать. Знаешь, — добавил он, — я только что сообразил. Царь Дадон нам на флаг медведя поставил. А на старом флаге, в Багровые Лета, была рысь. Игра словами такая: рысь — русь...

Облачившись в особую бронь, воевода и навы сели на рарогов. Птицы поднялись в воздух и пропали в лиловом небе. Далеко вверху прощальной звездой блеснуло волшебное кольцо Финиста.

Глава восьмая

В тексте использованы строки из песни Doro — «Burn it up».

Былину о Садко Баюн прекрасно помнил. Даже странно, что раньше в голову не пришла. Только былина — не обязательно быль: где в ней правда, где сказка, поди пойми.

Рысь бродил по Навьему царству. Ему не мешали. Среди нав быстро разлетелась весть, что пятнистый зверь с поверхности — друг маршала Финиста. А маршал Финист известно кто: последний защитник Нави, не отступившийся, пока гибли все прочие. Навы даже спрашивали Баюна, каково это было, когда Бориска бил из пушек по Речному дому, и рысь устал объяснять, что он тогда еще не родился.

В былине, думал Баюн, Садко угодил к подземному царю, потому что тому понравилась его игра на гуслях. Правда, потом Садко отпустили... А вот отпустили ли? Догадка шевельнулась у рыся в уме, и он начал расспрашивать нав. Имя «Садко» было им незнакомо, но наконец один, белый от старости, переспросил:

— Цардок, что ли? Министр культуры?

— Я таких слов не знаю, — сказал Баюн. — Садко человек.

— Цардок тоже был человеком. Его повысили до навы за особые заслуги. Он, можно сказать, отец всей нашей музыки.

— Его можно увидеть?

Нава фыркнул:

— А рарога можно голыми руками поймать?

— Иван ловил, — сказал Баюн, имея в виду былину о Жар-Птице.

— На то он и Дурак, чтобы ему везло! Ну ладно. Раз уж ты друг маршала, можешь попробовать. Министерство на Подковерной.

Улицы здесь не только выглядели — они и назывались так же, как в Лукоморье. Нужное место Баюн нашел почти без труда. Это люди запоминают, как выглядят дома и деревья на пути, а маленькие кошки помнят саму дорогу. Рысь только жалел, что пришел без подарка. Если министр культуры — это важный человек, вроде царского дьяка, ему полагается поклониться гостинцем да соболем. А без этого может и не пустить дальше порога. Однако, услышав имя Финиста, стража дала Баюну войти. Правда, зачем-то его всего обхлопали, даже зубы и когти проверяли на остроту.

— Документы есть? — спросила нава в приемных покоях. Она сидела перед дверью к Цардоку и двигала пальцем какие-то картинки в волшебном зеркальце.

— Что есть?

Нава закатила глаза.

— Бумаги твои, дикарь! Грамоты, или как они там! Сколько вас ни учили, а вы как были животными, так и остались! Откуда мне знать, от Финиста ты, от Всеслава, или, может, от самого Микки Мауса!

— Усы, лапы да хвост — вот мои грамоты, — сказал Баюн. — Я ищу Волха Всеславича. От меня зависит теперь судьба Тридевятого царства, и Навьего тоже. Как вы без Волха хотите заморского демона останавливать?

Нава поджала губы и постучала по столу раскрашенными когтями.

— Многие искали, теперь их самих не найти. Глупо это. Надо знать свое место, иначе общество рухнет.

— И вы туда же, — обиделся рысь. — Всяк свою трусость оправдывает так, что она едва ли не благородной кажется. У Волха бы не отсиживались, верно? А вот сейчас Вий к вам нагрянет — сами пожалеете, что медлили.

— Голова от тебя болит, — вздохнула нава. Она наклонилась к блюдцу с яблочком и произнесла: — Господин Цардок, к вам посетитель.

Баюн ни за что бы не узнал Садко: нава навой, с крыльями и всем. Правда, глаза немножко другие. Человечнее. У нав они холодные, как у рыб. И речь его другая, не навий слог, который порой едва понимаешь.

— Здравы будьте, — поклонился рысь. — Светлый Князь Всеслав меня к вам послал.

— Светлый Князь? — удивился нава. — Прежде он все больше с мечом к нам приходил, а теперь и вовсе не ходит.

— Время настало страшное. Если старые распри не придержим, погибнем все. Я кот... тьфу... рысь Баюн. А вы Садко-купец?

— Был Садко, — задумчиво сказал Цардок. — Теперь я главный надо всеми навийскими песенниками. На том и богатство мое стоит. Лубков мы не рисуем, былины редко складываем — зато музыка свята для нас. Сам владыка Волх ее благословлял.

— Вы его правда видели? — спросил Баюн.

— Старика-то? Видел — вот как тебя сейчас. Жуткий он был, словами не описать.

— Я должен его найти. То есть, не самого Волха, а его преемника. Ну, то есть, он тоже Волх...

— Уцелевшего Всеславича... За тяжкое дело ты взялся, рысь.

— Не по своей воле, — ответил Баюн.

— Видел я и ту битву, — проговорил Цардок. — Мы, навы, тоже биться можем, но при живом Волхе нашим делом было его силой напитывать.

Он закрыл глаза. Как объяснить тому, кто впервые в пекельном царстве, что такое здешние сражения? Вспышки пламени, грохот и гром, алые лучи, режущие плоть и бронь, боевые ящеры в шипастых латах, железные самоходные големы. Нет бегущих — всех держит могучая воля владыки, и только если он падет, навы смогут брызнуть с поля. Потому стоят насмерть и идут прямо в огонь, покоряясь безжалостному демону. А высоко над ними заслоняют небо громадные, ужасные тени, рвут друг друга, сплетаясь в свирепой борьбе, и черная их кровь выжигает землю дотла.

— До последнего Волх боролся, — сказал бывший Садко. — Очень уж крепким был старик, да и мы старались. Но неравными оказались силы. Демон Заморья у меня на глазах вырвал сердце Волха. А до того вспорол ему живот, чтобы уничтожить преемников. Только один из змеевичей ускользнул. Остальные трепыхались, а этот сразу смекнул, что Навьему царству конец приходит. На запад ушел, да только где его искать там? Может, уже и сгинул.

— Не сгинул! Светлый Князь мне сам сказал — чувствует его.

— Ну, значит, подождать надо, — рассудил Цардок. — Сам придет. Нам же не резон в чужие царства соваться.

— Да кто кому больше нужен — он вам или вы ему? — возмутился Баюн. — Что вы все холоднокровные, как лярвы? Вы сидите, умствуете, а мое Тридевятое погибает. И ваша Навь тоже падет, неужели не понимаете?

Цардок криво улыбнулся.

— Верно ты говоришь, Баюн. Мы холоднокровные. А Волх — горячий, огненный. Мы ему служим потому, что так подобает. А люди — по зову сердца. У тебя с ним больше общего, чем у нас. Так что как знать — авось и сможешь его найти.

— Что находится на западе? — спросил рысь.

— Пекельные царства королевств да большие пустоши. На крайнем западе огненный окиян, а за ним — владения заморского демона. Путь твой через речку Смуродину, по Калённому мосту, в Муспельхейм. Там след змеевича обрывается.

— Еж твою мышь! — в сердцах воскликнул Баюн. — Бродячим становлюсь, куда там купцу Афанасию. Ну, дай Бог, чтобы там уже успокоилось все.

Не было в Навьем царстве ни лесов, ни полей. Все подземье Тридевятого навы превратили в один большой город. Понаставили свои дома-бруски, а где были горы — выточили их, как древесный жучок. За пределами пекельного Лукоморья Баюну стали попадаться развалины, и чем дальше он шел, тем чаще. Только тут он понял, какие раны нанес Нави Вий. Вокруг Цитадели город отстроили заново, а во всех остальных местах его еще продолжали восстанавливать. Баюн увидел тысячи рабов, влекущих каменные глыбы. С зашитыми глазами, чтобы не смотрели по сторонам, с зашитыми ртами, чтобы не разговаривали, они тянули свои бечевки, а вокруг похаживали двуногие ящеры и щелкали бичами с железными наконечниками. Передернувшись, Баюн поспешил дальше.

Рысь мог пройти дальше, чем кот, и быстрее, чем кот, но в Навьем царстве ему приходилось туговато из-за жары. А кроме того, здесь не было ни еды, ни воды. Навы же не отличались гостеприимством. Баюн обглодал какой-то куст и немного насытился, но пить захотелось еще сильнее. Солнце Нави висело в небе неподвижно, и он не мог понять, сколько уже идет. К речке Смуродине рысь вышел еле живой.

Вместо воды Смуродина текла вязким огнем. Жар от нее обжигал. Баюн понял, почему Калённый мост так называется: рысь не мог даже ступить на него. Но ему повезло. По Смуродине ходили корабли, защищенные от пламени волшебными пузырями. На один из таких кораблей Баюн и прошмыгнул. Корабь назывался «Нагльфар»; увидев аламаннское слово, рысь рассудил, что тот рано или поздно окажется в Муспельхейме.

Гружен «Нагльфар» был огромными железными бочками. У каждой из них был краник, как у бочек с вином. Измотанный Баюн не стал долго думать, повернул один из краников, и на пол трюма полилась тягучая, как патока, красноватая жидкость. На вкус она оказалась сладкой, но не приторной — так бывает сладка вода в горном ручье, но, в отличие от воды, эта жидкость утоляла еще и голод. Баюн пил, пока не вылизал лужу досуха, и уснул, спрятавшись между бочками.

Во сне он был огромен, величиною с весь «Нагльфар», а может, и больше. Тело его, пока юное, неокрепшее, не обросшее броней, уже двигалось быстро и юрко. Быстрота позволила ему прошмыгнуть мимо разъяренных битвой врагов. Еще он был хитер и отличался редким для своего племени терпением. Вплавь он пересек Смуродину и вылез в Муспельхейме. Тотчас дорогу преградили: взрослый, крупный, сильный. Щупальце обвилось вокруг горла, лязгнули угрожающе львиные клыки в несколько рядов. Тот, чьими глазами Баюн смотрел, сжался в комок, униженно упрашивая пропустить. Не верю, зашипел муспельхеймский и сжал щупальце, одни беды нам от всего вашего рода! Тут далеко сверху, словно удар колокола, раздался мощный и чистый глас на аламаннском, чьи слова Баюн понял как: «Позволь, тебе воздастся». Муспельхеймский неохотно посторонился, а его незваный гость змеей скользнул по чужим владениям и, не задерживаясь, устремился дальше.

Баюн проснулся оттого, что качка прекратилась. Корабль стоял. Рысь быстро напился из бочки и, прячась темными углами, вышел в порт.

Навы жили и здесь, но называли они себя «цверги». Ящеры Муспельхейма были более змееподобными, повозки влекли многоногие лошади, да еще ходили великаны, ничем не напоминавшие, впрочем, Усыню и Горыню. Пытаясь вспомнить свой сон получше, Баюн шел на запад. Направление он спросил у цвергов; как те, не видя ни заката, ни восхода, ни звезд, узнавали стороны света, рысь мог только гадать.

В Муспельхейме было оживленно. Сегодня же на земле Осенний Пир, вспомнил Баюн. Интересно, что в этот день делают цверги? Пировать им почти что нечем. Не зря ведь жители пекельных царств всеми правдами и неправдами лезут на поверхность.

По пути Баюн объедал редкие безвкусные растения. Питье он нашел: кое-где из земли, как аисты, торчали краники на длинной ноге. Вода из них была горячей и немного пахла серой. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем в отдалении не начали бить часы. Заслышав этот звук, цверги бросали свои дела, раскрывали крылья и куда-то летели мимо Баюна. Стремились они к западу, поэтому рысь вскочил на крышу одной самоходной повозки и вцепился изо всех сил. Он уже видел, как быстро эти повозки катят.

Самоходка привезла Баюна на улицы, в котоых он распознал столицу Аламаннского королевства. Толпы цвергов текли туда, где на поверхности находился королевский дворец. В Муспельхейме там было капище. Звуки, доносившиеся оттуда, заставили Баюна поморщиться: навская, ну или цвергская, музыка. Да и какая же это музыка? Барабанный бой да железный скрежет, будто точат ножи. А что поют, за этой какофонией часто вообще не разобрать. Однако тут Баюн остановился и прислушался. Во-первый, поющий голос был женским. Во-вторых, пел он на языке не Муспельхейма, а Авалона:

— A heartbeat like thunder, burning down under,
Ready to fly into the great sky.
When the flames getting higher, you're feeling the fire,
You know it's our turn — we're ready to burn.

Четыре раза огонь помянули — ну да хотя про что еще в пекельном царстве петь? Ни облаков, ни цветов, ни ручьев у них, а девицы все — такие же чуды-юды. Из любопытства Баюн подошел поближе. Музыка ревела так, что оглушала, цверги прыгали и бесились, перекрещивались лучи цветного света.

— Burn it up, bird of fire,
Come on and set this place on fire.
Burn it up, it will take you higher,
Feel the heat and feel the fire.

Ну, огненная птица и полеты какие-то — это про рарогов. Боевая песнь, должно быть. Война ведь скоро. Баюн хотел уже уйти, но всей шкурой почувствовал вдруг чье-то присутствие, да такое грозное, что сердце захолонуло.

— A body of iron hits harder then lightning,
He's got a sharp sense — it's his best defense.
He's a natural born leader, fast as a cheetah,
He's ready to win — come on, let's begin!

— Это обо мне песня, — объявил самодовольно голос в голове Баюна. — По-авалонски — так этой маленькой Fraulein больше нравится, короче получается. А тебя я, наверное, съем. Ты уже раздражать начинаешь.

Глава девятая

То, что рысь увидел, подняв голову, он немедленно пожелал никогда в жизни больше не видеть. И если бы это было возможно — увиденное забыть.

Кончиком щупальца Скимен выдернул Баюна из толпы и поднес к глазам. Давешний сон милостиво сгладил черты демона, да и герой его сам был таким же. Наяву рысь мог только зажмуриться, но боялся.

— Я не виноват, — жалобно сказал Баюн. — Послушай, но я же ничего не сделал!

— Ты хочешь вернуть Волха. Это уже достаточно. Так и быть, со Всеславом я спорить не могу, но чтобы его посланец мешался у меня под ногами — такого уговора не было.

— Если ты меня съешь, — набрался храбрости Баюн, — твой Светлый Князь тебя накажет, верно?

— С чего ты взял, что я ему подчинюсь? — ощетинился Скимен.

— Ты просто себя коришь, что тогде пропустил молодого Волха! Аламаннцев Авалон и Заморье столько раз норовили подтолкнуть к войне с нами, что ты уже решил, будто так и надо! Мы не должны быть врагами, Скимен. Хотя бы сейчас, когда нам всем опасность угрожает. Задуши в себе тьму, иначе Вий опять попытается ею воспользоваться.

— Легко сказать — задуши! — Но Скимен уже успокаивался. Баюн вспомнил, как Садко говорил об огненной, порывистой природе Волха. Видимо, все демоны были такими. Вместе с этим владыка Муспельхейма становился и менее страшен. Что-то в нем было даже благородное — для демона, конечно.

— Что это? — Баюн указал на шабаш внизу.

— Радение. В мою честь. — Тут Скимен сообразил: — Ты откуда знаешь, что я пропустил змеевича?

Баюн рассказал ему свой сон.

— Вот как... — Демон пробормотал непонятное слово на «-ция». — Что за корабль, говоришь? «Нагльфар»? Так он же... Постой... Ты сказал, ты из цистерны... Ахахахахаха!

Туша Скимена вся затряслась. От смеха он чуть не выронил Баюна.

— Вот разбойник! «Нагльфар» корм возит лично мне. Эта штука, которой ты напился — в ней силы на сотню смертных. Неудивительно, что ты на след сразу напал.

— Я не знал, — сказал рысь. — Я прошу прощения. Значит, Волх действительно ушел из Муспельхейма?

— Конечно! Стал бы я его здесь терпеть!

— Тогда я пойду туда же.

— Славно.

Щупальце неимоверным образом вытянулось, унося Баюна прочь так быстро, что у него перехватило дыхание. Скимен опустил его там, где уже никаких жилищ не было, а была бескрайняя унылая степь, и на прощание Баюн услышал:

— Мне это не по вкусу, но правду надо принять. Мой отец Светлый Конунг что-то знал в тот день. А уж он никогда не пожелает зла Аламаннскому королевству.

Как в лесу идут на шум воды, так Баюн шел на жар. Ближе к огненным рекам, заметил он, земля становилась теплее и тверже, а растения переставали попадаться. Все в этом мире было наоборот. Аламаннские корабли более не считались, и приходилось вспоминать, как выглядит пестрая карта королевств.

Баюн вскоре перестал сходить на берег и просто перебирался с корабля на корабль. Сны, вызванные пищей демонов, гнали его вслед за удирающим в них Всеславичем. Рысь даже проникся жалостью к молодому Волху: тот оказался совершенно один в землях, где у него были только враги. Демон приноровился идти через реки или пустоши, а корм воровал, нападая на корабли. Как узнал Баюн, не у всех королевств есть демоны — в мелких пекельных царствах живут существа, на них похожие, но своей природой ближе к Грозе. Некоторые из них чуяли Волха в своих владениях и нападали: даже не столько отогнать опасного пришельца, сколько желая напиться его горячей и сильной крови. Последний из рода Всеславичей защищался отчаянно. Кого-то он ранил и бежал, кого-то помельче — убил и сожрал сам. Силы понемногу росли, прибавлялось боевого опыта, но Волх понимал, что любой из настоящих демонов раздерет его, как медведь собаку. Ему нужно было убежище, где спокойно и много корма — укрыться, окрепнуть, вырасти.

И он такое убежище нашел — но только за окианом, под самым носом своего злейшего врага. Пока тот был занят в Нави, Волх проник в одно из маленьких царств южнее заморских владений. Своего демона у тамошних нав не было, подкармливали он заморского, хоть и неохотно. Волх потребовал себе долю пищи, за неповиновение обещав всех перебить. Навы подчинились, а когда демон, отъевшись, уничтожил одно из досаждавших им порождений хаоса — назвали его благодетелем.

Баюн уже достаточно имел дела с навами, чтобы сомневаться в их честности. Как и Финист, они жили, чтобы служить. Но Финист был всегда верен своей земле и своему роду демонов — а навы частенько выбирали того, кто сильнее. Потому-то, догадался Баюн, так мало их ему встретилось в пекельном Лукоморье. Бежали они, став цвергами, заморцами или кем-нибудь еще.

Сон об этом явился ему, когда рысь пробрался на корабль, идущий через огненный окиан. Тот был и не корабль даже, поскольку шел не по огню, а под ним. «Железная рыба», назвал его про себя Баюн. Есть в этой рыбе было нечего, зато она быстро плавала.

Демон Заморья был поглощен делами на востоке и о своих южных порубежьях не задумывался. Сам он ни за что бы не догадался, что в тех нищих краях спряталось за создание, и какие планы оно лелеет. Но Волх к тому моменту чуял уже свою накопленную мощь, тело его разрослось, сравнившись вполне с тем же Скименом, и демон решил: пора. Он протянул щупальца в Тридевятое царство, где тогда еще правил Дадон.

Люди нередко замечали в царях странности. Вот казалось бы, сидит и сидит на троне этот мешок. Не мешает жить, и то хлеб. Но тут вдруг заартачатся берендеи — им же посмотри не так, они и озлятся — а царь войска приведет, по шее им накладет, и берендейские княжества сидят тихо, не пискнут. Или, скажем, ни с того ни с сего послам рыкнет, притопнет: мы Тридевятое царство, а вы с нами через губу разговариваете! Или указ издаст правильный. А на следующий день опять тюфяк: казну тратить, роскошествам предаваться, перед Заморьем лебезить, недовольных — в темницы. Что только ни выдумывали разные грамотеи по этому поводу, целые книги строчили. А все просто оказалось: Волх себе слугу подыскивал, примерял, пробовал, на щупальце натягивал, как петрушку на руку. Всерьез, конечно, пока не размахивался: нужно было укрепиться. Но пригревшие его навы уже и этого испугались. Заморье узнает — в пыль сотрет. Один раз за вред, и второй — за предательство. Верховный нава прекратил Волху кормежку и сказал так: если ты нас будешь и дальше подставлять под удар, мы заморскому демону тебя выдадим со всеми потрохами. Он часть нас, конечно, поубивает в сердцах, зато прочие в живых останутся. А если хочешь жить, имей в виду: на твое честолюбие мы еды не дадим, получать будешь столько, чтоб не голодал.

Волх разъярился, только делать нечего. Ведь действительно предадут. Да и голод его пугал, силы терять не хотелось. Можно было, конечно, прямо сейчас в Тридевятое возвращаться, только на кого там опереться? Финист — Ясный Сокол хорош, но он один. Прочие не Бог весть что, ненадежны, еще и строптивыми могут оказаться. Еще и отец может заявиться, не пощадить.

Затаился Волх. Пришлось думать, а этого демоны не любят. По всему выходило: если хочешь пободаться с Заморьем, нужна помощь Прави. Только как ее добиться? Старый Волх Всеславу лютый враг был. Да и приползать к отцу, упрашивать его гордыня не позволяла. Сам должен милость явить, сам понять, что без детища своего Тридевятое не удержит!

И тогда пришла демону в голову мысль: чтобы Тридевятое царство отбить, нужно его сначала уничтожить. Не саму страну, конечно, а престол. В хаос русичей ввергнуть, выпустить свою вечную противницу Грозу. Ей-то все равно, кого пожирать, людей ли, Правь ли, Навь. Вон и почва для того уже готова — Кощей Бессмертный хочет царя Гороха свергнуть. Только одно требуется: медленно, аккуратно, исподволь подталкивать своего верного Финиста, щупалец не протягивать, чтобы никто ничего не заподозрил. Должно получиться, выжидать Волх умеет. И на знамени Финиста рарог, а про этих птиц в стародавние времена сказ такой ходил, что они, ежели стары становятся или увечны, сами себя сжигают и из пепла возрождаются.

Баюн, когда проснулся, даже расссмеялся. Финисту рассказать — не поверит.

Пекельное царство, на берег которого он сошел, было бедным. Дома здесь строили из камня, самоходок не встречалось. В обилии росли бурые кусты и травы, что для нав означало уродство и дикость. Местные жители были самого разбойного вида. Почти все они держали во рту подожженные бумажки, от вонючего дыма которых кружилась голова. На Баюна смотрели с подозрением.

— Эй, куда путь держишь, мучачо? — крикнул ему вслед какой-то толстый нава. Рысь не обернулся. Проехала мимо запряженная ящерами повозка, на которой покоилась одна из хорошо знакомых Баюну бочек. Он мог бы поспешить следом за ней, но и так знал, куда идти.

Через какое-то время Баюн снова увидел эту повозку, уже распряженную и разгруженную. Бочку водрузили на хитроумные железные держала, круглую крышку в ее боку откинули, и оттуда выходила толстая серая змея гармошкой. А на другом конце змеи присосалось, алчно вздрагивая, здоровенное щупальце. Тянулось оно за самый горизонт. Навы стояли вокруг, сложив лапы, и молча ждали, пока хозяин щупальца окончит трапезу. На мордах их читались усталость, скука, а у кое-кого и презрение.

— Ты чего здесь забыл, cabron? — окликнул Баюна один из них. — Ого! Да ты же заморский!

— Я не заморский, — ответил рысь, — я русич. Мне нужно...

— Зуго, правда, такие животные водятся в Заморье? — спросил нава у соседа, не слушая Баюна. Тот кивнул.

— Водятся-водятся. Правда, они там обычно другого цвета. Ни цветка себе русич, на иберийском шпарит, как на родном!

— Шпион! — зашумели навы. — Доигрался Волх, и нам тоже теперь крышка!

Они схватились за оружие — длинные широкие ножи. Баюн зарычал и напряг лапы.

— Говорил я, — пробормотал навий предводитель, — еще когда было надо выдать Разящему этого нахлебника, пока он был маленький. Сейчас разжирел, оборзел, нас самих может схавать.

— Вы его не тронете! Он орудие Светлого Князя! Наша единственная надежда! — Баюн выпустил когти, его короткий хвост подергивался.

— Похоже, действительно русич, — удивился кто-то из нав.

— Да какая разница, — отмахнулся предводитель, — чей шпион. Мы без тебя, фелино, по уши в... проблемах.

Баюн увидел, что присоска со чмоканьем отлипает от серой змеи. Часть нав тут же, побросав ножи, бросилась подбирать капли корма. Улучив мгновение, Баюн вскочил верхом на отползавшее щупальце и впился когтями в пластины брони.

Словно стрела, он пронесся над городом и ворвался в широкий каменный колодец. Вниз щупальце летело отвесно — Баюну пришлось из всех сил хвататься за толстую шкуру. Наконец оно втянулось в гигантский подземный зал, изогнулось, встряхнулось и отшвырнуло Баюна, как налипший мусор. Подняв голову, рысь встретился взглядом со мглистой горой, которую так долго искал.

Даже Скимен в истинном облике был довольно страшен — а ведь он обратился к Свету. От Волха же немел язык и отнимались поджилки. Тьма клубилась в нем, но не Виева тьма, а его собственная: жестокая, гордая, самонадеянная. Не представлялось возможным разжалобить эту тушу или воззвать к совести и чести, которых у нее не было. Баюн молчал, не зная, как заговорить. И Волх тоже молчал, только изучал гостя.

Наконец вытянутая пасть распахнулась. Рысь с трудом заставил себя не смотреть на ряды острейших зубов. Он уже видел, пусть даже очень смутно, как эти зубы разрывают вражескую плоть.

— Всеслав прислал вместо себя кошку, — изрек демон. — Забавно, забавно.

— Светлый К-князь не знал, г-где вы, — пролепетал Баюн.

— Ха! Захотел бы — узнал бы! Я его сын, а не иголка в стоге сена!

Подземелье вздрогнуло. Пол под лапами Баюна задрожал. Демон собрался, напружинился, выгнул длинную шею. Рычащий звук, будто гром, вырвался из его горла. Из колодцев, через которые Волх кормился, показались щупальца, толстые и как будто полосатые. Навы-предатели выполнили свою угрозу. Заморский демон шел уничтожать врага.

Глава десятая

В тексте использованы строки из песни группы Ария — «Страж империи».

Странное дело — страха не было. Будто весь страх из Баюна вышел, иссяк за эти дни. Рысь смотрел, как змеятся щупальца, выбирают, куда ударить. Волх напряженно поводил головой. Больше он не казался бесформенным и грузным — то была литая, сокрушительная сила, рожденная для битвы. Однако ему противостоял враг в разу сильнее, в разы больше. Одно щупальце Разящего было как три у Волха.

Страха Баюн не чувствовал — а вот боль, усталость и отчаяние навалились на него разом. Конечно, думал рысь, глупо даже и думать, что мы отобьемся. Заморский демон пожирал кого хотел и когда хотел. Во всем мире не было противника, равного Заморью. А его, Баюна, жизнь оборвется в душном подземелье, и душа падет в чистилища — если ею не полакомится Разящий...

Баюн припал к полу и зарычал. Крохотный, почти незаметный для двух исполинов, он стоял между Волхом и его погибелью, скаля бесполезные зубы и выпустив бессмысленные когти. Да, он жалел даже такое чудище, как Волх — сердце у Баюна было доброе — но сейчас рысь защищал не его. Перед глазами Баюна снова и снова вставало обреченное Тридевятое. Бьющееся в корчах, разграбленное Лукоморье... Погибшие друзья... Черномор-калека... Пиршество чужеземцев, торжество предателей, запуганный и покорный, точно овцы на заклании, народ, вражьи знамена, власть разбойников — в его, Баюна, стране! И бабушка Яга, и Иван-Царевич, и даже лукавый Финист — все они будут, живя лишь надеждой, до последнего биться с Кощеевыми слугами, а потом явится сам Кощей, ведя помощников из-за моря, чтобы погасить эту надежду навсегда. И только летописи будут помнить, что была такая земля — Тридевятое царство.

Пламя взревело внутри Баюна, алая пелена застелила глаза. Врешь, не возьмешь! Ты не так уж и силен, Разящий, ты побеждаешь лишь потому, что тебя боятся! Твои прихвостни сами распускают слухи о своем всемогуществе, питая этот страх, заставляя нас думать, что каждый их шаг просчитан, каждая наша мысль им известна, и весь мир давно опутан твоей паутиной. А на самом деле они лишь кучка жадной нечисти, уязвимой и смертной. С конца зимы до конца лета не могли они одолеть одного Дракулу, которого в Залесье и вправду не все любили, и чьей армии было — пара полков. А все потому, что не струсил князь, не склонился, принял бой, хоть и был тот безнадежным. Да и ты сам, Разящий, не очень-то умен, раз проворонил Волха у себя под носом!

Баюн почти прыгнул на приготовившееся атаковать щупальце. Даже не почти — он уже прыгал, задние лапы его распрямлялись, передние оторвались от пола, но Волх за его спиной в то же мгновение взвился и пронесся прямо сквозь него. На тот миг, когда тело Баюна очутилось в изменчивом туловище гиганта, какая-то искорка вспыхнула в рысьей груди. Она разгорелась зеленым светом, окутав Баюна с головы до хвоста, и плоть демона жадно вырвала этот свет, всосала его, а сам Баюн шлепнулся на пол. У него было такое ощущение, будто с него содрали шкуру.

Волх дрался со щупальцами, словно волкодав с клубком змей. Демоны удивительно проворны для своих размеров: присоски так и мелькали, противников трудно было различить. Но Баюн вскоре понял, что вокруг Волха мерцает слабое золотисто-зеленое сияние, цвета весны и листвы, цвета свежести и надежды, цвета, которого нет нигде в пекельном мире, и который глаза нав даже не могут видеть. Я что-то принес ему от Всеслава, подумал рысь, какой-то дар, принес вместе с этим телом. И дар тот был — благословение Светлого Князя.

Зубы вонзились в мякоть на внутренней стороне вражьего щупальца, распарывая ее и рассекая присоску. Хлынула черная дымящаяся жижа. Вздрагивая, извиваясь, щупальце начало уползать обратно в колодец. Прочие дернулись в сторону Волха, но тот был начеку. Самое тонкое из щупалец он разорвал пополам. Остальные поспешно убрались.

— Занят где-то опять, — прошипел Волх, тяжело дыша. Ему тоже досталось, но не сильно. — Повезло. Только ненадолго.

Благодарности от него не последовало, да Баюн ее и не ждал. Он заметил, что демон начинает таять, и быстро вспрыгнул на одно из его ближайших щупалец.

Словно вихрь, Волх пронесся через пекельные царства. Благословение Всеслава придавало ему сил, но на нем одном демону было бы не продержаться, да и схватка с Разящим его изрядно измотала. Посему, устало повалившись в капище Навьего царства (Баюн спрыгнул сам, не дожидаясь, пока его опять стряхнут), Волх рявкнул, чтобы тащили корм, да побыстрее, а откуда, его не волнует.

Навы сами были измотаны не меньше. На их рубежи, боясь не успеть поживиться после Вия, напало существо из соседнего мелкого царства. Демоном оно не было, но в кровожадности им не уступало. Умертвить его удалось только ценой больших жертв и разрушений. Вся Навь жила в страхе, оружие раздели каждому, кто мог его держать. Поэтому появление долгожданного владыки было встречено безумным ликованием. Кричали навы, ревели ящеры, клекотали рароги. Многие, побросав свои дела, побежали добывать Волху пищу и стряхивать паутину с давно позабытых бочек. Сам верховный нава, который до того спал, в накинутом наизнанку облачении явился пред очи демона, рассыпался в восхвалениях ему и обещал великое радение сразу после того, как Волх насытится.

Ну все, подумал Баюн, я свое дело сделал. Надо возвращаться домой. И чем скорее там кончится весь этот кошмар, тем лучше.

Он попросил у нав отправить его на поверхность, но те ответили, что у очень немногих есть «допуск» туда, а они не очень-то горят желанием появляться там в это время.

— Дождись маршала, — сказали Баюну. — Он сегодня явится за подкреплением. Только это безумие. В Лукоморье сейчас боевые действия.

Соловейские, подумал Баюн, и от сердца чуть отлегло. Значит, не в Тридевятом пока «занят» демон Заморья. После подземных чудищ разбойники казались чуть ли не безобидными.

Волх разомлел — впервые за долгое время он наелся досыта. Его тулово даже чуть подросло.

— Почему так медленно? Спите, что ли? — рыкнул он.

— Мало запасов осталось, господин.

— Распустились тут без меня... Придется трясти. Все поняли, что это значит?

— Да, господин.

— А что это значит? — спросил Баюн у одного навы.

— Войну, — ответил тот. — Волх будет потрошить кого-нибудь слабого. Для поверхности это вторжение Тридевятого царства в соседнее королевство или еще куда.

— Да нам и так не здорово! Нельзя без вторжения?

— Не выйдет. От господ демонов исходит сильнейший психический импульс пассионарности... — Нава поглядел в стеклянные глаза Баюна, усмехнулся и сказал: — В общем, считай, что это волшебство такое. Решит господин Волх, к примеру, авалонцам всыпать — и русичи проникнутся к Авалону ненавистью.

«Так вот что со мной было в том подземелье. А я-то решил, будто в настоящего героя превратился».

Баюну было обидно. Казалось бы, праведный гнев, готовность погибнуть за родную сторону — чувство святое, высокое. А это, выходит, всего-навсего чародейство отвратительного чудовища. Хочется верить, что есть у Волха хоть крупица света в его черной душе. Ведь не зря же он сын Князя Всеслава.

Началось радение. Баюн уже знал, что это означает, и поспешил убраться подальше. Вслед ему неслось:

— Страж империи
На далеком стыке двух миров,
Страж империи,
Часовой невидимых постов,
Страж империи во мраке и огне,
Год за годом в битвах на святой войне.

И тут тоже о своем демоне песни сочиняют. Когда только успели?

Финист так и не явился. Вместо него на крылатом ящере прибыл его друг — худой, длинноносый Ворон Воронович.

— Финист крепко занят, прижало его! Мы к площади пробиваемся. Разбойники в терема вбежать норовят и простыми людьми прикрываться.

— Ушкуйники есть? — спросил Баюн.

— В Лукоморье нет. На севере бузят. Там у нас никого пока.

— А из заморцев кто?

— Орлы, да эти... кирконосцы бегают. Их на улицах не очень много, в царском тереме засели. Еще нечисть Кощеева кое-какая. Сам Кощей, по слухам, тихариться будет, пока у нас силы не иссякнут окончательно.

Баюн примостился в пустой корзине из-под гром-камней. На спине ящера он удержаться не мог, как ни старался — все-таки это не лошадь.

— Зададим мы Соловью сейчас! — объявил Ворон. — На бойцов расщедрились — нав теперь батюшка демон прикрывает. Ну, трогай!

Они взлетели. Сверкнуло кольцо Ворона, и свет солнца — настоящего солнца — ослепил Баюна. Рысь уже забыл, каким должно быть небо. Щурясь, он осмотрелся: землю и крыши теремов под ними покрывал снег. Это сколько же он был в Нави?

В отдалении кипел бой с соловейскими. Огромные орлы кружили над улицей, то и дело выхватывая по человеку. Со стороны Медвяной улицы, видел Баюн, торопилась и подмога разбойникам.

— Ворон! Смотри!

— Вижу. Цут, Ивашка, ату этих псов! Ксайф, твой клин — до Финиста! Остальные за мной!

Крылатые всадники разделились. Двое, достав гром-камни, полетели к Медвяной, десяток исчез на юге, а Ворон атаковал орлов.

Баюн из своей корзины мог только смотреть. Ящеры бросались на птиц, рвали им перья, стараясь уйти от клювов и когтей. Всадники, навы и пара-тройка людей, били из самострелов. Вскоре полетел к земле ящер, обезглавленный, а следом — орел с перегрызенным горлом. Рухнул с небес еще один орел, которому прострелили глаз и сломали крыло.

— Надерите их хвосты! — кричал Ворон Воронович. Сам он в бой не вступал, облетая вокруг. — Уар — по правую руку!

Черная тень вынырнула из туч. Это был не орел: Баюн мельком увидел крылья летучей мыши и длинный тонкий хвост. Тень схватила Ворона и унесла в небо, разрывая добычу на лету. В сторону Баюна брызнуло кровью. Закричал, засуетился ящер, оставшись без седока. Рысь выпрыгнул из корзины на скользкое седло, уцепился как мог, завертел головой. Орлы, пользуясь замешательством, уже отжимали навье войско. Сразу два ящера пали на заснеженные крыши, проломив их.

Баюн не услышал — почуял нечто у себя за спиной. Он обернулся за миг до того, как тень его накрыла. Прямо в морду ему целились когти, длинные, словно кинжалы. Рысь прижался, увернулся, едва не слетев с ящера, и бросился тени на перепончатое крыло. Шкура твари была мерзкой, скользкой, упругой, как у рыбы-кита, голову венчали рога, а морды не было вовсе — ни глаз, ни рта, ни носа. Без единого звука тварь боролась, пытаясь достать Баюна. Тот висел, будто клещ, зубами и когтями пропарывая дыры в жесткой сухой плоти. Крови из ран врага не лилось — да и был ли он вообще живым?

Кувыркаясь, Баюн и рогатый падали на улицы Лукоморья. Тень не слабела, хотя крыло ее уже было изодрано в лоскуты. Она изгибалась всем своим скользким телом, вытягивала когти и наконец зацепила Баюна. Рысь ощутил, как острая боль входит ему в бок, но тут что-то черное пролетело мимо них на землю, ахнуло, полыхнуло, ослепило, и последним, что увидел Баюн, была смутная полупрозрачная туча, живым туманом восставшая во все небо.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 13.2.2012, 13:23

Глава одиннадцатая

Когда вернулись, постепенно, сначала слух, потом зрение, Баюн понял, что лежит плашмя на трупе рогатой тени. Это его обрадовало. Если бы тварь оказалась настолько живучей, что пережила падение, его бы не пережил сам Баюн.

Рысь поднялся и охнул. В боку вспыхнула боль. Шерсть там намокла от крови и слиплась. Боль, то тупую, то острую, причиняло каждое движение. Нужно найти воду, заметалось у него в голове. Но где? Если река успела замерзнуть, он не пробьет лед, да и холодная вода может остановить сердце. Вокруг никого не было: ни своих, ни чужих. Там, где упал гром-камень, зияла воронка, полная кровавой каши. Вокруг нее лежали тела. В небе кричали вороны. Терема глядели на Баюна пустыми окнами.

Рысь побрел прочь. Что ему делать, он не знал. Внутри словно опустело. «Скоро я вернусь в Ирий», подумал Баюн. «Там красота и покой, а не убийства и разрушения. Нужно лишь чуть потерпеть. Сперва будет больно, так бывает всегда. Можно лечь прямо здесь и уснуть. Если повезет — проснусь уже там».

Но эта мысль не принесла радости. Более того, она казалась неправильной. Баюну стало стыдно. Неужели он сможет нежиться в небесных лугах, пока его друзья страдают на земле? Бросить Тридевятое, когда он уже столько для него сделал? Не застать победы русичей?

Смелость, говорил ему в детстве один мудрый старый кот, это не отсутствие страха. Смелый — это тот, кто боится, но не отступает все равно. То же самое с волей. Сильному духом хочется поддаться слабости, еще как. Просто что-то в нем есть, что ему это сделать не даст.

Так и сейчас Баюн чувствовал нечто, говорящее: встань. Продолжай идти. Так надо и по-другому не будет. Ты не смеешь уходить из всего этого. Ты просто не имеешь права.

— Они ведь все равно умрут, твои друзья, — послышался голос. Мутным взором Баюн разглядел фигуру закутанного в бесформенный плащ человека. — Их ждет Небесный Град, потому что они погибнут с доблестью. Разве не к этому все стремятся? Жизнь коротка, жизнь грязна и полна мучений. Свет — вечен. И с чего ты решил, что застанешь победу, а не поражение?

— Финисту в Ирий точно нет дороги, — невнятно сказал Баюн. В голове у него шумело. Мучительный озноб начал сотрясать все тело. — И Ворону тоже. Я даже не знаю, куда после смерти попадают темные.

— Разве не Финист виноват во всем? Так ему и надо.

— Не ради... Финиста, — пробормотал Баюн. Он с трудом заставил себя прекратить дрожать. Ему стало казаться, что он где-то слышит голоса людей — живых людей. Незнакомец в плаще был на расстоянии нескольких шагов от него, но сколько Баюн ни шел, он не мог к нему приблизиться. Рысь вообще не был уверен, есть ли этот человек или он только чудится. — Ради... всех прочих. Ради нас.

— Это даже не твои собственые мысли. Твой героизм тебе внушает груда злобного мяса из подземных недр!

— Пусть так! — кашлянул кровью Баюн. — Но если у меня будут котята... или рысята... они не достанутся на поживу Грозе. И я не хочу, чтобы какой-нибудь Горох Второй снял их маленькие шубки, выдав за барса.

Он раскашлялся, словно хотел выплюнуть большой, застрявший комок шерсти. Снег забрызгал веер красных точек.

Незнакомец захихикал.

— Как же просто и глупо вы все мыслите! Неудивительно, что вами помыкают демоны.

— Глупо... Просто... Зато мы... всегда побеждаем... вас.

Туман перед глазами чуть прояснился, и никакого незнакомца Баюн не увидел. Он брел, заплетаясь лапами. Из озноба его бросило в жар. Раны чуть стянулись на морозе, но из-за ходьбы все время открывались заново. А еще говорят, что у кошки девять жизней! Хотя вряд ли найдется много кошек, попадавших в такие переплеты.

— Кис-кис-киииис...

Голос не сулил ничего хорошего. Баюн поднял голову. К нему приближалась кикимора: блекло-зеленая кожа, болотная трава вместо волос, кольчуга с чужого плеча. В руках она держала ржавый топор. Бледный язык облизывал губы, доставая чуть ли не до носа. Кикиморы ели все, и всегда были голодны.

Даже позорно — погибнуть в драке с эдакой гадостью! Баюн собрал все свои силы, приготовился, но тут что-то стукнуло, кикимора удивленно взмахнула руками и осела в снег. Топор упал рядом с ней. Из-под ее тела вытекала темно-зеленая жижа.

— Рысь! — окликнул Баюна негромкий голос. — Эй, рысь. Понимаешь меня?

В верхнем окошке одного из домов ему помахала чья-то рука.

— Да, — хрипнул Баюн. Силы оставляли его.

— Иди сюда тогда. Только быстро.

Рысь поплелся ко двери — распахнутой и хлопавшей на ветру. Внутри было пусто. Разбойники вынесли все, что могли. Только валялись обломки когда-то обшитых лавок. Баюн тяжело дотащился по лестнице до чердака и лег на пороге.

— Ты чего? Да ты никак ранен?

У окошка сидел старик в потертом стрелецком кафтане. На коленях он держал навье оружие, которое Баюн теперь распознавал сразу — темное, тонкое, не то что человеческие пищали да мушкеты.

— Машка! — позвал старик. — Поди сюда. У нас увечный.

Из полутьмы к Баюну вышла женщина, тоже почтенных уже лет. Она окинула Баюна взглядом, присела, положила руку ему на бок, и рысь почувствовал, как из ее ладони в его тело входит ласковая прохлада. Глаза женщины слабо светились.

— Знакомы будем, — сказал старик. — Я Федот-стрелец. Тот самый, да.

— Федот? — Баюн слышал это имя по яблочку. Был какой-то скандал при Дадоне с его участием. — Сколько же вам лет?

— Сколько ни есть, все мои. Я молодильных яблок не признаю. Не по-божески это, неправильно.

— А я из почтения к милому такая, — сказала Марья. Она отняла руку. Раны Баюна затянулись. Рысь еще был слаб, но жар и одурь проходили.

— Да вы чародейка посильнее, чем бабушка Яга, будете, — уважительно сказал он. — Меня зовут Баюн. Я с Финистом.

— Знаю, — ответил Федот. — Видел тебя среди них.

— Что вы тут делаете?

— Оборону держим. Машка мне снайперифль достала еще в начале года. Как знала, что этим кончится.

— И давно держите?

— Да, почитай, с тех дней, что Финист тайный сбор ополчения объявил. Ну, не с самого начала. Смех, да и только: вокруг кого собираться? Его, что ли? Дуракам он нравится, а мне еще один навий царь на троне не нужен. Потом в Лукоморье ушкуйники явились. Мы, мол, за тебя, Соловей, кровушку свою проливали, где наша доля? Соловей их послал, куда солнце не светит. Те, естественно, взбесились. Попытались захватить царский терем. Только не учли, что у Соловья эти... наблюдатели.

— Какие наблюдатели?

— Ну, заморцы. Они себя наблюдателями называют. Или советниками. Хотя наемники же, как ни назови. Это самые советники ушкуйников так отсоветили, что отбросили на самый север. Тут Финист решил, что надо выступать, пока Соловей не пришел в себя. Рассчитывал, народ за него встанет. А народу оно надо? Жили мирно — Горох потихоньку грабил, как не стало Гороха — разбойники грабят все и всех. Тут бы отсидеться, пока псы друг друга жрут.

Баюн топнул лапой.

— Да всем лишь бы отсидеться! Вам что, надо, чтобы враг прямо в дом вошел, а до того вы будете сидеть продолжать?

— Ты меня не перебивай и не учи! Молодой еще наставления давать. Я никого не трогаю, пока меня не трогают. И народ так же. Люди по домам сидят, двери на засовы запирают, да оружье к себе поближе держат. А воюют полевые воеводы какие-то. Ягжаль пыталась в Китеж войти и еле ноги унесла... Вот когда соловейские, от дружков твоего Финиста отбиваясь, ко мне домой нагрянули, я им отпор дал. И с тех пор не щажу. Особенно нечисть.

— А поесть у вас нечего? — смущенно спросил Баюн. — У нав особенно не поешь...

— Поесть... Разносолов не держим. Скатерть-самобранку мою украли, а Машка силы бережет. Ей для меня патроны творить надо, да от глаз прятать, да морок на дверь наводить.

— Феденька, — с укоризной сказала женщина, — он гость наш. Не ворчи.

— Гость... Я помню, какой-то Баюн у Кощея в свите крутился. Правда, другого цвета, да и втрое помельче...

— Тезки, — быстро сказал рысь.

— Феденька, я ему измыслю. Он на твой порог окровавленным приполз, а ты ему нравоучения читаешь. — Марья взмахнула рукавом, и перед Баюном появилась большая миска молока. Перевела дух, взмахнула еще раз — рядом с миской возник парной, освежеванный заяц.

— Кушай, Баюн. Ты на Феденьку не обижайся, он человек старый. Всякое повидал, осерчал малость за годы. — Марья утерла влажный лоб. — Да и я сдала... Волшебство ведь иссушает, если ты только не бог или еще какая сила.

Рысь принялся за еду. Женщина гладила его по голове и спине, теребила кисточки на ушах. Баюн не противился. Ему, напротив, хотелось, чтобы кто-то приласкал, сказал доброе слово.

— Сейчас их мало, вражин, — сказал Федот. — К царскому терему все стянулись. Там твой Финист и поляжет.

— Он не мой! И почему это?

— Потому, что Соловей тоже не дурак власть отдавать. Думаешь, откуда тут заморцев столько набралось? Это только частью Кощеева свита — а частью подмога Соловью с Авалона. И какие где, поди разбери, язык-то у них один. Если Финист умен, он отступит и подождет, пока все уляжется. Пока люди хоть в себя придут.

— Не уляжется, — сказал Баюн, приканчивая зайца. — Заморье нас хочет вообще уничтожить.

Федот фыркнул:

— Бред городишь. У них Аграба в мечтах, а тут они так, покрутятся, поищут, где бы поживиться. Они нас и так после сам знаешь чего в кулаке держали, зачем им через окиян к нам походом идти?

— Да что вы знаете! Я... — Рысь осекся. Про демонов рассказывать не хотелось, чтобы не проболтаться о своей в этом роли. Как хорошо, что в нем никто не признает прежнего Баюна! — Я должен быть там! — выпалил он наобум. — Со своими!

Федот удивленно пожал плечами.

— Ну иди, — сказал он. — Я-то думал, ты нас байкой какой угостишь. Скучно тут. Но если голову охота сложить, иди-иди.

С какими своими? Рысь прыжками мчался по улицам. С каких это пор Финист стал своим? Тьфу, о чем это он думает? Он, Баюн, никогда не был настолько мстителен и обидчив. Горох не в счет, он заслужил. Но и в самом деле, почему вдруг так отчаянно потянуло Баюна в бой? Да еще на стороне записного, в общем-то, злодея?

Баюн рывком остановился. Мысли его путались, и ни одна полностью не принадлежала ему. Стало вдруг страшно: точно он пылинка, которой, как хотят, играют буйные ветра. И опять померещился ему закутанный человек, в плаще ли, шубе, — не разглядеть, стоящий подле поваленного забора.

Со своими... А разве нет? Они такие же русичи, хоть и навьи. Да и не только Навь за Лукоморье встала, должен быть еще кто-то. Что это на него нашло?

— Демон входит в силу, — каркнул незнакомец. — Свои... Чужие... Это все его чары. Всегда одно и то же. Слабые покоряются и позволяют бросить себя на гибель.

— Слабые? А сильный — это Федот-стрелец, который на чердаке сидит, как барсук в норе? — Тут Баюн похолодел. — Всегда одно и то же...

Рысь попятился.

— Пошла прочь! — зашипел он. — Я тебе не добыча! Я тебя не боюсь!

Незнакомец развернул полы плаща, и те оказались крыльями. У Грозы не было лица, не было даже тела: лишь колышущиеся завесы, которые могли нечто прятать, а могли скрывать только пустоту.

— Ты творец мой, — пропела она. — Ты же все-все понял в тот день. Почему ты гонишь меня?

— Я ничего не понял! Я ничего не хотел понимать! Убирайся из моей головы!

— Предатель, — грустно сказала Гроза и полетела на Баюна, как черная медуза.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 14.2.2012, 14:01

Начала читать (пока добралась только до пятой главы). Написано ярко и увлекательно, очень живой язык персонажей. Кот Баюн просто замечателен! И Ягжаль с богатыршами. «Пояблить» — это находка!

Только как-то уж неприятно царапает по сердцу то, что почти всё «не своё» автоматически оказывается враждебным. Над эльфами уж кто только не издевался — и Ниэнна, и Перумов с Лукьяненко приложили руку.

Буду читать дальше.

Ольга, спасибо! Я очень рад вашему отзыву, потому что ваше творчество весьма уважаю. Ведь на написание сказки меня вдохновили вы, ну и еще Иоанн с его «Островом Буяном». Только у вас получается легко и светло — а у меня все на кровавый эпик выруливает.

Я к фэнтези с его типичными персонажами типа эльфов и хоббитов отношусь весьма прохладно. Так что — уж прошу извинить. Поскольку сказка аллегорическая, от раздачи мало кто уйдет...

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 14.2.2012, 20:28

Глава двенадцатая

Бывает такая нежить, которая питается страхом. Является она к спящим, садится на грудь и душит. Просыпаешься среди ночи — и не можешь ни вздохнуть, ни шевельнуться, а над тобою что-то темное, мягкое, зыбкое. Единственное спасение тут — бороться. Пусть ты словно скован, пусть перепуган — бросайся на тень, она труслива и слаба.

Баюн об этом только слышал. К кошкам такие твари не приходят, потому что те их чуют издалека. Но при виде Грозы откуда-то, из той же твердости, что заставляла его не сдаваться смерти, он услышал приказ: нападай. Крепко уперев задние лапы, Баюн подобрался. Ахающий шепот донесся из глубин Грозы, откуда-то из бархатных складок. Налетая на рыся, она развернула складки, словно дьявольский цветок, и Баюн, взвившись на дыбы, сверху вниз полоснул то, что было под ними скрыто. Только после этого его захлестнули ужас и омерзение от увиденного. Гроза завизжала, вся выворачиваясь, вытягивая к непокорному черный зев своих внутренностей. Баюн шарахнулся в сторону и снова, через страх, через желание бежать как можно дальше, атаковал склизкую плоть. Его когти будто проходили сквозь неимоверно разбухшего червяка. Гроза заклекотала и распахнула себя во весь небосвод. Покрывала ее казались тучами, а ледяное дыхание — ветром.

Из-под земли раздался рык. Гроза всколыхнулась, зашипела в тревоге, а потом закричала, потому что щупальце, как таран, прорвало ее завесы сбоку. Края раны ширились на глазах, рассыпаясь черной трухой, часть которой попала на Баюна. Тот вскрикнул и начал поспешно отряхиваться. Второе щупальце, словно хлыст, обрушилось Грозе на правое крыло, рассекая его. Волх снова был не полностью в земном мире, сквозь его присоски виднелось небо, — да он и не смог бы никогда воплотиться на поверности в истинном облике, хотя очень этого жаждал, — но ему хватало, чтобы наносить Грозе удар за ударом. Та верещала, оглушая Баюна, металась, изгибалась, толстый бугристый язык вылетел из ее недр, отбиваясь от все новых и новых щупалец. Там, где он касался Волха, броня дымилась, а открытая плоть вспучивалась волдырями. Демон взревел от боли, но это лишь пуще разъярило его. Он оторвал Грозе второе крыло, и тучи пропали с небес. Голова на змеиной шее выстрелила откуда-то из клубка щупалец, подалась назад, примерилась и точным молниеносным ударом врезалась Грозе в сердцевину. Челюсти Волха сомкнулись на ее потрохах и вырвали их. Гроза превратилась в тающие ошметки, прах которых быстро развеивал ветер. Ее стон становился все тише и тише, пока не пропал.

— Тьфу! — Волх выплюнул клуб черной трухи и утер щупальцем пасть. — Даже поживиться нечем у этой дряни!

— Спасибо! — крикнул ему Баюн. Демон повернулся и уставился вниз.

— А ты еще почему не у царского терема, а? Тебе особое приглашение нужно?

— Я сейчас! — Рысь припустился бежать.

— Не сейчас, а прямо сейчас, кошка! — Волх исчез.

Прибыв к терему, Баюн не поверил своим глазам. Над ним развевалось знамя Финиста. Площадь была усеяна телами, и от крови стала красной. То тут, то там виднелись ямы, оставленные гром-камнями, да и сам терем зиял выбоинами, которые споро заделывали. Навы и русичи, темные и светлые трудились сообща, забыв взаимную неприязнь. Когда Баюн подошел к воротам, из бойниц на него ощетинились луки, самострелы и дула.

— Стой где стоишь! Кто? Откуда?

— Да это Баюн, дурни! — раздалось сверху. — Вы не видите, что ли, что он один?

— Финист! — крикнул рысь. — Что произошло?

— Чудо, вот что! Эй там, откройте пушистому витязю!

Ворота чуть приоткрылись, чтобы Баюн мог протиснуться. Едва он оказался внутри, их закрыли обратно и задвинули засов. Вторая створка, которую при штурме проломили, бла завалена камнями, лавками, столами, сундуками.

— Их тут сотни было! — Финист обвел рукой внутренний двор. — Самое смешное, что разбойников всего ничего. Или они уже друг друга позагрызали, или по царству рассеялись. Или и то, и другое. Зато наемников заморских да авалонских полный терем. Просачиваются, как вода сквозь камень. Вовремя мы с тобой успели.

— А что сам Соловей?

Финист сжал кулаки:

— Утек, Правь его побери! Орлы унесли, когда стало ясно, что мы прорвались. Ты где был? За тобой Ворон прилетал?

— Погиб Ворон. На него дрянь какая-то напала крылатая — без морды.

— С рогами? Черная?

— Да.

— Ночные призраки пошли... Уже Великую Бездну поднимают. Это пекельное царство Заморья. Значит, скоро сам Вий к нам пожалует. Ну да мы, Бог даст, найдем, чем его угостить! — И Финист рассказал Баюну, как его войско брало сердце Лукоморья.

На подлете к площади рароги попали в засаду. Соловью Авалон прислал колдуна — настоящего, не поскупились, — и этот самый колдун чародейством подбил птицу Финиста, да еще парочку по бокам, а разбойники вдарили из самострелов. Рарог не ящер, рарога человечьим оружием сложно убить, если только в глаз не метить — зато всадника с его спины сбить можно. Ясный Сокол лишился половины нав, но об этом он узнал только потом. В отличие от прочих бойцов, у него, как подобает летающему воеводе, был за спиной специальный мешок. Финист спрыгнул с гибнущего рарога, и из мешка вырвались волшебные крылья, опустившие его на землю. Русичи хотели его прикрыть и увести, но маршал вступил в бой среди пеших, пробиваясь к авалонскому колдуну.

— Мальчишка! — рассказывал Финист. — Сопляков на смерть шлют, и ведь поднимается рука у них! Бледный, хлипкий, да еще с глазами у него нелады — стеклышки такие носит. Он на меня прутик поднимает, «Абра Кадабра!» кричит, а я его из «Аленушки».

Навий мушкет — да и мушкет ли это был? — немало выручил Финиста в той схватке, но переломить ее ход удалось, только когда прибыли ящеры Ксайфа. Разбойников и нечисть вытеснили на площадь, где они уже были легкой целью для рарогов и гром-камней. Соловейские и не стали за площадь цепляться: все бросились под прикрытие царского терема. Обрадованный, Финист кликнул своих. Если терем занять, то повычистить из углов Лукоморья соловейскую плесень ничего не стоить будет. Частью она вообще сама разбежится, потому что, кроме жажды наживы, их ничего не держит вместе. Но в тереме засели заморцы, которые это тоже понимали. Битва была жестокой. Армия Финиста таяла на глазах.

— И тут, — продолжал Ясный Сокол, — кое-что случилось. Будто прояснилось перед глазами. В голову холод вторнулся, в грудь — жар. А рука — легкая, словно и не рубился до этого, как проклятый.

Единым кулаком стянулись бойцы воеводы, что на земле, что в небе. Страх, усталость — все отступило. Финист будто прозрел, видя теперь отчетливо слабые места в защите терема. Он приказал бросать туда гром-камни, а сам пролетел над стенами, стреляя из «Аленушки». Рой стрел поднялся ему навстречу, но ни одна не зацепила. Внизу с удесятеренной силой таран крушил ворота. Русичи гибли, но шли по трупам, обезумев. Они ворвались в терем, словно упившиеся грибным отваром варянги, и рубили чужеземцев, пока среди тех не началась паника. Соловей засвистел, у людей посрывало шеломы и шапки, а на горизонте показался спешащий Одихмантьеву сыну на выручку Гваихир. Бывший царь взбежал на самую высокую башню, вскочил орлу на спину и был таков. Из его присных не уцелел ни один.

— Эх, Баюн, как это тебе описать — я даже и не знаю! Гордость, ликование... Столько лет я такого не чувствовал, даже забыл, а сейчас — аж всего трясет, так повторить хочется. — У Финиста действительно дрожали от возбуждения руки. — Ты герой, ты понимаешь это? Ты мне повелителя вернул, ты жизнь вдохнул в меня! Когда я стану... мнэээ... когда мы выкликнем царя, тебя щедро наградят. Проси чего хочешь. Можем сделать тебя воеводой надо всем зверями лесными. Можем даже навой!

— Нет уж, — содрогнулся Баюн.

— Боярин! — К Финисту подбежал дружинник. — Там у ворот люди какие-то! Говорят, тебе на подмогу пришли!

Подмоги было десятков шесть, не меньше. Самой разной. Простой люд с топорами да вилами, кметы в кольчугах и шеломах, даже добрая нечисть кое-какая — домовые, берегини, банники.

— Здравы будьте, — приветствовал всадник с окладистой бородой. Шапка соболем оторочена, ножны сабли в самоцветах — видно, что человек знатный. — Я Добрыня Никитин сын, дружину свою привел. Сказывают, ополчение вы собираете?

— Здрав будь, воевода, — сказал Финист, — собираем, да.

— Я Илейка, — поклонился детина-крестьянин. — Соседей да друзей собрал, сколько есть.

— А мы сами, — заявил один из домовых, — голос услышали и пошли.

Их впустили. Финист потер руки:

— Начинается! Не нарадуюсь, Баюн! Ах, Ящер всевластнейший!

— А может, они просто узнали, что терем взят? — предположил рысь.

— Или и то, и другое...

Корону Соловей, убегая, бросил. Финист ее спрятал в сундук. Еще успеется, рассудил он. Да к тому же, многие были за Ивана-Царевича. Что только ни рассказывали про него. И что он в царство Хидуш ускакал, а вернется оттуда на чудном звере олифанте. И что прячется где-то под самим Лукоморьем. И что нарочно позволил Соловью победить, план это такой, который простым людям с виду непонятен. И даже что его Правь избрала, и в назначенный срок он поведет рати Перуновы.

Разбойники, почуяв безвластие, попытались было отбить терем, но Финист утвердился там крепко. Да и соловейские без своего царя рассыпались на отряды, грызущиеся между собой. Ясный Сокол выслал рарогов, чтобы их все в Лукоморье отыскать и добить. К нему продолжали прибывать ополченцы. На окраинах города, где все еще засело много соловейских, люди сами начали восставать и убивать их. Те, кто в свое время от страха переметнулся к Соловью, спешно записались в рьяные сторонники Финиста. Слух, что лихой царь бежал, как заяц, разлетался быстро.

— Вернется, — говорил Финист, — рано победу праздновать!

Деревни вокруг Лукоморья вычистили быстро — нечисть оттуда, как маршал и предрекал, сбежала сама. На юге Ягжаль выторговала помощь от берендеев и вновь пошла на Китеж. Черномор вышел из лесов, тоже стал ополчение собирать вокруг себя. Иван-Царевич, если верить слухам, начал отбивать восточные земли — неужели-таки правда в Хидуше был?

Баюн ото всех предложений сделаться воеводой отказался. Шутка ли, чуть себя не угробил несколько раз — а тут ему еще и вверят кого-то! Да и где видано, чтобы кошачье племя стаями ходило? Зато мастер Левша, которого выпустили из темницы — попал туда еще при Горохе, за отказ уехать в «город мастеров» Оскалово — сделал Баюну особую бронь, легкую, плотно плетеную, как змеиная кожа. Поддоспешника под нее не требовалось — рысьего меха хватало.

Явился к Ясному Соколу и Федот-стрелец.

— С навами бок о бок — мне как саблей по сердцу! — говорил он. — Но я и не к ним, я к лукоморичам. А Финисту я престол занять не дам, пущай хоть сколько на него облизывается.

Вскоре пришла тревожная весть: западное порубежье опять пало. Богатыри Черномора все погибли. Сам воевода приказал своему ополчению отступать до Лукоморья — все равно по дороге полтора села, да и в тех разбойники похозяйничали еще когда.

— Соловей из Залесья елфов, мертвяков и кого только не привел! — говорил он. — Бунтовщикам уши прожужжал, что-де на востоке Навь захватила власть, хватайтесь за факелы. Все города, которые разбойники держат, призывает нас бить. Ох, крепитесь, русичи. Загноилось подбрюшье...

— Возвращение Соловья? — ухмыльнулся Волх, который все знал еще до того, как верховный нава ему доложился. Демон был сыт, боеспособен, и за это время еще немного увеличился в размерах. — Отлично. Отлично. Еще даже лучше, чем я думал.

Залесье, даром что маленькая страна, до восстания обладало собственным демоном — порождением старого Волха и какой-то местной твари. Некрупный он был, заморскому не соперник, зато хорошо кормленый, умный и непредсказуемый. Правда, от гибели это его все равно не спасло, и теперь вместо пекельного Залесья была выжженная пустошь.

Волх обвел эту пустошь взглядом. Ему опять приходилось думать, и это уже злило. Чтобы думать, есть верховный нава, а демону полагается быть большим и сильным. Залесье Заморью не угрожало никак. И ладно бы еще оно было очень уж богатым — так ведь полно и более жирной добычи. Больше полугода Дракулу душили, все силы бросили. В чем загвоздка?

Волх застыл. Пришедшая ему в голову догадка была довольно страшноватой. Однако, если она верна... Демон растянул пасть в довольном оскале. Кажется, он догадывался, чем может весьма неприятно удивить Вия. А пока...

Он прищурился. С пустоши поднималось нечто темное и рыхлое. Питаясь муками жителей поверхности, это существо раздулось, как колода. Демон видел силу страданий залесцев, текущую по жилам существа: сладкую, жгучую, заманчивую. Даже нечестно, что она досталась этому вялому никчемному слизню, а не напитала и укрепила его, Волха, могучее тело.

Демон ощерил зубы и текучим движением изготовился к нападению. Противник тревожно приподнялся, как ноздреватая бесформенная волна. По нему побежали желтые молнии.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 15.2.2012, 12:45

Глава тринадцатая

Со стен Лукоморья сорвали флаг разбойников, но свои знамена Финист не вывесил, и снял их и с терема.

— Отступать нам некуда! — гаркнул он, расхаживая перед рядами своих разношерстных бойцов. — Позади Тридевятое!

— Раз все Тридевятое позади, то отступать как раз есть куда, — пробормотал Федот.

— Молчать! Если возьмут столицу, конец нам, ясно? Все умрем, но из Лукоморья не уйдем!

Раньше Финист поостерегся бы такими словами бросаться, а сейчас — даже слышен одобрительный гул в ответ. Баюн скривился. Эх, подумал он, знали бы они, чему этим обязаны!

Он соскучился по бабушке Яге и беспокоился за нее, но новости с юга были вроде бы хорошие. Китеж — у русичей. Одно берендейское княжество за богатырок, еще пара просто не мешают, что уже неплохо. А вот у Финиста была неутешительная весть, которой он с Баюном поделился строго втайне.

— Сходил я к Горынычу в подземелья, — сказал он. — Вот же твари эти, Дадон с Горохом. Они его не кормили, так он теперь в спячку впал. Приходите, называется, берите нас голыми руками.

— Не поднимут Бармаглота, — убежденно сказал Баюн. — Так друг друга просто уничтожить можно, и никто не победит. Чудищ ведь не затем приручили, чтобы они бились.

Он был прав. Горыныч, джинны, драконы никогда еще не сражались. Только один-единственный раз Заморье спустило Бармаглота на Рассветную Империю — и еле его загнало обратно. Великие чудища, едва оказавшись на свободе, убивали и своих, и чужих, жгли города, пожирали людей, пока у них не заканчивались силы. Это было оружие, всегда хранимое в ножнах. Им угрожали, но не пользовались. Баюн думал, что если чудища вдруг перемрут, разницы никто не заметит. И все же страх уколол его от этой новости. Тридевятое привыкло считать, что непокоримо, пока у него есть ЗГ.

— Наверное, пока еще рано об этом думать, — сказал он Ясному Соколу. — Микки Маус с Аграбой возится.

По яблочку говорили, что два аграбских генерала сбежало из страны, недовольные тем, что принц Аладдин упорствует. Заморье вправду перерезало Аграбе торговые пути, и басурманам приходилось туговато, но давно уже все понимали — если начались такие бегства, военачальников просто подкупают.

Еще не приблизилась орда Соловья, а Финисту уже донесли: на севере ушкуйники повыбили разбойников, зато потом народ самих ушкуйников растерзал. Северяне по натуре своей неторопливые, долготерпеливые, зато если разозлишь их как следует — не будет пощады. Да и надежда в них зажглась, силы появились. Финист только покивал.

— Вот так и одолеем, — сказал он, — как в цепи звенья одно за другое цепляются. Чем больше побед, даже маленьких, тем больше людей в нас верит. Надо этих побед добиваться, а не просто пышно говорить. Лучше сейчас взять деревню, чем обещать целый мир через полгода.

— А еще говорят... — Гонец перешел на шепот и склонился к уху воеводы. Финист вытаращил глаза:

— Чего?! Да это же сказка, басня!

— Не басня, боярин. Своими глазами видели.

— Вот же черт... Нечего сказать, закинул ты мне аламаннской редиски в медовуху... Ладно, проваливай, не твоего ума дело.

— Что такое? — спросил Баюн.

— Ничего, — отрезал Финист.

Долго ли, коротко ли, на западной дороге показались всадники. И впрямь, кого только ни было в войске Соловья: набрал отребья да наемников, что в Залесье со смертью Дракулы хлынули. Авалон взбесился, как услышал о своих потерях, Одихмантьевича поначалу и слушать не хотел, но дал ему последний шанс все-таки. Прислал на этот раз людей, зато много.

Финист, невыспавшийся, осунувшийся, шел по стене, проверял. Котлы готовы, лучники готовы, Федот-стрелец у особой бойницы сидит. Гром-камней набрали. Рароги свежие, рвутся в бой. Черномору, посоветовавшись, дали ящера. Воевода быстро приноровился и навами командовать был не против.

— Двух смертей не бывать, одной не миновать, — говорил он, — не могу больше хорониться, тошно. Всю дружину мою Соловей положил, а я живу. Все равно как струсил Мары.

Над приближавшейся армией уже видны были орлы. Финист оседлал рарога:

— Ну, други, пора бить птичек! Черномор, крылья возьми! Да без разницы мне, что ты там за кручину держишь, от тебя живого пользы больше!

Ясный Сокол не боялся лично вести полки: знал, что Волху он нужен, и демон, ежели что, прикроет. Рароги и ящеры взлетели со стен Лукоморья. Впереди был Финист, по правую руку Черномор с мечом и шестопером. Знатные люди самострелы обычно не жалуют — боярская честь требует если уж боя, то ближнего.

— Что-то худо мне, — пожаловался один из ополченцев, именем Емеля. Емеля слыл дураком, как и Иван-Царевич. Разговаривал с рыбами, например — все Лукоморье потешалось. Терпеть он не мог что нав, что Финиста, еще больше, пожалуй, чем Федот, но деваться-то некуда.

— Два зла у нас, — объяснял он, — зло маленькое и зло большое. Коли нету добра, придется из зол выбирать. Уж лучше Финист, чем соловейские полчища.

Люди над Емелей потешались по-доброму, а навы — по-злому. Чем-то он им не глянулся. Вот и сейчас один нава покосился в его сторону и сказал:

— Емельян, ты, главное, в себе удержи, а то потом тебе все щуки штаны не отстирают.

— Замолкни, сатана! — ответил Емеля. — В голове мне печет. И в груди хрипы какие-то.

— А ты еще больше босиком по морозу ходи. До того просветлишься, что в Ирий заберут.

Навы захихикали.

— Я к Матери Сырой-Земле так припадаю, — ответил Емеля. — А в Хидуше и по угольям раскаленным ходят, не боятся. — Он покашлял в кулак.

Рароги сшиблись с орлами. Рой стрел грянул по ним, прежде чем Соловей пронзительно свистнул и велел прекратить. Касаясь рарогов, стрелы просто сгорали, зато в гуще схватки могли зацепить и орла. По лучникам защелкали навьи самострелы. Ящеры держались чуть в стороне от боя, но Черномору было нестерпимо. Отделившись от своих, он нацелился на Гваихира. Этого воеводе не простили: едва ящер бросился на предводителя орлов, меткая стрела свистнула с земли, поражая ящера точно в грудь.

Смерти Черномор не страшился, но хотел и сам взять чью-нибудь жизнь. Ухнув, воевода прыгнул. Крылья развернулись за его спиной. Править ими было не нужно: они сами спустили Черномора и растаяли в воздухе золотыми искрами.

— Идиот, — ахнул Финист, — вот идиот!

Лучник, подстреливший ящера, был из авалонских. Он так поразился волшебным крыльям, что забыл стрелять, а потом стало поздно. Одним ударом Черномор снес ему голову. Людское море уже горово было сомкнуться на воеводе, но их остановил звонкий голос:

— Stop! He killed my brother. He is mine!

Воин был совсем молодым, безусым. Черномор усмехнулся:

— Мальчик, тебе еще жить да жить, а ты на дядьку Черномора полез.

— Йа не совьсем понимай тьебя, рус, но ты... — Юнец разразился гневной тирадой на авалонском, явно бранной.

— Да ты хоть знаешь, сколько я на своем веку человек положил?

— А йа нье чьеловек! — ответствовал юнец на все поле. — Йа жьенсчина!

И она метнула нож, вошедший Черномору в его единственный глаз. Воевода рухнул замертво. Армия Соловья приветствовала это криками одобрения.

— Всегда знал, что бабы не люди, — буркнул Финист. — Идиот идиотом! — Он встряхнул «Аленушку» и пальнул по Гваихиру. Мелкие свинцовые шарики, которыми стреляло навье оружие, больше разозлили орла, чем ранили его. Он атаковал рарога и с криком отлетел.

— А, жарко? — осклабился Финист. — А вот на тебе еще раз!

Он выстрелил почти в упор. Перья Гваихира обагрились кровью.

— Продолжайте битву, дети мои! — Орел широко раскрыл крылья, выпустил когти и бросился на рарога в лоб. Запахло палеными перьями, а затем и жареным мясом, но Гваихир успел глубоко распороть голову и шею огненной птицы. Беспорядочно махая крыльями и клекоча, рарог завертелся на месте. Тело же орла полетело к земле.

— Подбит, иду на базу! — крикнул Финист по-навьи. — Ну, друже, давай, только выдюжи!

Рароги и ящеры уже оттесняли врага, орлов становилось меньше, и Соловей вновь отдал приказ стрелять — метить во всадников. На ныряющем, еле держащемся в воздухе рароге Финист долетел до Лукоморья и спустился на крыльях, а птицу бросил. Та рухнула под самые стены, выжигая траву. Вскоре вернулись и его бойцы. Их ряды изрядно поредели, но зато от стаи Гваихира мало что осталось.

Армия Соловья подходила. Ставили пушки, готовили лестницы. Баюн был у Финиста, как воевода сказал, про запас: стрелять он, естественно, ни из чего не мог, и котел держать лапами тоже. На стене рысь оказался рядом с Емелей, и они разговорились. Емеля признался, что с детства видит вещие сны, а еще очень любит царство Хидуш.

— Я там один раз был, — рассказывал он, — печь самоходная меня возила. Чудное место, Баюн! Люди живут нищие, в грязи ковыряются, но чуть ли не все — чародеи. Мяса не едят, говорят, всех животных жалеть следует, не только говорящих. Вот веришь — река нечистотами забита, и звери олифанты в нее гадят, а вода — целебная.

— Ты как мыслишь, Емеля, — спросил Баюн, — правда Иван-Царевич до твоего Хидуша дошел, или нет?

— Я думаю, что мертв Иван, — ответил Емеля серьезно.

— Почему? — опешил Баюн.

— Не знаю. Чувствую так. — Емеля раскашлялся: сипло, с присвистами. Лицо его было бледным, а на щеках цвели красные пятна.

— Ты бы сапоги надел!

— Не буду, — ответил Емеля, — раз посылает мне Светлый Князь испытание, так тому и быть.

Снаружи бухнуло, земля вздрогнула, посыпалась каменная крошка. Баюн спрятался. Емеля схватился за лук и высунулся в бойницу. Бухнуло еще раз, да так, что заложило уши. Крича вразнобой, войско Соловья устремилось на штурм. Ударились о верхнюю кромку стены приставные лестницы. В нападающих полетел веер стрел и болтов, но тем они были нипочем. Скаля истрескавшиеся зубы, распространяя зловоние, в первой волне шли мертвецы.

— Второй клин — на-птиц! — Финист уже оседлал нового рарога. Второй клин нес гром-камни. — Эй, там, на стенах! Мертвяков — жечь!

Навстречу нежити хлынула кипящая смола. Птицы взлетели, каждая к своей цели. Финист пригнулся к шее рарога, лицо его обдавал жар, но к жару воевода, годы проживший в Навьем царстве, был давно привычен. Оказавшись над одной из осадных башен, он прицелился и швырнул гром-камень. Брызнуло дерево, башня вспыхнула огненной колонной. Изнутри нее донеслись крики.

Мертвецы наступали с таким упорством, будто их самих вдохновлял демон. Сгорая на ходу, они продолжали идти, пока не рассыпались кучкой тлеющих костей. Если хотя бы рука оставалась целой, она пыталась ползти.

— Поджигайте стрелы! — закричал кто-то из воевод. — Тряпицу на них и в масло!

Две пушки замолчали навсегда, разнесенные гром-камнями. На третью уже никого не хватило: второй клин Финиста выбили, а сам он вернулся, как и прежде, невредимым. Чувствовал Ясный Сокол чуть ли не рядом с собой мощное биение чудовищного сердца, услыхал и безмолвный приказ: хорош. Не разбрасываться.

Емеля послал очередную стрелу, схватил новую, быстро обвязал тряпкой, окунул — и выпустил из рук прямо в бочку с маслом, пошатнулся, чуть сам в эту бочку не упал. От глухого кашля его сложило пополам. Тело лихорадочно тряслось.

— Я за лекарем! — вскочил Баюн.

— Неправильные у нас... лекари...

— Да ты со своим Хидушем окочуришься сейчас!

Баюн умчался, а Емеля вытащил другую стрелу, обмотал, окунул, поджег от факела. Перед глазами дрожало и плыло. Карабкавшийся по стене мертвяк раздваивался. Емеля прицелился, его повело, но он заставил себя собраться.

Что-то холодное вторглось в голову, влилось в руки, забирая дрожь. Емеля выпустил стрелу больше от испуга. В цель он попал, но тут же отшатнулся от бойницы, спрятался за стену, начал озираться. Никогда Емеля такие вещи не оставлял без внимания. Пусть его дурачком и кличут, он-то знает, что ничего не выдумывает.

«Ты кто?», крикнул Емеля мысленно в этот странный холод. И опять его схватил кашель, даже голова загудела и заслезились глаза. Время вдруг застыло. Замерли стрелы в воздухе. Небо покраснело, пожелтело, затем и вовсе пошло цветами, которым нет названия. В этом небе Емеля увидел такой ужас, что выронил лук. А потом ужас повернул голову и посмотрел прямо на него.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 16.2.2012, 11:38

Глава четырнадцатая

— Что, так придурок обувь и не надел? Еще бы догола разделся! — Лекарь уколол руку Емели какой-то иглой, потрогал ему шею и запястье. — Если не оклемается, оставь.

— Что значит, «оставь»? — возмутился Баюн. — Он же умрет!

— И что? Смысл с ним возиться? Он вообще кто? Дергаешь меня тут.

«Я просто хочу пригодиться!», едва не огрызнулся Баюн, но смолчал. Что толку спорить с навой?

Внизу еще один удар сотряс ворота. Вервольфы притащили таран. Вой заменял им боевые кличи. Кое-где на стене враг уже прорвал оборону, следом за мертвецами лезли знакомые Баюну ушастые убийцы. Слава Князю Всеславу, хоть пушка смолкла!

Остаться подле Емели Баюн устыдился, да и не смог. Один из эльфов уже шел к нему, занося тонкий меч. Рысь увернулся, клинок ударил в камни. Баюн еще раз увернулся, чтобы оказаться у врага сбоку, и рванул когтями у него под коленом. Эльф вскрикнул от удивления и боли, падая набок. Рысь прыгнул на него и вгрызся в горло. Стрела царапнула по кольчуге Баюна на излете. Он отскочил и спрятался за трупом.

Донесся свист. В том, что Финист врывается чуть ли не в самую гущу боя, а возвращается живым, Соловей усмотрел вызов себе. Прикрываемый двумя рядами великанов, он подъехал к городским стенам, на то расстояние, куда стрелы не доставали.

Таран грянул по воротам, и на сей раз проломил их. В дыру, отпихивая друг друга, рванулась нечисть. Ее встретили Илейка и Добрыня. У Илейки меча не было, но силушкой он обладал богатырской — одной оглоблей так и расшвыривал вервольфов да упырей.

Соловей, смотревший за всем этим в дозорную трубку, вдруг захрипел и повалился с коня. Во лбу у него была маленькая, как медная монетка, дырочка — а на затылке зияла дыра с кулак величиной. Двух великанов обрызгало кровью и ошметками. На стене Федот-стрелец довольно похлопал по снайперифлю:

— Машке эту пулю посвящаю!

Та нечисть и нежить, что еще была снаружи, пришла в смятение. Толковых командиров среди них не было, а за Соловьем они пошли, соблазненные обещаниями власти и поживы. Кое-кто сразу дернулся убегать. Вперед выехала убившая Черномора девушка и объявила себя военачальницей. Это их еще меньше воодушевило, а вот заморцы и авалонцы словно того и ждали. Штурм возобновился с новой силой. Уже чужеземцы прорвались на самые улицы, но с северной дороги раздался глас трубы. Защитникам шла помощь.

Появления северян уже и эльфы не выдержали, обратившись в бегство. Оставшиеся наемники оказались в кольце. Сдаваться они не собирались, впрочем, и вскоре бой уже кипел как в Лукоморье, так и вне его. Баюн валился с лап, забыв, скольких убил (хотел подсчитать, похвалиться Финисту). Под броней тело рыся было один сплошной синяк. Он быстро наловчился не бросаться на противника в лоб, а использовать свой небольшой рост, верткость и гибкость, но уже выдохся. Болели челюсти, болели пальцы. Один раз Баюн чуть сам себе не вывернул когти, полоснув врага по груди, на которой под одеждой оказалась мудреная тоненькая кольчуга.

Заморцев северяне перебили, а авалонцев почти всех взяли в плен. В городе битва мало-помалу утихала. Кое-какие наемники успели скрыться на улицах, но Финист не беспокоился: ополченцы о них позаботятся. Северян с их пленниками пустили за ворота.

— А красивая, чертененок! — почти с нежностью сказал северный воевода Мирослав, имея в виду убийцу Черномора. — Будет жена моя.

— Так у тебя же есть, боярин! — загоготали среди дружины.

— Ну и что? Вторая будет. Басурманам можно, а мне нельзя?

На севере клич Соловья успеха не имел — народ там достаточно натерпелся, чтобы разбойников передушить, как только они вновь повылезли. Поэтому, едва заслышав дурные вести, северяне поспешили на подмогу столице. Финиста это радовало.

— Залесье к нам — а мы к Залесью! Оно сейчас как ободранное стоит, надо бить, пока мы в силе. Отдыхаем три дня — и на запад!

Ох, владыка, мысленно прибавил Финист, надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Тебе, кстати, красна девица в полон не нужна? А то Мирославу больно жирно будет.

Пленников, недолго думая, под надзором ящеров поставили заделывать ворота. Некоторых из них навы уже заранее отобрали себе, отстраивать пекельный город. В царском тереме Ясный Сокол велел закатить пир горой — и в честь северян, и в честь победы. Брага лилась рекой. Мирослав спросил, а кто теперь новый царь.

— Царя мы выкликнем,— уклончиво ответил Финист. Не хотелось рушить с таким трудом достигнутое единство. Если сторонники маршала со сторонниками Ивана-Царевича передерутся, Заморью это ох как на руку будет. Пусть каждый пока своими мечтами живет и смотрит — вот Иван-Царевич, который вообще неизвестно где и что делает, а вот Финист, победы которого зримы и ощутимы. Да еще весть та неприятная, которую ему гонец сообщил...

— А ты же кто, боярин? — притворно удивился Мирослав.

— А я... А я наместник. Вот.

Слово само по себе в голову вскочило. И ведь правда. Удобное это слово. Царя нет — а власть есть.

Баюн пошел проведать Емелю. Тот уже очнулся. Кашлял он больше, а вот бледности было меньше. Действовала навья иголочка.

— Баюн, — слабо сказал Емеля, — ты не серчай, что я как труп провалялся. Я говорил ведь тебе, что всякое могу видеть. Мне и явилось. Светлый Князь меня миловал, что я в обморок грохнулся.

— Ты болен просто, — ответил ему рысь. — От жара видения у тебя.

— Нет, не от жара. Такое и в бреду не привидится. И я ведь знаю, когда мне чудится, а когда нет. Тварь я видел, что все Лукоморье и все Тридевятое собой накрывает. Морда длинная, зубы волчьи, а вместо лап — щупальцы, как у морского зверя восьминога. И не это страшно, Баюн! Страшней всего, что щупальцы эти у наших в головах сидели. У кого прочно, у кого подрагивая. И ко мне одно тянулось, да я не давался. А потом тварь эта учуяла, башку повернула, и на меня свой взгляд устремила. Глаза — как луны, веками чуть прикрытые, и такая тьма в них... Тут я и упал.

Тьфу, пропасть! Вот и что ему объяснять теперь? Может, не будет вопросы задавать? Он же, Баюн, зверь всего-навсего...

— Ты, я знаю, в Навьем царстве с Финистом был, — продолжал Емеля, — скажи, Баюн, если ведомо тебе, что это за тварь такая? Может, в ад нас всех Финист ведет, а мы и не видим? Может, со злом в Тридевятом надо сейчас бороться, пока поздно не стало? Я это могу, я и людей обучу, ежели понадобится. Мне чародеи хидушские разные штуки показывали...

Нет, не свезло. А скажешь, что не знаешь — будет еще хуже.

— Демон это, — сказал Баюн. — Демон государственный. Он как бы держава во плоти. Ты его только не бойся, Емеля, и если еще раз увидишь — не перечь. А то Волх у нас нрава крутого...

— Как, говоришь, его кличут? — переспросил Емеля. — Волх?

— Да. Светлого Князя сын, им благословленный, чтобы нас оборонять.

— Светлого Князя? — поразился Емеля. — И как же он мог такое чудище благословить?

— Баюн! — окликнул подошедший Финист. Он уже был достаточно пьян и стоял, покачиваясь. — Ты чего среди раненых околачиваешься? Я, как наместник... ик... жалую тебе чин моего первого советника. Слышишь?

Емеля посмотрел на него с презрением:

— Искушаешь честных зверей, сатана?

— Ты кто? — удивился Финист. — А, какая разница. Пошли, Баюн. Меда тебе плеснуть, али водки?

— Я брагу не пью, — сказал рысь. — И не может быть такого чина, советник, в Тридевятом. Дьяки есть, бояре есть, дворяне. Генералов пытались ввести. А советники — это в королевствах.

Финист громко расхохотался.

— У меня все может быть! Куда тебя вторнуть в такую систему? Боярина из тебя не выйдет, дворянина тоже — ты же ни саблю держать не способен, ни полками командовать. И дьяка не выйдет, потому как писать не умеешь.

— Да не хочу я никем становиться! Мне обычным котом у Ягжаль жилось прекрасно. Если эта жизнь вернется — будет самая лучшая награда.

— Эх, не понимаешь ты жизни, рысь! Да и нескоро еще ты вернешься к Ягжаль. Разве что она сама сюда прискачет тебя забрать с собой. А этого, сам понимаешь, не случится. Так что временно я твой хозяин. Если ты еще хочешь над собой хозяина, по кошачьей привычке.

И вроде бы так все и есть. И разве можно покидать ополчение, если царство еще не свободно, а впереди и того пуще опасности? И чин Финист не со злого умысла посулил. Но почему-то — может, оттого, что Ясный Сокол был во хмелю — снова пробудилась в Баюне застарелая уже обида.

Рысь и сам уже не знал, чего ему хочется больше: новой жизни со славными подвигами — или старой, спокойной, понятной. К тому же, он сильно устал. Поэтому просто нашел себе в тереме укромное место, где шум пира был почти не слышен, из кольчуги кое-как вылез, зацепившись ею за гвоздик, лег и уснул.

Корма демонов Баюн давно не касался и не думал об этом. Да и как: Волх в своих запасах шариться никому не позволяет, узнает — сожрет на месте. Жадность его одолевает после жизни впроголодь. А сам Баюн — не Емеля, чтобы вещие сны зрить. Однако же был у него в тот раз сон — не сон, видение — не видение. И такое тяжелое, что даже отдохновения не принесло.

Во сне Баюн ничего не видел — он не мог там видеть, а может, это тьма была такой непроницаемой. Шевельнуться он тоже не мог — или не мог почувствовать, что шевелится. Его будто замуровали в сплошной камень. Все, что Баюн осознавал там, была боль, но не телесная боль. Бессилие, унижение, горечь поражения и мучительная, чудовищная тоска по ушедшему сплетались в эту боль, доходили до наивысшего своего пика, когда кажется, что вот-вот не выдержит сердце, и на этом пике застывали, продлеваясь в черную недвижимую вечность. Баюн во сне знал, что ни сбежать, ни получить снисхождение он не сможет никогда. Кто так сделал, спрашивал рысь мысленно, и получал равнодушный ответ: Вий. Кто же еще.

— В чародейских книгах об этом есть, — сказал ему Финист вечером следующего дня, когда пришел в себя. — Думается, что туда попадают демоны после смерти.

— Все демоны? У них нет другого пути?

— Смеешься? Они же демоны. Никто их на небо не пустит.

— А Скимен?

— Ну, Скимен жив пока что. Но я слышал, у него шанс есть. А у нашего вряд ли.

«Старый Волх сейчас там. И наследник его, если нам не повезет, тоже там же окажется».

— Ну что, Баюн, — спросил Финист, — будешь советником моим? Жить отныне дома, в Лукоморье сможешь, а не по лесам хорониться. И Ягжаль здесь поселиться сможет, если захочет. Палаты тебе в царском тереме выделим. Еда — какая хочешь. Соглашайся, пока я щедрый.

— И что я делать буду должен?

— Да то же, что и раньше. Меня сопровождать, беседовать со мной. Советы мне давать, естественно. За свою жизнь не волнуйся. Я с верховным навой поговорю, он Волха попросит, чтобы и от тебя Мару отводил. А если владыка откажет — напомним, что ведь это ты его к нам привел.

— Скажи, Финист, — перебил его Баюн, — демонов можно обратить ко свету?

— Ну ты же сам видел, что можно! Но очень трудно. Светлый Конунг из кожи вон лез, чтобы свое детище наставить на верный путь. Хидушскому Муругану больше свезло: страна чародейская, тамошняя Правь сильна, но и то — мирные-то хидушцы мирные, а враждебным соседям по зубам вдарить не испугаются. Да зачем тебе это? Не нам, смертным, думать о таких вещах. Ты чин-то согласен принять, или так и будешь болтаться неприкаянным?

— Согласен, согласен. Только бумагу же подписать надо?

— Просто лапу в чернила окуни и припечатай. Да не всю, куда ты размахнулся, у тебя лапы, как у олифанта!

Волх мне через щупальце в разум внушает, рассудил Баюн, а ну как и я могу ему внушить чего-нибудь? Смешно, конечно — маленький рысь и такая громадина. Но попытка — не пытка. Лавина ведь тоже с камушка начинается. Ежели осерчает опять Светлый Князь, снимет свое благословение, а то и в бой с демоном вступит, то пойдут прахом все усилия Баюна. Да к тому же, даже Волх таких мучений в посмертии не заслуживает. Какое-никакое, а все-таки живое, дышащее создание. И притом — свое, больше даже, чем свое. Вот что есть государство, как его можно любить? Это престол, это витязи славные, это победы русичей, это законы и жизни уложение. Это когда покой и порядок. Но оно словно воздух — пока есть, не замечаешь почти. Вон при Горохе его будто бы и не было, при Соловье — тем паче. Не за царство люди вступались, но за себя, за близких своих, за края, где родился и вырос. А когда воздушный мираж обретает плоть, когда ты видел его воочию, видел, что он получает раны, чувствует боль, ест, радуется, злится, что у него есть разум и нрав, даже родичи есть — тут уже отношение совсем другое. Пусть и похож он на тварь окиянских пучин, а норовом — деспот. Какой достался...

По истечению трех дней и трех ночей Финист вновь собрал свою рать, чтобы выступить в поход против Залесья. Произнес речь, да такую хитрую, что чуть ли не все преступления Соловья на залесских бунтовщиков повесил. Прилетали птицы Гамаюн, «внутривид» запрашивали. Какой-такой внутривид, никто не понимал, а некоторые и вовсе решили, что им похабщину какую-то предлагают. Одни навы со птицами разговаривали запросто, пока Финист не запретил:

— С ума сошли? Чтобы каждый встречный-поперечный думал, будто у нас вправду ворота преисподней открылись? Вам хорошо, вы под землю и поминай как звали, а у нас желающих святым воином Прави себя объявить — только повод дай!

Потихоньку начал свежеиспеченный наместник заново армию создавать, собирать бояр со дворянами, какие остались, назначать воевод. Дело это труднейшее, ведь фамилии друг с другом борются за главенство, а при Горохе они вовсе от рук отбились. Забыли, с-собаки, что значит грозный царь! В королевствах себя вообразили, где герцоги с маркизами друг друга в хвост и в гриву метелят, на защиту страны наплевав, а король — это так, для красоты должность! Ну ничего, теперь кончилась вольница. И такой порядок, чтобы с поля боя уходить, когда вздумается, истребить надо. Генералов же Финист с самого начала отменил: заморская должность, вредная. Горох хотел армию не созывной сделать, а такой, чтобы в едином месте жила, жалованье получала и, кроме войны, ничего не знала. Это ж надорвешься ее в мирное время кормить. А еще надобно навами войска разбавить, на поверхность их поднимать снова, как в Багровые Лета начали, да так и не закончили. Совсем хорошо, если они с людьми сходиться начнут. И чтобы полукровки от обоих народов только лучшее взяли — лучшее для Нави, конечно.

Но это все потом. А пока маршем выступили из Лукоморья, по следам сбежавших прихвостней Одихмантьевича. Уже не боялись столицу у ополчения оставить. Солнце играет на копьях и пиках, едут телеги, груженые броней, сверху войско прикрывают рароги и ящеры. Финист — верхом, в поводу каурый конек, на котором маленький паланкин, а в паланкине — Баюн.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 17.2.2012, 17:57