Зарницы грозысказка

Начала читать (пока добралась только до пятой главы). Написано ярко и увлекательно, очень живой язык персонажей. Кот Баюн просто замечателен! И Ягжаль с богатыршами. «Пояблить» — это находка!

Только как-то уж неприятно царапает по сердцу то, что почти всё «не своё» автоматически оказывается враждебным. Над эльфами уж кто только не издевался — и Ниэнна, и Перумов с Лукьяненко приложили руку.

Буду читать дальше.

Ольга, спасибо! Я очень рад вашему отзыву, потому что ваше творчество весьма уважаю. Ведь на написание сказки меня вдохновили вы, ну и еще Иоанн с его «Островом Буяном». Только у вас получается легко и светло — а у меня все на кровавый эпик выруливает.

Я к фэнтези с его типичными персонажами типа эльфов и хоббитов отношусь весьма прохладно. Так что — уж прошу извинить. Поскольку сказка аллегорическая, от раздачи мало кто уйдет...

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 14.2.2012, 20:28

Глава двенадцатая

Бывает такая нежить, которая питается страхом. Является она к спящим, садится на грудь и душит. Просыпаешься среди ночи — и не можешь ни вздохнуть, ни шевельнуться, а над тобою что-то темное, мягкое, зыбкое. Единственное спасение тут — бороться. Пусть ты словно скован, пусть перепуган — бросайся на тень, она труслива и слаба.

Баюн об этом только слышал. К кошкам такие твари не приходят, потому что те их чуют издалека. Но при виде Грозы откуда-то, из той же твердости, что заставляла его не сдаваться смерти, он услышал приказ: нападай. Крепко уперев задние лапы, Баюн подобрался. Ахающий шепот донесся из глубин Грозы, откуда-то из бархатных складок. Налетая на рыся, она развернула складки, словно дьявольский цветок, и Баюн, взвившись на дыбы, сверху вниз полоснул то, что было под ними скрыто. Только после этого его захлестнули ужас и омерзение от увиденного. Гроза завизжала, вся выворачиваясь, вытягивая к непокорному черный зев своих внутренностей. Баюн шарахнулся в сторону и снова, через страх, через желание бежать как можно дальше, атаковал склизкую плоть. Его когти будто проходили сквозь неимоверно разбухшего червяка. Гроза заклекотала и распахнула себя во весь небосвод. Покрывала ее казались тучами, а ледяное дыхание — ветром.

Из-под земли раздался рык. Гроза всколыхнулась, зашипела в тревоге, а потом закричала, потому что щупальце, как таран, прорвало ее завесы сбоку. Края раны ширились на глазах, рассыпаясь черной трухой, часть которой попала на Баюна. Тот вскрикнул и начал поспешно отряхиваться. Второе щупальце, словно хлыст, обрушилось Грозе на правое крыло, рассекая его. Волх снова был не полностью в земном мире, сквозь его присоски виднелось небо, — да он и не смог бы никогда воплотиться на поверности в истинном облике, хотя очень этого жаждал, — но ему хватало, чтобы наносить Грозе удар за ударом. Та верещала, оглушая Баюна, металась, изгибалась, толстый бугристый язык вылетел из ее недр, отбиваясь от все новых и новых щупалец. Там, где он касался Волха, броня дымилась, а открытая плоть вспучивалась волдырями. Демон взревел от боли, но это лишь пуще разъярило его. Он оторвал Грозе второе крыло, и тучи пропали с небес. Голова на змеиной шее выстрелила откуда-то из клубка щупалец, подалась назад, примерилась и точным молниеносным ударом врезалась Грозе в сердцевину. Челюсти Волха сомкнулись на ее потрохах и вырвали их. Гроза превратилась в тающие ошметки, прах которых быстро развеивал ветер. Ее стон становился все тише и тише, пока не пропал.

— Тьфу! — Волх выплюнул клуб черной трухи и утер щупальцем пасть. — Даже поживиться нечем у этой дряни!

— Спасибо! — крикнул ему Баюн. Демон повернулся и уставился вниз.

— А ты еще почему не у царского терема, а? Тебе особое приглашение нужно?

— Я сейчас! — Рысь припустился бежать.

— Не сейчас, а прямо сейчас, кошка! — Волх исчез.

Прибыв к терему, Баюн не поверил своим глазам. Над ним развевалось знамя Финиста. Площадь была усеяна телами, и от крови стала красной. То тут, то там виднелись ямы, оставленные гром-камнями, да и сам терем зиял выбоинами, которые споро заделывали. Навы и русичи, темные и светлые трудились сообща, забыв взаимную неприязнь. Когда Баюн подошел к воротам, из бойниц на него ощетинились луки, самострелы и дула.

— Стой где стоишь! Кто? Откуда?

— Да это Баюн, дурни! — раздалось сверху. — Вы не видите, что ли, что он один?

— Финист! — крикнул рысь. — Что произошло?

— Чудо, вот что! Эй там, откройте пушистому витязю!

Ворота чуть приоткрылись, чтобы Баюн мог протиснуться. Едва он оказался внутри, их закрыли обратно и задвинули засов. Вторая створка, которую при штурме проломили, бла завалена камнями, лавками, столами, сундуками.

— Их тут сотни было! — Финист обвел рукой внутренний двор. — Самое смешное, что разбойников всего ничего. Или они уже друг друга позагрызали, или по царству рассеялись. Или и то, и другое. Зато наемников заморских да авалонских полный терем. Просачиваются, как вода сквозь камень. Вовремя мы с тобой успели.

— А что сам Соловей?

Финист сжал кулаки:

— Утек, Правь его побери! Орлы унесли, когда стало ясно, что мы прорвались. Ты где был? За тобой Ворон прилетал?

— Погиб Ворон. На него дрянь какая-то напала крылатая — без морды.

— С рогами? Черная?

— Да.

— Ночные призраки пошли... Уже Великую Бездну поднимают. Это пекельное царство Заморья. Значит, скоро сам Вий к нам пожалует. Ну да мы, Бог даст, найдем, чем его угостить! — И Финист рассказал Баюну, как его войско брало сердце Лукоморья.

На подлете к площади рароги попали в засаду. Соловью Авалон прислал колдуна — настоящего, не поскупились, — и этот самый колдун чародейством подбил птицу Финиста, да еще парочку по бокам, а разбойники вдарили из самострелов. Рарог не ящер, рарога человечьим оружием сложно убить, если только в глаз не метить — зато всадника с его спины сбить можно. Ясный Сокол лишился половины нав, но об этом он узнал только потом. В отличие от прочих бойцов, у него, как подобает летающему воеводе, был за спиной специальный мешок. Финист спрыгнул с гибнущего рарога, и из мешка вырвались волшебные крылья, опустившие его на землю. Русичи хотели его прикрыть и увести, но маршал вступил в бой среди пеших, пробиваясь к авалонскому колдуну.

— Мальчишка! — рассказывал Финист. — Сопляков на смерть шлют, и ведь поднимается рука у них! Бледный, хлипкий, да еще с глазами у него нелады — стеклышки такие носит. Он на меня прутик поднимает, «Абра Кадабра!» кричит, а я его из «Аленушки».

Навий мушкет — да и мушкет ли это был? — немало выручил Финиста в той схватке, но переломить ее ход удалось, только когда прибыли ящеры Ксайфа. Разбойников и нечисть вытеснили на площадь, где они уже были легкой целью для рарогов и гром-камней. Соловейские и не стали за площадь цепляться: все бросились под прикрытие царского терема. Обрадованный, Финист кликнул своих. Если терем занять, то повычистить из углов Лукоморья соловейскую плесень ничего не стоить будет. Частью она вообще сама разбежится, потому что, кроме жажды наживы, их ничего не держит вместе. Но в тереме засели заморцы, которые это тоже понимали. Битва была жестокой. Армия Финиста таяла на глазах.

— И тут, — продолжал Ясный Сокол, — кое-что случилось. Будто прояснилось перед глазами. В голову холод вторнулся, в грудь — жар. А рука — легкая, словно и не рубился до этого, как проклятый.

Единым кулаком стянулись бойцы воеводы, что на земле, что в небе. Страх, усталость — все отступило. Финист будто прозрел, видя теперь отчетливо слабые места в защите терема. Он приказал бросать туда гром-камни, а сам пролетел над стенами, стреляя из «Аленушки». Рой стрел поднялся ему навстречу, но ни одна не зацепила. Внизу с удесятеренной силой таран крушил ворота. Русичи гибли, но шли по трупам, обезумев. Они ворвались в терем, словно упившиеся грибным отваром варянги, и рубили чужеземцев, пока среди тех не началась паника. Соловей засвистел, у людей посрывало шеломы и шапки, а на горизонте показался спешащий Одихмантьеву сыну на выручку Гваихир. Бывший царь взбежал на самую высокую башню, вскочил орлу на спину и был таков. Из его присных не уцелел ни один.

— Эх, Баюн, как это тебе описать — я даже и не знаю! Гордость, ликование... Столько лет я такого не чувствовал, даже забыл, а сейчас — аж всего трясет, так повторить хочется. — У Финиста действительно дрожали от возбуждения руки. — Ты герой, ты понимаешь это? Ты мне повелителя вернул, ты жизнь вдохнул в меня! Когда я стану... мнэээ... когда мы выкликнем царя, тебя щедро наградят. Проси чего хочешь. Можем сделать тебя воеводой надо всем зверями лесными. Можем даже навой!

— Нет уж, — содрогнулся Баюн.

— Боярин! — К Финисту подбежал дружинник. — Там у ворот люди какие-то! Говорят, тебе на подмогу пришли!

Подмоги было десятков шесть, не меньше. Самой разной. Простой люд с топорами да вилами, кметы в кольчугах и шеломах, даже добрая нечисть кое-какая — домовые, берегини, банники.

— Здравы будьте, — приветствовал всадник с окладистой бородой. Шапка соболем оторочена, ножны сабли в самоцветах — видно, что человек знатный. — Я Добрыня Никитин сын, дружину свою привел. Сказывают, ополчение вы собираете?

— Здрав будь, воевода, — сказал Финист, — собираем, да.

— Я Илейка, — поклонился детина-крестьянин. — Соседей да друзей собрал, сколько есть.

— А мы сами, — заявил один из домовых, — голос услышали и пошли.

Их впустили. Финист потер руки:

— Начинается! Не нарадуюсь, Баюн! Ах, Ящер всевластнейший!

— А может, они просто узнали, что терем взят? — предположил рысь.

— Или и то, и другое...

Корону Соловей, убегая, бросил. Финист ее спрятал в сундук. Еще успеется, рассудил он. Да к тому же, многие были за Ивана-Царевича. Что только ни рассказывали про него. И что он в царство Хидуш ускакал, а вернется оттуда на чудном звере олифанте. И что прячется где-то под самим Лукоморьем. И что нарочно позволил Соловью победить, план это такой, который простым людям с виду непонятен. И даже что его Правь избрала, и в назначенный срок он поведет рати Перуновы.

Разбойники, почуяв безвластие, попытались было отбить терем, но Финист утвердился там крепко. Да и соловейские без своего царя рассыпались на отряды, грызущиеся между собой. Ясный Сокол выслал рарогов, чтобы их все в Лукоморье отыскать и добить. К нему продолжали прибывать ополченцы. На окраинах города, где все еще засело много соловейских, люди сами начали восставать и убивать их. Те, кто в свое время от страха переметнулся к Соловью, спешно записались в рьяные сторонники Финиста. Слух, что лихой царь бежал, как заяц, разлетался быстро.

— Вернется, — говорил Финист, — рано победу праздновать!

Деревни вокруг Лукоморья вычистили быстро — нечисть оттуда, как маршал и предрекал, сбежала сама. На юге Ягжаль выторговала помощь от берендеев и вновь пошла на Китеж. Черномор вышел из лесов, тоже стал ополчение собирать вокруг себя. Иван-Царевич, если верить слухам, начал отбивать восточные земли — неужели-таки правда в Хидуше был?

Баюн ото всех предложений сделаться воеводой отказался. Шутка ли, чуть себя не угробил несколько раз — а тут ему еще и вверят кого-то! Да и где видано, чтобы кошачье племя стаями ходило? Зато мастер Левша, которого выпустили из темницы — попал туда еще при Горохе, за отказ уехать в «город мастеров» Оскалово — сделал Баюну особую бронь, легкую, плотно плетеную, как змеиная кожа. Поддоспешника под нее не требовалось — рысьего меха хватало.

Явился к Ясному Соколу и Федот-стрелец.

— С навами бок о бок — мне как саблей по сердцу! — говорил он. — Но я и не к ним, я к лукоморичам. А Финисту я престол занять не дам, пущай хоть сколько на него облизывается.

Вскоре пришла тревожная весть: западное порубежье опять пало. Богатыри Черномора все погибли. Сам воевода приказал своему ополчению отступать до Лукоморья — все равно по дороге полтора села, да и в тех разбойники похозяйничали еще когда.

— Соловей из Залесья елфов, мертвяков и кого только не привел! — говорил он. — Бунтовщикам уши прожужжал, что-де на востоке Навь захватила власть, хватайтесь за факелы. Все города, которые разбойники держат, призывает нас бить. Ох, крепитесь, русичи. Загноилось подбрюшье...

— Возвращение Соловья? — ухмыльнулся Волх, который все знал еще до того, как верховный нава ему доложился. Демон был сыт, боеспособен, и за это время еще немного увеличился в размерах. — Отлично. Отлично. Еще даже лучше, чем я думал.

Залесье, даром что маленькая страна, до восстания обладало собственным демоном — порождением старого Волха и какой-то местной твари. Некрупный он был, заморскому не соперник, зато хорошо кормленый, умный и непредсказуемый. Правда, от гибели это его все равно не спасло, и теперь вместо пекельного Залесья была выжженная пустошь.

Волх обвел эту пустошь взглядом. Ему опять приходилось думать, и это уже злило. Чтобы думать, есть верховный нава, а демону полагается быть большим и сильным. Залесье Заморью не угрожало никак. И ладно бы еще оно было очень уж богатым — так ведь полно и более жирной добычи. Больше полугода Дракулу душили, все силы бросили. В чем загвоздка?

Волх застыл. Пришедшая ему в голову догадка была довольно страшноватой. Однако, если она верна... Демон растянул пасть в довольном оскале. Кажется, он догадывался, чем может весьма неприятно удивить Вия. А пока...

Он прищурился. С пустоши поднималось нечто темное и рыхлое. Питаясь муками жителей поверхности, это существо раздулось, как колода. Демон видел силу страданий залесцев, текущую по жилам существа: сладкую, жгучую, заманчивую. Даже нечестно, что она досталась этому вялому никчемному слизню, а не напитала и укрепила его, Волха, могучее тело.

Демон ощерил зубы и текучим движением изготовился к нападению. Противник тревожно приподнялся, как ноздреватая бесформенная волна. По нему побежали желтые молнии.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 15.2.2012, 12:45

Глава тринадцатая

Со стен Лукоморья сорвали флаг разбойников, но свои знамена Финист не вывесил, и снял их и с терема.

— Отступать нам некуда! — гаркнул он, расхаживая перед рядами своих разношерстных бойцов. — Позади Тридевятое!

— Раз все Тридевятое позади, то отступать как раз есть куда, — пробормотал Федот.

— Молчать! Если возьмут столицу, конец нам, ясно? Все умрем, но из Лукоморья не уйдем!

Раньше Финист поостерегся бы такими словами бросаться, а сейчас — даже слышен одобрительный гул в ответ. Баюн скривился. Эх, подумал он, знали бы они, чему этим обязаны!

Он соскучился по бабушке Яге и беспокоился за нее, но новости с юга были вроде бы хорошие. Китеж — у русичей. Одно берендейское княжество за богатырок, еще пара просто не мешают, что уже неплохо. А вот у Финиста была неутешительная весть, которой он с Баюном поделился строго втайне.

— Сходил я к Горынычу в подземелья, — сказал он. — Вот же твари эти, Дадон с Горохом. Они его не кормили, так он теперь в спячку впал. Приходите, называется, берите нас голыми руками.

— Не поднимут Бармаглота, — убежденно сказал Баюн. — Так друг друга просто уничтожить можно, и никто не победит. Чудищ ведь не затем приручили, чтобы они бились.

Он был прав. Горыныч, джинны, драконы никогда еще не сражались. Только один-единственный раз Заморье спустило Бармаглота на Рассветную Империю — и еле его загнало обратно. Великие чудища, едва оказавшись на свободе, убивали и своих, и чужих, жгли города, пожирали людей, пока у них не заканчивались силы. Это было оружие, всегда хранимое в ножнах. Им угрожали, но не пользовались. Баюн думал, что если чудища вдруг перемрут, разницы никто не заметит. И все же страх уколол его от этой новости. Тридевятое привыкло считать, что непокоримо, пока у него есть ЗГ.

— Наверное, пока еще рано об этом думать, — сказал он Ясному Соколу. — Микки Маус с Аграбой возится.

По яблочку говорили, что два аграбских генерала сбежало из страны, недовольные тем, что принц Аладдин упорствует. Заморье вправду перерезало Аграбе торговые пути, и басурманам приходилось туговато, но давно уже все понимали — если начались такие бегства, военачальников просто подкупают.

Еще не приблизилась орда Соловья, а Финисту уже донесли: на севере ушкуйники повыбили разбойников, зато потом народ самих ушкуйников растерзал. Северяне по натуре своей неторопливые, долготерпеливые, зато если разозлишь их как следует — не будет пощады. Да и надежда в них зажглась, силы появились. Финист только покивал.

— Вот так и одолеем, — сказал он, — как в цепи звенья одно за другое цепляются. Чем больше побед, даже маленьких, тем больше людей в нас верит. Надо этих побед добиваться, а не просто пышно говорить. Лучше сейчас взять деревню, чем обещать целый мир через полгода.

— А еще говорят... — Гонец перешел на шепот и склонился к уху воеводы. Финист вытаращил глаза:

— Чего?! Да это же сказка, басня!

— Не басня, боярин. Своими глазами видели.

— Вот же черт... Нечего сказать, закинул ты мне аламаннской редиски в медовуху... Ладно, проваливай, не твоего ума дело.

— Что такое? — спросил Баюн.

— Ничего, — отрезал Финист.

Долго ли, коротко ли, на западной дороге показались всадники. И впрямь, кого только ни было в войске Соловья: набрал отребья да наемников, что в Залесье со смертью Дракулы хлынули. Авалон взбесился, как услышал о своих потерях, Одихмантьевича поначалу и слушать не хотел, но дал ему последний шанс все-таки. Прислал на этот раз людей, зато много.

Финист, невыспавшийся, осунувшийся, шел по стене, проверял. Котлы готовы, лучники готовы, Федот-стрелец у особой бойницы сидит. Гром-камней набрали. Рароги свежие, рвутся в бой. Черномору, посоветовавшись, дали ящера. Воевода быстро приноровился и навами командовать был не против.

— Двух смертей не бывать, одной не миновать, — говорил он, — не могу больше хорониться, тошно. Всю дружину мою Соловей положил, а я живу. Все равно как струсил Мары.

Над приближавшейся армией уже видны были орлы. Финист оседлал рарога:

— Ну, други, пора бить птичек! Черномор, крылья возьми! Да без разницы мне, что ты там за кручину держишь, от тебя живого пользы больше!

Ясный Сокол не боялся лично вести полки: знал, что Волху он нужен, и демон, ежели что, прикроет. Рароги и ящеры взлетели со стен Лукоморья. Впереди был Финист, по правую руку Черномор с мечом и шестопером. Знатные люди самострелы обычно не жалуют — боярская честь требует если уж боя, то ближнего.

— Что-то худо мне, — пожаловался один из ополченцев, именем Емеля. Емеля слыл дураком, как и Иван-Царевич. Разговаривал с рыбами, например — все Лукоморье потешалось. Терпеть он не мог что нав, что Финиста, еще больше, пожалуй, чем Федот, но деваться-то некуда.

— Два зла у нас, — объяснял он, — зло маленькое и зло большое. Коли нету добра, придется из зол выбирать. Уж лучше Финист, чем соловейские полчища.

Люди над Емелей потешались по-доброму, а навы — по-злому. Чем-то он им не глянулся. Вот и сейчас один нава покосился в его сторону и сказал:

— Емельян, ты, главное, в себе удержи, а то потом тебе все щуки штаны не отстирают.

— Замолкни, сатана! — ответил Емеля. — В голове мне печет. И в груди хрипы какие-то.

— А ты еще больше босиком по морозу ходи. До того просветлишься, что в Ирий заберут.

Навы захихикали.

— Я к Матери Сырой-Земле так припадаю, — ответил Емеля. — А в Хидуше и по угольям раскаленным ходят, не боятся. — Он покашлял в кулак.

Рароги сшиблись с орлами. Рой стрел грянул по ним, прежде чем Соловей пронзительно свистнул и велел прекратить. Касаясь рарогов, стрелы просто сгорали, зато в гуще схватки могли зацепить и орла. По лучникам защелкали навьи самострелы. Ящеры держались чуть в стороне от боя, но Черномору было нестерпимо. Отделившись от своих, он нацелился на Гваихира. Этого воеводе не простили: едва ящер бросился на предводителя орлов, меткая стрела свистнула с земли, поражая ящера точно в грудь.

Смерти Черномор не страшился, но хотел и сам взять чью-нибудь жизнь. Ухнув, воевода прыгнул. Крылья развернулись за его спиной. Править ими было не нужно: они сами спустили Черномора и растаяли в воздухе золотыми искрами.

— Идиот, — ахнул Финист, — вот идиот!

Лучник, подстреливший ящера, был из авалонских. Он так поразился волшебным крыльям, что забыл стрелять, а потом стало поздно. Одним ударом Черномор снес ему голову. Людское море уже горово было сомкнуться на воеводе, но их остановил звонкий голос:

— Stop! He killed my brother. He is mine!

Воин был совсем молодым, безусым. Черномор усмехнулся:

— Мальчик, тебе еще жить да жить, а ты на дядьку Черномора полез.

— Йа не совьсем понимай тьебя, рус, но ты... — Юнец разразился гневной тирадой на авалонском, явно бранной.

— Да ты хоть знаешь, сколько я на своем веку человек положил?

— А йа нье чьеловек! — ответствовал юнец на все поле. — Йа жьенсчина!

И она метнула нож, вошедший Черномору в его единственный глаз. Воевода рухнул замертво. Армия Соловья приветствовала это криками одобрения.

— Всегда знал, что бабы не люди, — буркнул Финист. — Идиот идиотом! — Он встряхнул «Аленушку» и пальнул по Гваихиру. Мелкие свинцовые шарики, которыми стреляло навье оружие, больше разозлили орла, чем ранили его. Он атаковал рарога и с криком отлетел.

— А, жарко? — осклабился Финист. — А вот на тебе еще раз!

Он выстрелил почти в упор. Перья Гваихира обагрились кровью.

— Продолжайте битву, дети мои! — Орел широко раскрыл крылья, выпустил когти и бросился на рарога в лоб. Запахло палеными перьями, а затем и жареным мясом, но Гваихир успел глубоко распороть голову и шею огненной птицы. Беспорядочно махая крыльями и клекоча, рарог завертелся на месте. Тело же орла полетело к земле.

— Подбит, иду на базу! — крикнул Финист по-навьи. — Ну, друже, давай, только выдюжи!

Рароги и ящеры уже оттесняли врага, орлов становилось меньше, и Соловей вновь отдал приказ стрелять — метить во всадников. На ныряющем, еле держащемся в воздухе рароге Финист долетел до Лукоморья и спустился на крыльях, а птицу бросил. Та рухнула под самые стены, выжигая траву. Вскоре вернулись и его бойцы. Их ряды изрядно поредели, но зато от стаи Гваихира мало что осталось.

Армия Соловья подходила. Ставили пушки, готовили лестницы. Баюн был у Финиста, как воевода сказал, про запас: стрелять он, естественно, ни из чего не мог, и котел держать лапами тоже. На стене рысь оказался рядом с Емелей, и они разговорились. Емеля признался, что с детства видит вещие сны, а еще очень любит царство Хидуш.

— Я там один раз был, — рассказывал он, — печь самоходная меня возила. Чудное место, Баюн! Люди живут нищие, в грязи ковыряются, но чуть ли не все — чародеи. Мяса не едят, говорят, всех животных жалеть следует, не только говорящих. Вот веришь — река нечистотами забита, и звери олифанты в нее гадят, а вода — целебная.

— Ты как мыслишь, Емеля, — спросил Баюн, — правда Иван-Царевич до твоего Хидуша дошел, или нет?

— Я думаю, что мертв Иван, — ответил Емеля серьезно.

— Почему? — опешил Баюн.

— Не знаю. Чувствую так. — Емеля раскашлялся: сипло, с присвистами. Лицо его было бледным, а на щеках цвели красные пятна.

— Ты бы сапоги надел!

— Не буду, — ответил Емеля, — раз посылает мне Светлый Князь испытание, так тому и быть.

Снаружи бухнуло, земля вздрогнула, посыпалась каменная крошка. Баюн спрятался. Емеля схватился за лук и высунулся в бойницу. Бухнуло еще раз, да так, что заложило уши. Крича вразнобой, войско Соловья устремилось на штурм. Ударились о верхнюю кромку стены приставные лестницы. В нападающих полетел веер стрел и болтов, но тем они были нипочем. Скаля истрескавшиеся зубы, распространяя зловоние, в первой волне шли мертвецы.

— Второй клин — на-птиц! — Финист уже оседлал нового рарога. Второй клин нес гром-камни. — Эй, там, на стенах! Мертвяков — жечь!

Навстречу нежити хлынула кипящая смола. Птицы взлетели, каждая к своей цели. Финист пригнулся к шее рарога, лицо его обдавал жар, но к жару воевода, годы проживший в Навьем царстве, был давно привычен. Оказавшись над одной из осадных башен, он прицелился и швырнул гром-камень. Брызнуло дерево, башня вспыхнула огненной колонной. Изнутри нее донеслись крики.

Мертвецы наступали с таким упорством, будто их самих вдохновлял демон. Сгорая на ходу, они продолжали идти, пока не рассыпались кучкой тлеющих костей. Если хотя бы рука оставалась целой, она пыталась ползти.

— Поджигайте стрелы! — закричал кто-то из воевод. — Тряпицу на них и в масло!

Две пушки замолчали навсегда, разнесенные гром-камнями. На третью уже никого не хватило: второй клин Финиста выбили, а сам он вернулся, как и прежде, невредимым. Чувствовал Ясный Сокол чуть ли не рядом с собой мощное биение чудовищного сердца, услыхал и безмолвный приказ: хорош. Не разбрасываться.

Емеля послал очередную стрелу, схватил новую, быстро обвязал тряпкой, окунул — и выпустил из рук прямо в бочку с маслом, пошатнулся, чуть сам в эту бочку не упал. От глухого кашля его сложило пополам. Тело лихорадочно тряслось.

— Я за лекарем! — вскочил Баюн.

— Неправильные у нас... лекари...

— Да ты со своим Хидушем окочуришься сейчас!

Баюн умчался, а Емеля вытащил другую стрелу, обмотал, окунул, поджег от факела. Перед глазами дрожало и плыло. Карабкавшийся по стене мертвяк раздваивался. Емеля прицелился, его повело, но он заставил себя собраться.

Что-то холодное вторглось в голову, влилось в руки, забирая дрожь. Емеля выпустил стрелу больше от испуга. В цель он попал, но тут же отшатнулся от бойницы, спрятался за стену, начал озираться. Никогда Емеля такие вещи не оставлял без внимания. Пусть его дурачком и кличут, он-то знает, что ничего не выдумывает.

«Ты кто?», крикнул Емеля мысленно в этот странный холод. И опять его схватил кашель, даже голова загудела и заслезились глаза. Время вдруг застыло. Замерли стрелы в воздухе. Небо покраснело, пожелтело, затем и вовсе пошло цветами, которым нет названия. В этом небе Емеля увидел такой ужас, что выронил лук. А потом ужас повернул голову и посмотрел прямо на него.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 16.2.2012, 11:38

Глава четырнадцатая

— Что, так придурок обувь и не надел? Еще бы догола разделся! — Лекарь уколол руку Емели какой-то иглой, потрогал ему шею и запястье. — Если не оклемается, оставь.

— Что значит, «оставь»? — возмутился Баюн. — Он же умрет!

— И что? Смысл с ним возиться? Он вообще кто? Дергаешь меня тут.

«Я просто хочу пригодиться!», едва не огрызнулся Баюн, но смолчал. Что толку спорить с навой?

Внизу еще один удар сотряс ворота. Вервольфы притащили таран. Вой заменял им боевые кличи. Кое-где на стене враг уже прорвал оборону, следом за мертвецами лезли знакомые Баюну ушастые убийцы. Слава Князю Всеславу, хоть пушка смолкла!

Остаться подле Емели Баюн устыдился, да и не смог. Один из эльфов уже шел к нему, занося тонкий меч. Рысь увернулся, клинок ударил в камни. Баюн еще раз увернулся, чтобы оказаться у врага сбоку, и рванул когтями у него под коленом. Эльф вскрикнул от удивления и боли, падая набок. Рысь прыгнул на него и вгрызся в горло. Стрела царапнула по кольчуге Баюна на излете. Он отскочил и спрятался за трупом.

Донесся свист. В том, что Финист врывается чуть ли не в самую гущу боя, а возвращается живым, Соловей усмотрел вызов себе. Прикрываемый двумя рядами великанов, он подъехал к городским стенам, на то расстояние, куда стрелы не доставали.

Таран грянул по воротам, и на сей раз проломил их. В дыру, отпихивая друг друга, рванулась нечисть. Ее встретили Илейка и Добрыня. У Илейки меча не было, но силушкой он обладал богатырской — одной оглоблей так и расшвыривал вервольфов да упырей.

Соловей, смотревший за всем этим в дозорную трубку, вдруг захрипел и повалился с коня. Во лбу у него была маленькая, как медная монетка, дырочка — а на затылке зияла дыра с кулак величиной. Двух великанов обрызгало кровью и ошметками. На стене Федот-стрелец довольно похлопал по снайперифлю:

— Машке эту пулю посвящаю!

Та нечисть и нежить, что еще была снаружи, пришла в смятение. Толковых командиров среди них не было, а за Соловьем они пошли, соблазненные обещаниями власти и поживы. Кое-кто сразу дернулся убегать. Вперед выехала убившая Черномора девушка и объявила себя военачальницей. Это их еще меньше воодушевило, а вот заморцы и авалонцы словно того и ждали. Штурм возобновился с новой силой. Уже чужеземцы прорвались на самые улицы, но с северной дороги раздался глас трубы. Защитникам шла помощь.

Появления северян уже и эльфы не выдержали, обратившись в бегство. Оставшиеся наемники оказались в кольце. Сдаваться они не собирались, впрочем, и вскоре бой уже кипел как в Лукоморье, так и вне его. Баюн валился с лап, забыв, скольких убил (хотел подсчитать, похвалиться Финисту). Под броней тело рыся было один сплошной синяк. Он быстро наловчился не бросаться на противника в лоб, а использовать свой небольшой рост, верткость и гибкость, но уже выдохся. Болели челюсти, болели пальцы. Один раз Баюн чуть сам себе не вывернул когти, полоснув врага по груди, на которой под одеждой оказалась мудреная тоненькая кольчуга.

Заморцев северяне перебили, а авалонцев почти всех взяли в плен. В городе битва мало-помалу утихала. Кое-какие наемники успели скрыться на улицах, но Финист не беспокоился: ополченцы о них позаботятся. Северян с их пленниками пустили за ворота.

— А красивая, чертененок! — почти с нежностью сказал северный воевода Мирослав, имея в виду убийцу Черномора. — Будет жена моя.

— Так у тебя же есть, боярин! — загоготали среди дружины.

— Ну и что? Вторая будет. Басурманам можно, а мне нельзя?

На севере клич Соловья успеха не имел — народ там достаточно натерпелся, чтобы разбойников передушить, как только они вновь повылезли. Поэтому, едва заслышав дурные вести, северяне поспешили на подмогу столице. Финиста это радовало.

— Залесье к нам — а мы к Залесью! Оно сейчас как ободранное стоит, надо бить, пока мы в силе. Отдыхаем три дня — и на запад!

Ох, владыка, мысленно прибавил Финист, надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Тебе, кстати, красна девица в полон не нужна? А то Мирославу больно жирно будет.

Пленников, недолго думая, под надзором ящеров поставили заделывать ворота. Некоторых из них навы уже заранее отобрали себе, отстраивать пекельный город. В царском тереме Ясный Сокол велел закатить пир горой — и в честь северян, и в честь победы. Брага лилась рекой. Мирослав спросил, а кто теперь новый царь.

— Царя мы выкликнем,— уклончиво ответил Финист. Не хотелось рушить с таким трудом достигнутое единство. Если сторонники маршала со сторонниками Ивана-Царевича передерутся, Заморью это ох как на руку будет. Пусть каждый пока своими мечтами живет и смотрит — вот Иван-Царевич, который вообще неизвестно где и что делает, а вот Финист, победы которого зримы и ощутимы. Да еще весть та неприятная, которую ему гонец сообщил...

— А ты же кто, боярин? — притворно удивился Мирослав.

— А я... А я наместник. Вот.

Слово само по себе в голову вскочило. И ведь правда. Удобное это слово. Царя нет — а власть есть.

Баюн пошел проведать Емелю. Тот уже очнулся. Кашлял он больше, а вот бледности было меньше. Действовала навья иголочка.

— Баюн, — слабо сказал Емеля, — ты не серчай, что я как труп провалялся. Я говорил ведь тебе, что всякое могу видеть. Мне и явилось. Светлый Князь меня миловал, что я в обморок грохнулся.

— Ты болен просто, — ответил ему рысь. — От жара видения у тебя.

— Нет, не от жара. Такое и в бреду не привидится. И я ведь знаю, когда мне чудится, а когда нет. Тварь я видел, что все Лукоморье и все Тридевятое собой накрывает. Морда длинная, зубы волчьи, а вместо лап — щупальцы, как у морского зверя восьминога. И не это страшно, Баюн! Страшней всего, что щупальцы эти у наших в головах сидели. У кого прочно, у кого подрагивая. И ко мне одно тянулось, да я не давался. А потом тварь эта учуяла, башку повернула, и на меня свой взгляд устремила. Глаза — как луны, веками чуть прикрытые, и такая тьма в них... Тут я и упал.

Тьфу, пропасть! Вот и что ему объяснять теперь? Может, не будет вопросы задавать? Он же, Баюн, зверь всего-навсего...

— Ты, я знаю, в Навьем царстве с Финистом был, — продолжал Емеля, — скажи, Баюн, если ведомо тебе, что это за тварь такая? Может, в ад нас всех Финист ведет, а мы и не видим? Может, со злом в Тридевятом надо сейчас бороться, пока поздно не стало? Я это могу, я и людей обучу, ежели понадобится. Мне чародеи хидушские разные штуки показывали...

Нет, не свезло. А скажешь, что не знаешь — будет еще хуже.

— Демон это, — сказал Баюн. — Демон государственный. Он как бы держава во плоти. Ты его только не бойся, Емеля, и если еще раз увидишь — не перечь. А то Волх у нас нрава крутого...

— Как, говоришь, его кличут? — переспросил Емеля. — Волх?

— Да. Светлого Князя сын, им благословленный, чтобы нас оборонять.

— Светлого Князя? — поразился Емеля. — И как же он мог такое чудище благословить?

— Баюн! — окликнул подошедший Финист. Он уже был достаточно пьян и стоял, покачиваясь. — Ты чего среди раненых околачиваешься? Я, как наместник... ик... жалую тебе чин моего первого советника. Слышишь?

Емеля посмотрел на него с презрением:

— Искушаешь честных зверей, сатана?

— Ты кто? — удивился Финист. — А, какая разница. Пошли, Баюн. Меда тебе плеснуть, али водки?

— Я брагу не пью, — сказал рысь. — И не может быть такого чина, советник, в Тридевятом. Дьяки есть, бояре есть, дворяне. Генералов пытались ввести. А советники — это в королевствах.

Финист громко расхохотался.

— У меня все может быть! Куда тебя вторнуть в такую систему? Боярина из тебя не выйдет, дворянина тоже — ты же ни саблю держать не способен, ни полками командовать. И дьяка не выйдет, потому как писать не умеешь.

— Да не хочу я никем становиться! Мне обычным котом у Ягжаль жилось прекрасно. Если эта жизнь вернется — будет самая лучшая награда.

— Эх, не понимаешь ты жизни, рысь! Да и нескоро еще ты вернешься к Ягжаль. Разве что она сама сюда прискачет тебя забрать с собой. А этого, сам понимаешь, не случится. Так что временно я твой хозяин. Если ты еще хочешь над собой хозяина, по кошачьей привычке.

И вроде бы так все и есть. И разве можно покидать ополчение, если царство еще не свободно, а впереди и того пуще опасности? И чин Финист не со злого умысла посулил. Но почему-то — может, оттого, что Ясный Сокол был во хмелю — снова пробудилась в Баюне застарелая уже обида.

Рысь и сам уже не знал, чего ему хочется больше: новой жизни со славными подвигами — или старой, спокойной, понятной. К тому же, он сильно устал. Поэтому просто нашел себе в тереме укромное место, где шум пира был почти не слышен, из кольчуги кое-как вылез, зацепившись ею за гвоздик, лег и уснул.

Корма демонов Баюн давно не касался и не думал об этом. Да и как: Волх в своих запасах шариться никому не позволяет, узнает — сожрет на месте. Жадность его одолевает после жизни впроголодь. А сам Баюн — не Емеля, чтобы вещие сны зрить. Однако же был у него в тот раз сон — не сон, видение — не видение. И такое тяжелое, что даже отдохновения не принесло.

Во сне Баюн ничего не видел — он не мог там видеть, а может, это тьма была такой непроницаемой. Шевельнуться он тоже не мог — или не мог почувствовать, что шевелится. Его будто замуровали в сплошной камень. Все, что Баюн осознавал там, была боль, но не телесная боль. Бессилие, унижение, горечь поражения и мучительная, чудовищная тоска по ушедшему сплетались в эту боль, доходили до наивысшего своего пика, когда кажется, что вот-вот не выдержит сердце, и на этом пике застывали, продлеваясь в черную недвижимую вечность. Баюн во сне знал, что ни сбежать, ни получить снисхождение он не сможет никогда. Кто так сделал, спрашивал рысь мысленно, и получал равнодушный ответ: Вий. Кто же еще.

— В чародейских книгах об этом есть, — сказал ему Финист вечером следующего дня, когда пришел в себя. — Думается, что туда попадают демоны после смерти.

— Все демоны? У них нет другого пути?

— Смеешься? Они же демоны. Никто их на небо не пустит.

— А Скимен?

— Ну, Скимен жив пока что. Но я слышал, у него шанс есть. А у нашего вряд ли.

«Старый Волх сейчас там. И наследник его, если нам не повезет, тоже там же окажется».

— Ну что, Баюн, — спросил Финист, — будешь советником моим? Жить отныне дома, в Лукоморье сможешь, а не по лесам хорониться. И Ягжаль здесь поселиться сможет, если захочет. Палаты тебе в царском тереме выделим. Еда — какая хочешь. Соглашайся, пока я щедрый.

— И что я делать буду должен?

— Да то же, что и раньше. Меня сопровождать, беседовать со мной. Советы мне давать, естественно. За свою жизнь не волнуйся. Я с верховным навой поговорю, он Волха попросит, чтобы и от тебя Мару отводил. А если владыка откажет — напомним, что ведь это ты его к нам привел.

— Скажи, Финист, — перебил его Баюн, — демонов можно обратить ко свету?

— Ну ты же сам видел, что можно! Но очень трудно. Светлый Конунг из кожи вон лез, чтобы свое детище наставить на верный путь. Хидушскому Муругану больше свезло: страна чародейская, тамошняя Правь сильна, но и то — мирные-то хидушцы мирные, а враждебным соседям по зубам вдарить не испугаются. Да зачем тебе это? Не нам, смертным, думать о таких вещах. Ты чин-то согласен принять, или так и будешь болтаться неприкаянным?

— Согласен, согласен. Только бумагу же подписать надо?

— Просто лапу в чернила окуни и припечатай. Да не всю, куда ты размахнулся, у тебя лапы, как у олифанта!

Волх мне через щупальце в разум внушает, рассудил Баюн, а ну как и я могу ему внушить чего-нибудь? Смешно, конечно — маленький рысь и такая громадина. Но попытка — не пытка. Лавина ведь тоже с камушка начинается. Ежели осерчает опять Светлый Князь, снимет свое благословение, а то и в бой с демоном вступит, то пойдут прахом все усилия Баюна. Да к тому же, даже Волх таких мучений в посмертии не заслуживает. Какое-никакое, а все-таки живое, дышащее создание. И притом — свое, больше даже, чем свое. Вот что есть государство, как его можно любить? Это престол, это витязи славные, это победы русичей, это законы и жизни уложение. Это когда покой и порядок. Но оно словно воздух — пока есть, не замечаешь почти. Вон при Горохе его будто бы и не было, при Соловье — тем паче. Не за царство люди вступались, но за себя, за близких своих, за края, где родился и вырос. А когда воздушный мираж обретает плоть, когда ты видел его воочию, видел, что он получает раны, чувствует боль, ест, радуется, злится, что у него есть разум и нрав, даже родичи есть — тут уже отношение совсем другое. Пусть и похож он на тварь окиянских пучин, а норовом — деспот. Какой достался...

По истечению трех дней и трех ночей Финист вновь собрал свою рать, чтобы выступить в поход против Залесья. Произнес речь, да такую хитрую, что чуть ли не все преступления Соловья на залесских бунтовщиков повесил. Прилетали птицы Гамаюн, «внутривид» запрашивали. Какой-такой внутривид, никто не понимал, а некоторые и вовсе решили, что им похабщину какую-то предлагают. Одни навы со птицами разговаривали запросто, пока Финист не запретил:

— С ума сошли? Чтобы каждый встречный-поперечный думал, будто у нас вправду ворота преисподней открылись? Вам хорошо, вы под землю и поминай как звали, а у нас желающих святым воином Прави себя объявить — только повод дай!

Потихоньку начал свежеиспеченный наместник заново армию создавать, собирать бояр со дворянами, какие остались, назначать воевод. Дело это труднейшее, ведь фамилии друг с другом борются за главенство, а при Горохе они вовсе от рук отбились. Забыли, с-собаки, что значит грозный царь! В королевствах себя вообразили, где герцоги с маркизами друг друга в хвост и в гриву метелят, на защиту страны наплевав, а король — это так, для красоты должность! Ну ничего, теперь кончилась вольница. И такой порядок, чтобы с поля боя уходить, когда вздумается, истребить надо. Генералов же Финист с самого начала отменил: заморская должность, вредная. Горох хотел армию не созывной сделать, а такой, чтобы в едином месте жила, жалованье получала и, кроме войны, ничего не знала. Это ж надорвешься ее в мирное время кормить. А еще надобно навами войска разбавить, на поверхность их поднимать снова, как в Багровые Лета начали, да так и не закончили. Совсем хорошо, если они с людьми сходиться начнут. И чтобы полукровки от обоих народов только лучшее взяли — лучшее для Нави, конечно.

Но это все потом. А пока маршем выступили из Лукоморья, по следам сбежавших прихвостней Одихмантьевича. Уже не боялись столицу у ополчения оставить. Солнце играет на копьях и пиках, едут телеги, груженые броней, сверху войско прикрывают рароги и ящеры. Финист — верхом, в поводу каурый конек, на котором маленький паланкин, а в паланкине — Баюн.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 17.2.2012, 17:57

Глава пятнадцатая

Что Заморье хотело от Дракулы — непонятно. Бунтовщики известно чего хотели: денег да власти. Были такие, у кого брат или сват на колу оказались. Были юродивые навроде Василисы Ильинишны: прикрываются именем Света, себя объявляют истребителями нечисти, а на деле тешат свою жажду крови. Но когда одно царство другое пожирает, оно землю берет, укрепляется, дань собирает. Для того порядок нужен, поэтому и сажают на престол специально отобранных, проверенных людей. А у Залесья на престоле теперь сидел черт знает кто. Жители даже имен не запоминали: все равно одни лихие люди быстро других из столицы выбросят, а потом их третьи вышвырнут оттуда. Дань — когда поставлялась, когда про нее забывали. Города в руинах, посевы вытоптаны, купцы не ездят — вымереть страна может, а Заморью плевать. Татей да разбойного люда, что мух над нечистотами. Только столичный град заморцы укрепили, горожан половину выгнали, стали там лагерем и назвали «Зеленый Край». Издевки в этом названии на самом деле не было, просто если кто хочет жить уехать в Заморье — ему грамоту выдают на зеленой бумаге.

К столице войско Финиста шло, как нож через масло. Побивали по дороге вервольфов с эльфами, набирали себе бойцов из залесских. «Освободитель наш!», кланялся Финисту честный люд. Баюн забыл о своих кручинах: пело сердце при виде того, как срывают и жгут проклятые флаги. Еще живы были в нем воспоминания о кровавых расправах, что здесь учинялись. До Зеленого Края дошло чуть ли не вдвое больше людей, чем вышло из Лукоморья.

Деревни вокруг столицы стояли пустыми. Там бродили мертвецы, пожиравшие расплодившихся собак. Лишившиеся от голода и тех крупиц разума, что у них оставались, трупы толпой повалили на русичей. Их встретила стена огня: Финист велел разливать масло и бросать в него перья рарогов. Кто через эту стену все же проходил, тех добивали мушкетными выстрелами, целясь в головы. Из обороны Лукоморья Финист извлек кое-какие уроки.

Битва за Зеленый Край развернулась жесточайшая. Заморцам помогали ночные призраки, убить которых было очень трудно. В гром-камнях там тоже знали толк, уничтожив пушки русичей. Тогда Финист навьючил всеми оставшимися у него гром-камнями большого рарога и послал его в таран на ворота. Птица взорвалась, разнеся не только обе створки, но и часть стены, и русичи хлынули в пролом. Над городом раздался древний клич Тридевятого:

— Рус! Урус! Урус — хэй!

Залесцы ни повстанцев, ни заморцев не щадили, жгли и рубили их так же, как те над ними самими зверствовали. В бывший дом Дракулы, где после него стал совет бунтовщиков заседать, ворвались первее русичей, и чуть ли не голыми руками предателей растерзали. Главные заморцы после этого, не желая погибать за чужую землю, начали убегать. Все большие военачальники улетели на ночных призраках, а ту дань, что еще не успели отправить за окиян, вывезли тайными ходами. Ходы завалили, чтобы оставленные в городе волей-неволей бились насмерть. Брошенные командирами, заморцы сражались яростно, понимая, что обречены. Кое-кто, правда, бросал оружие, пытался сдаться в плен, но в голове Финиста громыхнуло: пленных не брать! И войско Тридевятого остановилось только тогда, когда убивать стало просто некого.

Русичи разбили лагерь. Финист, не мешкая, объявил, что порубежников между Залесьем и Тридевятым больше не будет, а чтобы уже никогда не повторилось учиненного Хеллион Климмакс, Тридевятое царство берет Залесье под свою защиту. Государем он поставил отличившегося в битве королевича Елисея, по крови залесца, но жившего среди русичей.

— То есть мы их завоевали, — сказал Баюн.

— Это только начало! — Финист пил вино из заморских запасов и выглядел весьма довольным собой. — Помяни мое слово, Баюн: о нас еще былины сложат! Волх наш хочет сравняться замыслами с прежним владыкой. И думается мне, преуспеет.

Далеко внизу, в ином мире, Волх Всеславич разжал щупальца, и сухая, выпитая до дна оболочка его противника с шорохом рассыпалась о каменную землю. Повинуясь мысленному приказу, навы и ящеры направились в пустошь, чтобы присоединить ее к своему пекельному царству и воздвигнуть там свои громадные, бездушные терема.

Страдания смертных — одно из лакомств демонов и еда многих других существ подземного мира. Оно не заменяет демонам корма, но может поддержать, если его мало. В древности, чтобы их добыть, демоны повелевали правителям устраивать жертвоприношения и казни сотен людей. Но такая пища крепила их рабство Вию — а они, хоть и умеют извлекать пользу из этого рабства, ненавидят подчиняться Тьме не меньше, чем Свету. Гораздо выгоднее для них войны, хотя это кушанье также не лишено адской закваски. Тому, кому теперь прикосновение Вия сулит верную гибель, следует быть здесь осторожным крайне. Поэтому для Волха, который шкурой чувствовал, что времени мало, Залесье было просто подарком судьбы. Он значительно окреп, щупальца его удлиннились, даже зубов вроде бы стало больше. Враг отбивался чародейством, тупое ничтожество, тратил вожделенную силу, но Волх окружил себя защитным куполом, а затем, сообразив, сделал так, что купол стал всасывать эти атаки и давать Волху их поглощать. Тоже неразумное решение, себя не оправдывает, но противник замешкался, открылся — и демон русичей прорвался к его мягкой плоти.

Волх потянулся: чуть приподнялся на передних щупальцах, выгнул шею и хребет, до смешного схожий в этот момент с обычной кошкой. Он смаковал жгучую мощь, разлившуюся по его заметно выросшему телу. И, как обычно бывает с демонами, чем больше Волх пожирал, тем больше ему хотелось.

Он ощутил на себе пристальный взгляд и с трудом подавил желание сжаться. Страх перед обладателем этого взгляда Волх унаследовал ото всех предыдущих Волхов, и отлично знал, кто это, хотя сам с ним не встречался ни разу. Знал это с первого своего вдоха, когда окровавленным комком вывалился на истерзанный битвой город, вместо того, чтобы, как подобает, прогрызть себе путь наружу из тела предшественника, убивая его. Страх этот по сути своей был тем же страхом, что испытывает проказливый ребенок перед строгим родителем.

На ум ему пришло сразу несколько фраз, от «И что я сделал?» до прямых оскорблений, но Волх не произнес ничего. Немыслимое дело — первый из Всеславичей, он научился хотя бы немного придерживать себя. Вспыльчивость и опрометчивость часто губили демонов, а этот Волх привык выживать и потому слишком свою жизнь ценил. Да и взгляд ему пока никакой угрозы не нес. Светлый Князь просто хотел удостовериться, что его детище еще не отбилось от рук.

Покинув пустошь, Волх отправился на восток. Близ границы, которая в земном мире разделяет царство Хидуш и царство Син, он встретился с их демонами — Муруганом и Чи-Ю.

Природа демонов такова, что они ненавидят друг друга. В стародавние времена пекельные царства бесконечно воевали между собой уже просто потому, что находились рядом. Но проходят лета, мир становится другим, и государства объединяются в альянсы. Нет ничего удивительного в том, что альянсы эти непрочны: в их основе вынужденная дружба существ, которым дружеские чувства незнакомы, а любовь известна только одна — к себе.

Чи-Ю был еще один из порождений старого Волха. Себе на уме, скрытный, жестокий к синьцам, но власть над ними державший крепко. В их страданиях он себе не отказывал, а перед Вием выслуживался, втайне надеясь вырвать у заморского демона право на порабощение мира. Муруган же Вия отвергал, насколько это у него получалось. Светлый Кшатрий с гордостью пророчил ему просветление — хотя тот уже сподвиг хидушцев приручить свое великое чудище и грозно посматривал в сторону соседей. Что поделать, демон есть демон. Но сила его была спокойной, без алчности и свирепости, и облик не внушал истошного ужаса. Может, если бы Емеля первым своим демоном увидел Муругана, а не Волха, отношение его к этим созданиям было бы другим... Впрочем, обо всем по порядку.

— Как невовремя, — с нарочитым сожалением проговорил Чи-Ю при виде нового демона русичей. — Я мог бы расширить свои рубежи на поверхности. Да и в Ди-Юй становится тесновато.

— Твои синьцы в Тридевятом не протянут, — сказал Волх, — в первую же зиму окочурятся. Из городов их повыгнал бы лучше.

— На тебе благословение, — заметил Муруган. — Как умудрился?

Раздуваясь от гордости, Волх рассказал.

— Хитер! Впрочем, — не без ехидства добавил хидушский демон, — еще неизвестно, сколько оно на тебе продержится.

— Ты просто завидуешь, что мне не пришлось унижаться.

— Это не унижение, утлый ты рассудок.

— Говори, за чем пришел, Волх, — вмешался Чи-Ю.

— Я предлагаю союз.

Демоны переглянулись.

— И что нам за это будет? — спросил синский. — А главное, ради чего?

— Живы останетесь, вот что будет.

— Ты про Заморье? Волх, не лукавь. Спасаться здесь нужно только тебе. У меня поживиться нечем, а духовную благодать не продашь и не съешь. — Муруган снова не удержался от ехидства: — Видимо, я правда тебе просто завидую.

— Заморье — это орудие. Когда они себя исчерпают, от них тоже избавятся. Я разгадал Его план. — Волх назвал подлинное имя Вия, которое само по себе имеет силу, и потому не может быть произнесено смертными. — Все страны, в которые вторгается Заморье — это страны с демонами. Цель — не добыча, а мы. Нас хотят истребить.

— Чушь, — сказал Чи-Ю. — Когда нападаешь на чужое царство, убиваешь его хранителя. Так было всегда. Ты просто слаб — жертва, не хищник. Или что-то задумал.

— Он может быть прав, — задумчиво возразил Муруган. — Из земного мира исчезают державы. Исчезают и доблестные правители, а на их место садятся ничтожества, которых никто потом не вспомнит. Я думаю, Хайягрива после старого Волха решил, что мы слишком строптивы, чтобы нас оставлять при его новом порядке.

— Это слабость, — насмешливо ответил Чи-Ю. Но звучала эта насмешка уже неуверенно. — Вам обоим покорение мира не светит — ты не хочешь, он не может. А значит, вы падете. Я же поборюсь за эту милость, и могу выйти победителем.

Чи-Ю был меньше Разящего, но ему помогала огромная армия собственных нав. К тому же, от старого Волха ему достались очень длинные щупальца и умение проникать всюду.

— План изменился, — сказал Волх. — Вложи в свою голову простую мысль: мы больше не нужны. Ты понимаешь, что это значит? Ты не будешь править миром, который захватишь. Тьма убьет тебя, как только это случится.

— Ложь! — Но испуг в глазах Чи-Ю выдавал: он почуял, что это правда. — И как можно управлять таким миром? Мы сила стран, их гордость и воля, их армии. Что заставит людей покоряться, если не твердая рука?

— Вера? — предположил Муруган. — Новая вера, объединяющая всех?

— Этой вере имя «золото», — сказал Волх. — На трон вместо воина садится торгаш. Незачем воевать и убивать, если можно договориться и купить. Не будет границ... не станет государств... не вырастут проводники нашей воли, потому что для этого нужен закаленный дух. А дух из людей выхолостят.

— С чего ты взял?

— Взгляни на Заморье.

Повисло молчание.

— Я не боюсь Хайягриву, — нарушил его Муруган. — Светлый Кшатрий поддержит мой народ. А вот вы двое... Небесный Конклав, безусловно, вступит в бой с силами ада, но только после того, как вы их ослабите, и вас не станет. С чего мне помогать тем, кто еще сами не стряхнули рабство преисподней? Может, пророчества не врут, и останется единственный светлый демон, после того, как погибнут все прочие. Почему бы ему не быть мною?

— Ты не забывай, что в пророчествах он сам себя убивает. К тому же, это наступит лет через тысячу, не раньше. Протянешь столько?

— Я вообще пророчествам не верю, — сказал Чи-Ю. — Мне недавно показали свиток, где все концы света, что напророчили разные книги. Уже лет десять как каждый год — конец света, а то и два.

— Речь идет о нашем выживании, — продолжал Волх, — и прямо сейчас. Поодиночке нас ждет судьба Залесья, потому что, даже со всеми благословениями, за нас самих Свет не вступится. Прикроем друг другу спины — у каждого появится шанс.

— Вместо «мы», Волх, ты везде хочешь сказать «я», — усмехнулся Муруган. — Хоть перед собратьями бы не юлил! Но я понял твою мысль. Когда Заморье подползет, помогу его свалить. И от тебя того же жду, если окажусь первым на съедение.

— Я подумаю, — хмуро сказал Чи-Ю. Он был силен во многом потому, что дожидался, пока враги истощат друг друга, а потом наносил удар ослабевшему и отбирал плоды его победы. Но что-то говорило синскому демону: если Волх прав, в этот раз понаблюдать за чужой схваткой ему не дадут.

«Ах, подумаешь ты! А при старике бы не выделывался! Ну, посмотрим, сколько ты будешь думать, когда тебе лапы укоротят и зажмут тебя на твоем клочке земли!»

— Стало быть, решили? — сказал Волх вслух. — Советую вам обоим сейчас как следует отъедаться и копить силы. И не вздумайте у меня цистерны воровать! — Он метнул угрожающий взгляд на Чи-Ю.

За этой сценой наблюдали две фигуры, которых человеческий глаз увидел бы в образе белоликих, окутанных черными одеждами плакальщиц. То были Карна и Желя, богини скорби и слез. Те боги, что именуются пекельными, на самом деле живут не в пекельных царствах, а чуть ниже их, между подземным миром и адскою бездной. Но они способны проникать выше, восходить — или, для нав и демонов, нисходить — и общаться с другими жителями мрака. Когда Волх, вполне удовлетворенный исходом переговоров, стал отползать в свои владения, Карна и Желя подлетели к нему.

— Новый убийца, — сказала Карна.

— Новый защитник, — сказала Желя.

— Жаждет крови и тирании, чтобы баловать утробу.

— Вернет русичам славу, а престолу — честь.

— Тщетно надеется обмануть и тьму, и свет.

— Не добр, но и не порабощен.

— Лелеет черные мечты своего предка.

— Верит, что грядущей битве его не сломить.

— Не удержится. Оступится. Падет.

— У него есть, кому поддержать.

— Хватит! — не выдержал Волх, который все это время переводил взгляд от Карны к Желе и обратно. — Голова уже кружится! Пошли вон, стервятницы!

— Посмотри внимательно, — сказала Желя. — В самых твоих землях куется меч, который тебе хотят вонзить в сердце.

— И вонзят, — сказала Карна, — горе последнему из Всеславичей!

— Горе Тридевятому!

— Вам чего надо? — окрысился Волх. — Вы злить меня явились?

— Не злить, — ответила Желя, — предупредить!

— Напомнить, что все вы заканчиваете свой путь гибельно!

Волх щелкнул на Карну зубами:

— Сама лучше поостерегись!

— Причинить нам вред ты не можешь, — сказала та, отлетая.

— Обеспокойся своей безопасностью, хранитель царства!

— И будь готов, что недолго тебе осталось!

Они подняли руки, соединяясь одеяниями, слились в один силуэт и пропали.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 18.2.2012, 17:44

Глава шестнадцатая

Посоветовав новым союзникам набираться сил, сам Волх тоже не мешкал. Первым делом он потребовал от Финиста прилюдной казни всех разбойничьих воевод и их ближайших приспешников, как только русичи окончательно зачистили юг. Всякую мелочь демон повелил мучить в застенках. Чего от них допытываться — какая разница, хоть рецепт хвилософского камня, главное, чтобы умирали не сразу. В пекельном мире Волх прошелся кругом границ, повылавливал тварей, что лезли к Навьему царству, и всех их пожрал, высосав досуха. Обезопасив таким образом свои рубежи, он приказал навам с удвоенной скоростью отстраивать город, а самое главное — умножать поля для сбора корма. От такого количества пищи демон рос прямо на глазах. В капище он уже влазил с трудом. Броня его стала крепкой, как железо, и облекла все незащищенные до того части туловища. Свою боеготовность Волх проверял прямо на месте: в Навь стали осторожно проникать чужие щупальца, с которыми демон немедленно расправлялся.

В Лукоморье вернулась Ягжаль. Да не одна — с ней прискакал царевич Руслан, еще один из возможных наследников трона. Его предки правили Тридевятым задолго до Багровых Лет. Царевич никогда и не помышлял о том, чтобы претендовать на власть, но Ягжаль его уговорила. Были они старые друзья.

— Я его лично, помнится, с Черномором разнимала, — вспоминала она. — Девицу какую-то не поделили.

Финист принял Руслана с почти искренним благодушием. На юге царевича уважали, а вот в Лукоморье он мало кому был известен, поэтому наместник не боялся. Он на всякий случай мысленно испросил демона, но Волх молчал. Значит, ничего важного.

— А почему ты, Ягжаль, меня не спросишь, где Баюн? — поинтересовался Финист, пряча улыбку.

— А чего мне спрашивать? Вот он, подле трона сидит. — Ягжаль указала на рыся, который еле сдерживал себя от волнения.

— Как? — изумился наместник. Ягжаль рассмеялась:

— Милок, ну ты сказок не читал, что ли? Как царевну среди чернавок не прячь, а любящему сердце подскажет. Я своего котика по глазам вижу. Ого ты, Баюн, какой стал!

— Бабушка Яга! — Первый советник Финиста не выдержал и бросился к богатырке, чуть не сбив ее с ног. Ягжаль со смехом обняла его:

— Ишь, бегемот! И раньше не маленький был, а теперь задавить можешь! Рассказывай, что случилось-то?

— Ох, бабушка Яга, чего только не случилось! — Баюн, уже в который раз, поведал свою историю. Про великанское варево подробно не рассказывал, и все равно Ягжаль ахнула и схватилась за сердце. А когда дошел до демонов, нахмурилась:

— Знала я, что чем-то похожим кончится... Была книжка у меня печатная. Автор — не помню кто, уж больно неблагозвучное имя. В той книжке говорилось, что есть такой зверь Левьяфан, который царством-государством заправляет, и у людей с ним якобы договор. По договору этому они Левьяфану служат, а он их защищает. Не врала книжка, видать...

— Баюн! — погрозил Финист пятнистому советнику. — Ты это, поменьше про Волха трепись. Люди у нас глупые, дурное от хорошего отличают по цвету шкуры. Владыке нашему сейчас дух перевести надо, мяса нарастить, чтобы с Заморьем на равных схватиться. Ему лишние волнения в Тридевятом ни к чему. А мне — уж тем более. Усек?

— Ты на русичей не наговаривай! — сказала Ягжаль. — Совсем у себя в королевствах обнаглел, как Кощей стал. Дураков много среди нас, это верно, да только дураку всегда и полцарства достается, и царевна впридачу. Дурак, может, в академиях и не учен, зато смекалка у него есть.

— Бабушка Яга! — вспомнил рысь. — Не слышала ты, как там Иван-Царевич? А то слухи ходят — один другого диковиннее.

Плечи Ягжаль опустились.

— Котик, Иван-Царевич умер. Уже несколько месяцев как. В лесах прятался, среди зверей. Как кощеевы подняли бунт, он повел на Лукоморье волков да медведей. Их всех стрелами и перебили. А самого Ивана не признали, тело псам бросили. Только чародейством я про него и дозналась.

— Не верю, — растерянно сказал Баюн. — Это... это неправильно. Твое чародейство что-то путает. Иван придумал бы что-нибудь получше. Он не мог так глупо умереть.

— Смерть, как и правда — они всегда простые и глупые. Извини, Баюн. Не хотела говорить, но это должны узнать. Сейчас, чтобы слишком много не возлагали надежд. Думаешь, позвала бы я Руслана, будь Иван жив?

Баюн поник. Пусть и жил он с Иваном всего ничего — тот его подобрал на улице котенком, да гонения начались, пришлось отдать старой подруге Ягжаль, чтобы увезла от беды. Иван-Царевич его выходил, а он даже проститься не успел как следует...

Финист же, напротив, оживился. Слухам он и раньше не очень-то верил, но со счетов их не списывал.

— Ягжаль, ну зачем о грустном-то сразу? У многих из нас эта война кого-нибудь отняла. О живых нужно думать, а не о мертвых. Я тебе хотел предложить в столице поселиться. И Баюну тоже. Он же наш, лукоморич. Твои вольные девицы чины получат, на государеву службу поступят. Без награды никто не останется.

— Все бы тебе власть да награды, — с усмешкой покачала головой Ягжаль. — Волю я ценю, Финист, волю. Верный лук да добрый конь, вот и все богатство богатырки. Что такое чины и земли? Их в могилу все равно не унесешь. Чем хоромы отстраивать, стены от морозов утолщать, лучше идти посолонь, за теплом вослед. Так и мать моя жила, и бабка, и прабабка. Вам, горожанам, всегда есть что потерять и о чем жалеть. А мы — как ветер над полем. Я в Лукоморье жить не хочу, и девчонки мои не захотят. Прости уж. Что до Баюна, тут как он пожелает. Не могу ведь я его удерживать. Хоть и жалко мне было бы с ним расстаться...

Рысь поник еще больше.

— И когда ты уезжаешь?

— Посмотрим. Мне же теперь в избушку не надо. Скарб я свой уложила, шатер достала старый. Ты думай, я тебя не тороплю. Может, поход какой начнется, и вместе пойдем.

— Я могу с бабушкой Ягой оставаться, пока она здесь? — спросил Баюн у Финиста.

— Отчего же нет.

— Змей! — по-доброму сказала Ягжаль, когда вышли из терема. — Думает, я его насквозь не вижу.

— Зато за ним Навь. И сам Волх. Бабушка Яга, что, если Финиста выкликнут, а не Руслана?

— Сколько раз я тебе говорила, бабушкой меня не звать... Финиста так Финиста. Негоже это, когда боярин престол занимает при живом царевиче, но ведь царствовала у нас уже совершенная сволочь без роду и племени. А Ясный Сокол, хоть и плут, за отчизну сердцем стоит.

— За Навье царство он сердцем... Неужели ты тоже с Навью?

— Я, котик, не с Навью и не с Правью. Все в этом мире от Бога, и день, и ночь. Я своею дорогой скачу, и никого не чураюсь на ней. А слепая преданность — это оковы. Это как видеть одним глазом.

Жить в Лукоморье Ягжаль не хотела, но и покидать его не спешила. Она думала, Финист пошлет богатырок отбивать у нечисти восток. Однако наместник определил туда Руслана, а ее даже не спросил. Сам Финист остался в столице, крепил рубежи, отстраивал заново города. Отправил послов в Син и Хидуш, с предложением союза против Заморья. Из Нави мастеров вызвал, чтобы те войско русичей вооружили как следует. Тайную палату Гороха нашел, все из нее вынул и своим ближним подручным заранее раздарил. Потом разыскал в Тридевятом всех искусных умельцев — кто блоху подковать умеет, кто молнию из картошки добудет, кто крылья сделает — и сказал: чтобы в скорейшие сроки поняли, как эти диковины работают, и начали такие же делать. Левша — за главного. Кто не справится или слабину даст, тому плетей, а кто отличится — того к награде.

— Зачем же плети? — спросил Баюн. — Пусть бы только награды ради старались.

— Затем, что человек ленивая тварь. Ради награды пара-тройка будут стараться, а прочие — лишь бы как.

Для острастки, ну и Волха лишний раз порадовать, Финист законы ужесточил. Сделал, как при Багровых Летах было. За воровство — ноздри рвать и руку отрубать, за насилие — каленым прутом содомировать, за убийство — казнь. На казни особенно расщедрился, способов двадцать расписал.

— У нав есть хорошая за предательство, — говорил он Баюну, — владыке Волху отдавать на съедение. Жаль, что у нас так не получится. Не в том смысле жаль, конечно, что мне предатели нужны...

Баюн в царском тереме нашел сундуки со шкурками. Человеку, может, и не отличить, а рыси понятно, какие из них кошачьи, по запаху. Настоящих соболей отдал Ясному Соколу, остальные сказал похоронить. Все коты и кошки Лукоморья пришли на похороны: и дворовые, и домашние. Пришел даже один человек, хозяин того кота, которого выкрали и продали за разбавленную водку. Вместа креста, который зверям не ставится, Баюн положил на могилу клубок из черных ниток.

— Он так и не научился без ужаса относиться к смерти, — сказал Князь Всеслав, наблюдая за этим из небесных чертогов. — Но я и не ждал другого.

С чем можно сравнить совет Конклава? Если бы там присутствовал человек, он увидел бы исполненные мудрости и благородства лики, сияющие одежды, древние символы на венцах и лазурный зал с высоким куполом, за окнами которого простирается розовато-золотистое небо. Но ни один смертный не может быть допущен так высоко в небесные миры. И к тому же, картина эта не отразила бы и половины реального великолепия. Слишком узок и мал для такого человеческий разум.

— За ним по пятам идет беда, — сказал Светлый Император.

— Это, к сожалению, так, — подтвердил Светлый Князь, — но...

— Я не о том сейчас, брат. Его действия уже повлекли за собой последствия, которых мы все всегда стремимся избежать. Одно цепляется за другое, и вот уже вновь льется кровь казнимых на моей земле, громыхает боевое железо, куются огненные трубы с драконьими пастями. Вновь стиснулись на шеях мудрых учителей и мирных поэтов стальные пальцы государства, а монахи разучивают не молитвы, а способы убийства голыми руками. И во всем этом есть его вина — вместе с твоей.

— В жилах Чи-Ю полыхает кровь старого Волха, — сказал Светлый Шах.

— Да, но и на моих землях начинает бряцать металл! — Светлый Кшатрий указал вниз — там, видный как бы сквозь жемчужную пелену, расстилался весь мир. Перед Конклавом поплыл Хидуш. Для глаз небожителей сквозь его поверхность зримо было и подземное царство Нарака, где ворочалась, надзирая и командуя, гороподобная тень. — Военный гром проникает в танцы и песни, хохочет Дурга, предвкушая пиршество! Я пытался остановить Муругана, но уговорам тот не внял...

— И правильно сделал, — отозвался Светлый Рыцарь. — Сторожевой пес хорош, покуда его зубы остры, а мышцы сильны. Необходимо вышколить его и сделать ласковым к домочадцам, но когда в дом заберутся воры — он должен терзать их безо всякой жалости. Для этого мы сотворяли демонов, и именно в качестве бойцов они для нас ценны.

— Но почему-то, по большей части, воюют они с нами, а потом уже — со внешним врагом, — заметил Светлый Император.

— И снова я настаиваю, чтобы наши мечи оставались в ножнах, — сказал Светлый Князь. — По крайней мере, для этих трех и тех, кто возжелает к ним присоединиться.

— Трех? Ах да... ты имеешь в виду своего.

— Я много думал, а не опрометчиво ли поступил. Тяжелой, изнуряющей была моя борьба со старым Волхом, и, как я ни старался, немногие были вырваны из его хватки, а воистину обратилось ко Свету еще меньше. Но сейчас я вижу на лицах русичей радость. Да, радость: после долгих лет унижения, после безвластия и смуты у них воцаряется порядок, а в погасших было сердцах вновь пылает гордость. Мне горько знать, что воля сына корежит чистые души, что крепнет и ширится мрак, который он ведет за собой, но иначе я никак не спасу Тридевятое. Помогать демонам мы невправе. Но не следует и мешать им.

— Я просто боюсь, что рухнут все мои столь кропотливые усилия, — сказал Светлый Кшатрий.

— Не бойся, — ответил ему с улыбкой Князь. — Они рухнули бы, только если бы Муруган преклонился перед Вием — а этого сейчас, я думаю, поостережется даже Чи-Ю. Волх их хорошо запугал. Твоему заострить клыки перед сражением не повредит, ведь страшного он еще ничего не совершил. Что до Чи-Ю, то эту жертву принять придется. Он сильный союзник. Наказание подождет.

— Нужно прикрытие и с запада, — сказал Светлый Конунг. — Скимен, мой лев, трепещет. Вокруг него смыкается дуга, концы которой нацелены в Волха. Все демоны королевств, повинуясь приказу из ада, встают на подмогу Заморью. Это будет бойня, не сражение — а на земле погибнут тысячи русичей, хидушцев и синьцев.

— Если только я им не помогу, — подал голос Светлый Генерал.

Все посмотрели на него.

— Ты? — переспросил Светлый Князь. — Брат, но...

— Да, я знаю. Я бился неисчислимые годы, и лишь горстка душ выпорхнула из-под мрачной глыбы, осененной самим сатаной. Быть может, такова будет моя кара за бессилие, или же за попустительство. Кто-то должен уравновесить шансы так, чтобы не множить тьму. И я, братья, наиболее подходящий из вас. Демоны могут только вести войны. Мое же оружие — бескровно, и оттого еще более разрушительно в конечном итоге.

— Ты обрекаешь не только себя. Ты обрекаешь своих людей...

— Разве не поступил ты со старым Волхом точно так же?

— Я всего лишь отстранился!

— Но и зло тогда было совсем иным. Я давно уже об этом думал, брат. Мой народ превратился в изнеженных кукол, ведомых лишь низменными страстями. Скоро мне станет не за кого бороться. Испепеляющий огонь лучше медленного гниения. Те, кто выживут, уже не повторят ошибки.

— Что ж, — произнес Светлый Князь, — да будет так.

— Когда же придет конец веку демонов? — проговорил Светлый Император. — Сколько лет духовидцы и пророки предсказывали закрытие этой страницы — и срок ее раз за разом отодвигался.

— Не раньше, чем человечество станет другим, — сказал ему Светлый Шах.

Хидуш и Син ответили Тридевятому согласием. Правда, извещать об этом пришлось по яблочку — послы не могли покинуть царства, потому что восток пылал. Слухи о его освобождении оказались, увы, только слухами. Синьцы к этому отнеслись равнодушно, только порубежную стражу усилили, зато хидушские чародеи, в обмен на щедрые посулы, пособили — привели необыкновенное количество тигров в восточные леса Тридевятого. Тигры загрызали нечисть, но тела не ели, и пропадали так же внезапно, как появлялись. Несмотря на это, послы сидели безвылазно, пока не вернулись с самим царевичем Русланом. В боях тот лишился ноги и уже не мог ездить верхом — его везли на подводе. Ягжаль рассердилась на Финиста после этого, но предъявить ему ничего не смогла. Так-то вроде предъявлять и нечего.

Укреплялась Цитадель в городе нав, обрастало Тридевятое железом. Ягжаль собралась уже к себе в степи. Там где-то, на самом юго-восточном окоеме, в бесснежных еще краях, был у богатырок град — не град, лагерь — не лагерь. Баюн его ни разу не видел, но Ягжаль говорила, что место это необычное, чародейское. Оно им зимовьем служит. Да и граница близко. Если что — встанут на пути врага.

Рысь решил: поеду. А Финисту ничего не говорить. Если потом узнает, спросит — удивленные глаза сделать. Мол, поехал рубежи охранять да мудрости набираться. Пошто мне указываешь? Я зверь, могу вообще в лес уйти и буду прав.

Но они опоздали.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 19.2.2012, 13:33

Будут некоторые задержки — комп подох, приходится писать от руки и носить в интернет-кафе

Глава семнадцатая

Князь Всеслав об одном только позабыл задуматься, а может, ему, как небожителю, такое и не приходило в голову — что, хоть Баюн и стал рысем, душой-то он был кот. Поэтому засматривался на кошечек, а с лесными сородичами дружить никакой тяги не испытывал.

Чужую он заприметил сразу. Пахнет нездешне, идет — старается не озираться, а все ж глаза косят и лапы ступают чересчур аккуратно. Шерсть холеная, блестит. И совершенно одна. Вот и Рогалик, дворовый рыжий, посматривает на тоненькую незнакомку с изящными лапками. Уже с забора спрыгнул, наперерез отправился.

— Ты куда это? — сказал ему Баюн. В детстве он ой как боялся Рогалика. Тот рос бойцовым чуть ли не с тех пор, как у него открылись глаза. Как-то раз Баюн забрел на его часть улицы, и потом удирал до самого дома Ивана. А сейчас Рогалик взглянул на зверя величиною с крупного пса, зашипел затравленно и отступил. Баюн кошкам не говорил, кто он такой, захотят — сами догадаются. Но Рогалику иногда так и подмывало об этом сказать. Не ради злорадства, а для пущей острастки. Чтобы впредь слабых гонять остерегался.

— Здрава будь, добра девица, — учтиво сказал Баюн. — Не видел тебя раньше в наших краях. Куда путь держишь?

Кошечка потупилась.

— Я не местной породы, — мяукнула она, — авалонская полосатая. Мой хозяин был знатным человеком и взял меня из очень уважаемого кошачьего рода. Но он ушел в поход на восток и не вернулся, а его слуги обо мне забыли. С тех пор я скитаютсь. Меня звали Мисс Пом-Пом, но хозяин дал мне имя Буся, или Буська. Кажется, слово «бусый» на вашем языке означает темно-бурый цвет?

Какой приятный голос у нее. И шерстка — волосок к волоску, не то что растрепанные Маньки да Соньки. Тьфу, пропасть, о чем это он, Баюн, думает?

— Буся. Ага. Буся. И где же ты теперь живешь?

— Нигде, — вздохнула кошечка. — Я бродила по улицам в поисках еды. Попыталась вернуться в дом, но меня прогнали.

— Где тот дом? Я с ними поговорю. — Баюн щелкнул зубами. — Я первый советник наместника, у меня они попляшут!

Точно, надо Финисту подсказать, чтобы еще закон ввел: «О почтительном обращении с кошачьим племенем». Как-нибудь так: «Кошка есть зверь о четырех ногах и с длинным хвостом позади. Не моги ее трогать, бо малая суть...» Или как законы пишутся нынче? Эх, хорошо все-таки иметь власть! Хотя нет. Он же с Ягой уезжать собирался, вот-вот, на днях...

— Не надо, Баюн, — грустно ответила Буся. — Я не хочу жить в нелюбви. А хозяина ты мне не вернешь. Вот если бы можно было так сделать, чтобы он не уходил на войну... — Она хотела еще что-то сказать, но смолкла.

— Мне жаль, — смутился Баюн. — Постой, откуда ты знаешь мое имя?

— Хозяин рассказывал о тебе, — удивилась кошечка. — Кто же тебя не знает? Ты герой. Ты мстил за кровь невинных и сам принял смерть. О тебе можно написать легенду.

— Но я думал, что кошки...

— Говорящий кот Баюн пропадает, а взамен его появляется говорящая рысь Баюн. По-моему, этого достаточно, чтобы умный сделал вывод. А я не глупа, — скромно сказала Буся.

— Глупым у нас как раз раздолье, — вспомнил Баюн слова Ягжаль. — Ты голодная, Буся?

Кошечка снова потупилась и что-то пробормотала.

— Не бойся. Я хочу, чтобы кошачий род ни в чем не нуждался. Пойдем.

В кабаке было малолюдно. Финист распорядился, чтобы днем брагу не наливали. Честный люд вечером пьет, утром оправляется, а пропойцы новому Тридевятому не нужны. А поесть... ну кто в заведения ходит, чтобы поесть? Разве только чужеземцы да странники.

— Здрав будь, Баюн! — Хозяин знал первого советника, в ополчении друг друга видели, когда обороняли Лукоморье. Да если бы даже не знал, немного по столице ходит говорящих рысей. — А это кто, знакомая твоя?

— Ее зовут Буся. Она потеряла жилье и очень голодна.

— Не беда, накормим! Ты у нас не говоришь, Буся? Ай, жалость. Ну ничего, этому доброму молодцу мурлыкни, если что понадобится.

— Ты очень сострадательный, Баюн, — тихо сказала кошечка, когда хозяин скрылся на кухне. У нее был такой вид, словно она покраснела бы, если б могла. — Спасибо.

— Ты попала в беду, а я могу тебя выручить. У вас разве в Авалоне не так?

— У нас... Я не знаю, как там. Я была еще котенком, когда меня увезли, и мало что помню. Просто многие говорят, что вы готовитесь к войне, а ты так запросто беседуешь со мной.

— Мы правда готовимся, но это же вы хотите на нас напасть. То есть... — Баюн чуть опустил кончики ушей в смущении. — Я хотел сказать, ваша королева Гвиневра, в согласии с Микки Маусом, хочет. А простые люди и звери, они ведь не виноваты. Ты же не будешь со мной воевать.

— Мы все хотим спокойно жить в мире. Авалонцы сожалеют, что ваш царь Соловей обратился к наемникам, но Авалон не смог бы ему в этом помешать. Должно быть, слуги так отнеслись ко мне именно из-за моей крови.

— Я их накажу, — пообещал Баюн. Вернулся хозяин, неся рыбу, мясо и густые сливки. Первому советнику, хоть и не совсем понятно, что это за должность такая, полагается угодить. — Виновата Гвиневра, а страдают звери. Да еще и девицы.

Он не был голоден, и тарелку с мясом тоже подвинул Бусе.

— Ну что ты, куда мне столько! — Кошечка приступила к сливкам. — Насчет Гвиневры. Я, как уже говорила, не могу знать точно. Но смотри. Ни Авалон, ни Заморье не объявляли Тридевятому царству войну. Мы обещали помочь Соловью-Разбойнику, но лишь потому, что он сам был жертвой. Мы не догадывались, к чему это приведет. И мы не дали бы ему войска в дальнейшем, но престол попыталась захватить гораздо более страшная, темная сила. Руками Соловья Гвиневра хотела освободить русичей.

— Как Заморье освободило Залесье, что ли? — едко сказал Баюн.

— Прости, — пролепетала Буся, отъедая кожу у рыбы. — Я же говорю — это не мои мысли, и не знаю, что за ними на самом деле стоит. Но ведь ты не был в том Залесье, где правил Дракула. Вы сами тоже вошли на чужую землю и назвали себя ее освободителями. Это слово не несет зла. Просто им пользуются злодеи.

Баюн смотрел, как кошечка ест — быстро, потому что проголодалась, но при том изящно.

— И от кого же Гвиневра собиралась нас освободить? — спросил он.

— Как от кого? А царь Финстер?

— Он не царь, он наместник.

— Но весь власть у него. И вряд ли он отдаст ее добровольно.

Баюн пожал плечами.

— Не такой уж он и плохой, Финист. Безопасно при нем. Раньше ночью за околицу было не выйти, лихой люд себя как дома чувствовал. Малых котят и днем выпускать иногда боялись — могли поймать, да на шапку. Псы бродячие расплодились, на людей бросались стаями, на кошек, как волки, охотились и пожирали. А сейчас преступников в кулаке держат, девицы одни по вечерам гуляют, не пугаются. Собак всех навьим ядом потравили. Финист по яблочку охрип требовать — своих псов на цепи держите в эти дни, а то пойдут к нему жалобы.

— Это очень жестоко. Собака — тоже Божье творение. А яд мучителен.

— Ты на улице не жила как следует, Буся! Собаки не в догонялки с нами играют. Они нас разрывают и убивают. И едят, если больше нечего. Собаки думают, что это их улицы, а мы здесь незваные гости. Среди них есть добрые, даже очень хорошие. Но не среди бродячих. По крайней мере, я не встречал.

— Дело не в собаках как таковых. — Буся закончила трапезу и принялась умываться. Мясо стояло нетронутым. — Финстер служит мраку. Даже его имя на это намекает. Аламаннское слово «Finsternis» означает «тьма».

— Это просто совпадение.

— Но ведь он и вправду темный. Он даже не скрывает этого. Он привел сюда целую толпу этих дьявольских кинокефалов — зачем? Разве темные когда-либо что-либо делали для чужого блага, а не своего? — Буся заметила выражение на морде Баюна и съежилась. — Прости меня! Я не хотела тебя оскорбить. Я не должна была заводить об этом разговор.

— Ты меня не оскорбила, — сказал Баюн. — И про Финиста ты верно говоришь кое-где. У меня нет к нему особой любви, как и ненависти нет особой. Но мне трудно поверить в благие намерения Гвиневры или Микки Мауса. Я думаю, их тоже вдохновляет далеко не Свет.

— Может быть, — ответила кошечка. — Не воспринимай мои слова как нравоучение. Во мне всего-навсего говорит память предков, требующая вступиться за себя. Спасибо, что накормил. — Она повернулась, чтобы уйти.

— Ты куда?

— На улицы. Ты сам сказал, там сейчас безопасно.

— Да, но не настолько!

— Мне все равно больше некуда.

— Я могу найти тебе нового хозяина.

— Правда? — Буся подняла голову, в ее голосе зазвучала надежда. — Ты можешь?

Баюн прикусил язык. Как теперь сказать «Если успею, потому что должен уехать»?

— Ну... Я.. — Кошечка глядела на него с мольбой. Он закивал: — Да, да, конечно!

— Ты такой великодушный, — тихо сказала Буся. — Как я могу тебя отблагодарить?

«Не появляться в моей жизни!»

Баюн придушил эту мысль. Подобные уколы злости почему-то все чаще стали возникать у него в голове.

— Никак. Это мне ничего не стоит.

Они покинули кабак. Рядом с Баюном кошечка была, как котенок рядом со взрослым котом. Первый советник чувствовал себя ее защитником.

— Я сначала отведу тебя к бабушке Яге, — сказал он. — У нее много друзей.

— Не к ней, если можно, — попросила Буся. Ее голос стал странно жестким.

— Почему?

— Мой хозяин был с ней очень сильно не в ладах.

— Да с Ягой много кто был не в ладах. Натворила ошибок по молодсти. А сейчас уже всем простила и все забыла. Не бойся.

— Разве она еще не уехала в степь?

— Нет. Ждала, как на востоке дела пойдут, вдруг ее ратная помощь понадобится.

— Баюн! — К ним спешила Ягжаль. Ее просторные одежды развевались, шуба была накинута второпях. — Баюн, я тебя всюду ищу! Я сегодня в карты смотрела, а они вдруг на тебя...

Княжна богатырок остановилась. Ее взгляд был устремлен на Бусю.

— Ах ты песья дочь... За моим котиком явилась?

— Бабушка Яга! Ты что?

— Баюн, отойди от нее! Сейчас же!

Рысь впервые слышал в голосе Ягжаль такой страх. Он недоуменно отступил.

— Чертова руска! — процедила Буся человеческим голосом. Ее тело вырвалось вверх из кошачьей оболочки. Глазам Баюна предстала худая старуха в черном. В руках у нее был прутик, с помощью которого обычно творили волшбу заморские и королевские чародеи. Ведьма вскинула этот прутик, и из него на богатырку обрушился поток молний.

— Бабушка Яга!

Рысь бросился на ведьму, но ударился о невидимую стену. Женщина еще раз двинула прутиком, и Баюна по всему телу опутали сверкающие полосы, жесткие, словно стальные обручи.

— Я надеялась на продолжительный спектакль, — произнесла она с сожалением по-авалонски. — Все было начато идеально, но эта...

Ягжаль поднималась с земли. Успела закрыться чарами, боевые навыки выручили. Чай, не хлипкая заморская колдунья. У них там ведьмовству сызмальства начинают учить, за книжки сажают безвылазно, превращают девиц да молодцев в бледную немочь. Она взмахнула рукой, но в этот раз враг ее опередил.

— Да свиданийа, — сказала авалонская ведьма, нехорошо улыбаясь, и швырнула себе под ноги какую-то склянку. Ядовито-синий дым скрыл ее и Баюна, и заклятие Ягжаль кануло в него, как камушек в трясину. Когда он рассеялся, ведьмы с ее пленником уже не было.

— Баюн! — слабо, горько вскричала княжна богатырок. — Котик мой, как же так?

— Будь ты проклята, Baba Yaga! — взвыла ведьма, как только появилась в клубе дыма посреди лесной чащи. Она поднесла ко рту одно из своих колец и произнесла:

— Келпи, Келпи, я Женщина-кошка. Как слышно?

— Я Келпи. Слышу хорошо. Где ты? — ответило кольцо надтреснутым мужским голосом.

— Разоблачена. Он со мной. Место не знаю. Вмешалось чужое заклинание.

— У тебя есть запасной эликсир?

— Нет.

— Жди. Я тебя найду.

— Кто ты такая? — Баюн пытался вырваться, но волшебные оковы не поддавались ни на волосок. — Зачем я тебе нужен?

— Моя фамилия МакГонагалл, и я состою на тайной службе Ее Величества. Больше тебе ничего обо мне не надо знать.

— А Буся... Хозяин...

— Я могу придумать сотни легенд, — заявила ведьма горделиво. — С тобой начало прекрасно получаться! Почему эта bloody кочевница не покинула город? Она должна была уже давно быть на юге!

— Меня уже убивали, — сказал Баюн. — Так что смерти я не боюсь. И пыток тоже. — Впрочем, он не был так уверен насчет пыток.

— Не волнуйся, — ответила ведьма, — ты полезнее живой. Пыток не будет, если будешь умницей.

— Зачем я вам?

— Откуда мне знать? Я только исполнитель. Мне было поручено тебя перевербовать. Кто мог знать, что первоначальный план будет нарушен сразу же! Но, предполагаю, для тебя найдется применение. Мы не допускаем лишних жертв без нужды.

Вот так-то! Развесил уши, спорил еще с этой лживой гадюкой! И так понятно, как дважды два: никто не приходит в чужую землю с оружием для того, чтобы творить добро!

Широкий браслет на запястье МакГонагалл вдруг засветился. Ведьма приблизила его к глазам, вгляделась. По вделанному в него большому самоцвету побежали картинки.

— Только этого не хватало! — воскликнула она и топнула ногой в сердцах. — Почему именно здесь?

— Здесь — это где? — спросил Баюн.

Ведьма не ответила. Она снова поднесла кольцо ко рту.

— Келпи!

— Что тебе? — Голос чем-то хрустел.

— Уноси меня отсюда!

— Я работаю над этим.

— Работай быстрее! — взвизгнула МакГонагалл. — И работай, а не жри!

— У меня обед!

— А у меня беда!

— Не бушуй, — прочавкал голос, — что они нам сделают? Тявкнут — в порошок сотрем.

— Тебе из замка хорошо говорить, а меня здесь саму стереть в порошок могут!

— Женщина-кошка, не забивать канал! — гаркнуло вдруг кольцо густым басом. Ведьма аж подпрыгнула:

— Виновата, сэр! Больше не повторится. Это все Келпи!

Баюн извивался в путах, но только выбился из сил. МакГонагалл опустила руку и взглянула на него. Ее губы тронула насмешка:

— Бесполезно. Таким оружием сковывают высших иерархов тьмы.

— Расщедрились, — пропыхтел рысь, — на одного зверя!

— Ты был заявлен как красный уровень. Я ждала всего, что угодно.

— Откуда вам вообще про меня известно?!

— Это секретная информация. — Но ведьма отвела глаза, и Баюн понял, что она сама не знает.

— Женщина-кошка, это Келпи, как слышно? — ожило кольцо.

— Слышу хорошо! — обрадовалась МакГонагалл. — Что там?

— Я все сделал. Не двигайся с места, открываю.

— Вот пре... — Ведьма осеклась и побледнела. Ее другое кольцо наливалось желтым, быстро темневшим до оранжевого. Баюн навострил уши. Стук копыт!

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 22.2.2012, 13:59

Глава восемнадцатая

— На помощь! — завопил он изо всех сил. — Убивают! Пожар!

Он знал, что крики «Пожар!» всегда созывают людей, даже тех, кто не пришел на крик «Убивают!». Хотя кричать о пожаре среди заснеженного леса было несколько и неуместно. Путы не давали двигать лапами, но Баюн мог перекатываться, что и сделал, стараясь оказаться от МакГонагалл как можно дальше.

Копыта приближались. Теперь их слышала и ведьма. В ее глазах метался испуг. Она стискивала чародейский прутик так, что побелели костяшки.

— Стоять, именем Господа! — раздался возглас.

Баюн истерически засмеялся. Он уже не фыркал, а хохотал с подвываниями. Аламаннский! Теперь жди Скимена — съест как пить дать! Кто это так, интересно, шутит над ним, Баюном, в божественных садах?

На прогалину ворвались всадники. Их сюрко и попоны коней были черными с белым крестом. Баюн сразу же узнал этот символ и не мог поверить глазам.

— Не приближайтесь! — Ведьма вертелась, окруженная, наставляя свое оружие то на одного всадника, то на другого.

— Взять ее, — приказал предводитель и вытащил меч. МакГонагалл развернулась к нему, набрала воздуха для заклятия, но сзади свистнули арканы и спутали ее, как дикую лошадь. Чародейский прутик отлетел в снег. Главный рыцарь спрыгнул с коня, схватил обезоруженную ведьму за руку и сдернул ее кольца и браслет.

— Лазутчица! Что вынюхивала, слуга дьявола?

— They will find me! You'll regret this, you insane fanatics!

— Что она говорит? — спросил рыцарь у остальных. Те развели руками: авалонского никто не знал.

— Она говорит, что ее найдут, и вы пожалеете, — перевел Баюн. — Меня может кто-нибудь освободить? Пожалуйста?

— Говорящее животное! Кому ты служишь и веришь ли ты в Бога?

— Верю, верю, — устало сказал рысь. — Служу царю, то есть наместнику, Финисту, или Финстеру, или Фениксу, или как его называют в ваших краях. Хотя предпочел бы не служить. Спасибо, что пришли на помощь.

— Русич? — Рыцарь откинул забрало. — Вот так встреча. Тебя как звать?

— Баюн, — ответил рысь, пораженный. Его собеседник перешел на чистейший язык Тридевятого.

— А я Алекс. Но вообще — Алеша. Ты как попал сюда?

— Долго рассказывать. Это Аламаннское королевство?

— Нет, Ливское. Анклав наш.

Далековато. Север, и с Тридевятым царством не граничит.

— Вас не может быть, — сказал Баюн. — Аламаннский Орден Светоносцев уже лет пятьсот как не существует.

— По книжкам — не существует. Ну да в книжках многое можно понаписать. Арнульф Живописец запрещал нас, было дело. Мы ушли на дно, затаились, переждали. Сейчас опять возвращаемся. Нам приказ — держаться настороже, чужестранцев не пропускать. Но раз уж ты русич...

Рыцарь присел подле Баюна, вытащил у себя из-под ворота белый крест на цепочке, зажал в кулаке и указательным пальцем провел от головы до хвоста рыся. Тотчас его путы пропали.

— «Помогать» — первое слово нашего девиза, — сказал Алекс-Алеша. Видно было, что он слишком привык говорить на аламаннском, потому что то и дело на него сбивался. — Можешь поехать с нашими, герр... добрый молодец Баюн. Я скажу магистру, что ты помог поймать опасную ведьму. Столько лет родной речи не слыхал!

Баюн колебался. Аламаннский Орден с Тридевятым царством был в непростых отношениях. Случались и битвы — ну, не войны, а так, стычки. Соседи друг друга всегда терпеть не могут. Но потом светоносцы расширили свои владения на север, сцепились там с очередными, по их мнению, еретиками, и к русичам интерес потеряли. Потом царь Гвидон Страшный на них самих в поход пошел и потрепал изрядно. Еще через полвека они просто исчезли, по слухам — еретики те объединились и всех рыцарей вырезали. Выходит, не всех.

— Алеша, — спросил Баюн, пока рыцари скакали в замок Вечной Девы, — как же тебя угораздило?

— Да гонения все... Я к Ивану-Царевичу на сборища ходил, и книги печатные были у меня. Я поповский сын, грамоте ученый. Молитвы такие знаю, чтобы нечисть отгонять, чтобы ложь развеивать и вора наказывать. Вот за последние две, наверное, и осерчали на меня. А потом стал я читать про Орден, как они в своих землях законы устанавливают. И знаешь, Баюн, законы-то неплохие, если в дурные руки не попадают. Своего поддержи, чужака не тронь, но если чужак твой дом не уважает — на место его поставь. Про то берендеи прознали, царю донесли. Бился я, бился в судах, что Уложения 171 не нарушал. Ничего не добился, плюнул, тайком сбежал, пока хуже не стало. Вот до сам знаешь чего, я слыхал, все мы жили в мире. Хоть и во тьме. Как так у них получалось?

Не утерплю, наверное, однажды, подумал Баюн. Столько вопросов у людей, а Волх их всех собою объясняет.

— Орден я быстро нашел, — продолжал Алеша-попович, — они меня приняли. На низших ступенях чужеземцев много. Высоко мне не подняться, да я и не хочу. Гордыня — грех.

— А правда, что в королевствах до сих пор верят как-то не по-нашему?

— Ну как не по-нашему? Бог один у нас, если мы не еретики и не идолопоклонники. Народоводители разные, это верно. Но они же братья. Им грустно смотреть, как мы друг друга режем, потому что крестимся по-разному. Хотя это больше сыновей их страшных вина...

Баюн ошарашенно уставился на светоносца.

— Что? Да, я про демонов знаю. Не такой уж и большой секрет. Ищущему откроется. Магистр может в особый сон впадать наяву и с батюшкой Скименом так общаться. А ты сам кем будешь, Баюн?

— Советник я, — ответил рысь, — как бы. Финист меня при себе держал за... за особые заслуги.

— Ах вот оно что... — задумчиво сказал Алеша, — ведьма тебя, значит, в полон взяла. Выкуп назначали, или нет еще?

— Да не сказать чтобы полон. Они меня к себе заманить хотели. Яга вмешалась, колдунье и пришлось удирать.

— Ты, наверное, тайну государеву знаешь. Или еще что. Это же риск огромный. Войну за такое смело объявить можно.

— Не знаю я тайн никаких. Сколько у нас людей в войсках, или где Горыныч лежит — этим Финист даже со мной не делится.

— Да ты можешь и сам не подозревать, что это тайна. Мы у ведьмы быстро выведаем, чего ей у тебя требовалось. Вон, приехали уже, — Алеша указал рукой вперед, на городские стены, поверх которых трепыхались полотнища с крестом. Над городом возвышался замок Вечной Девы, сложенный из красновато-оранжевого камня.

Баюн был зол на МакГонагалл — по-настоящему, праведно зол. Шутка ли, так его разжалобить, а потом удар в спину нанести! Вся авалонская двуличная суть в этом! На допросе он не присутствовал, но знал, что ведьму пытают, и не жалел ее нисколько. Пусть настоящего горя отведает, аспидша.

Светоносцы не такими оказались, какими он себе представлял. На картинках да лубках они выбритые гладко, стриженые под горшок, все голубоглазы и светловолосы — чисто эльфы, даром что уши человеческие. А на самом деле — у всех бороды, как у русичей. Стричь бороду, Алеша пояснил, орденский устав запрещает. Многие и волосья не стригут, под шлемом все равно не видно. И рогов с прочими украшательствами у них на шеломах нет никаких. Рыцари долго смеялись: это как же, к примеру, через лес поедешь с рогами? Все ветки на голову соберешь. Аламаннцем, чтобы в Орден войти, быть необязательно, только искренне верить, дом свой покинуть и отказаться от мирских богатств. Нечисть не жалуют. Еще пить-гулять нельзя, и с девицами развлекаться. Но это, как сказал Алеша, лишь на бумаге исполняется. Полный замок людей с оружием — они же друг друга перережут, если им отдыха не давать.

Сам замок — неприступная крепость. Стены — толстенные. Снаружи в них выщербины да выбоины: туда пушки еретиков били во время той страшной осады, когда Ордену едва-едва конец не пришел.

— Все старшие братья еще раньше полегли, — рассказывал Алеша, — все замки пали. Только Вечная Дева стояла стеной. Две тысячи человек гарнизона, а снаружи тридцать тысяч. У богомерзости — два короля, у нас — один магистр Генрих, который еще вчера комтуром был. По всему выходило, должны были пасть, но выстояли. Генрих в поражение не верил — лучше уж все поляжем, говорил, чем истлеем, побежденные. В хрониках говорят, чудо нас спасло, небеса защитили. Только это чудо волей называется. Меня эта история, когда я ее впервые прочел, к Ордену и потянула. Притчей она кажется, если не знать, что это быль. Тогда я для себя понял: человек все может.

Алеша был рад с родственной душою встретиться, а вот прочие рыцари на Баюна косились. Говорящих зверей они не любили. Им не нравилось всем что отдавало колдовством, пусть даже немного. По поводу того, что есть чары, а что — божественное чудо, споры никогда не утихали. Узнав, что у гостя высокий чин, с ним изъявил желание побеседовать сам магистр, оказавшийся совсем не таким внушительным, как название его должности. Маленький, сухонький. Глаза цепкие и внимательные. Такого вида людям в самый раз ведьм жечь.

— Значит, вы, герр Баюн, спускались в нижние миры... Что ж, неудивительно, что вы несете с собой какую-то тьму.

— Тьму? Я?

— Да. Природу этой тьмы сложно определить, и она очень трудно видима. Однако я хорошо чувствую подобные вещи.

— Вы не знаете, как от нее избавиться?

— Есть тьма и тьма. Одержимость бесами — совсем другое дело. Любой человек есть носитель греха, и лишь он один способен очистить себя, постом и молитвами.

Что-то подсказывало Баюну, что пост и молитвы тут не помогут.

— У меня иногда бывают злые мысли, — сказал он. — И они кажутся не моими.

Магистр кивнул.

— Да, это верные признаки искушения. Я мог бы отпустить вам прегрешения или предложить убежище в нашей святой обители, но вы пока еще ничего не свершили, и вам не угрожают. Вы просто несете это в себе, как зернышко в яблоке. Мой совет остается прежним — молитва и пост.

Это все из-за Волха, подумал рысь, и вспомнил о своей идее просветлить его.

— А демоны? — спросил он. — Алеша мне сказал, что вы со Скименом можете говорить. То есть это дозволенная тьма?

— Могу, — ответил магистр. — Демоны не добры и не злы. В их душах, как и у нас, людей, тьма переплетается со светом. Другое дело, что душа человека изначально светлая, а демона изначально темная. Их трудно направить на путь искупления, так как они не знают, что есть мораль. В этом заключается великий парадокс их перевоспитания. Ведь при желании светлые покровители народов могли бы просто изничтожить эту тьму в сердцах своих детей. Но, обретя мораль, демон перестает быть демоном, перестает быть духом государства, а значит, больше не может исполнять свою роль. Есть притча о человеке, который захотел разводить лис ради их меха, как овец разводят ради шерсти. Он приручил лису, но та была дикой и злой, пыталась бежать, нападала на хозяина. Человек не сдавался. Он воспитывал ее лисят, а потом и их лисят, пока наконец очередное поколение не выросло послушным и ласковым. Но роскошного меха, ради которого он старался, у этого поколения не было. Их шерсть укоротилась и потускнела, хвосты истончились и свернулись колечком. Лиса превратилась в собаку. Все, чего тот человек добился — он понял, откуда взялись собаки...

— Он мог бы остановиться где-нибудь посередине, — возразил Баюн. — Где лиса бы еще не потеряла мех, но уже и не часто кусалась.

— Именно так поступил Светлый Конунг, и стараются сделать его братья. Удержать свет и тьму в душах демонов на определенной черте. Когда-то считалось, что создание демона — временная мера, пока люди не научатся жить в братстве. Но прошли тысячелетия, а человечество до сих пор полно ненависти друг к другу. Мечта о братстве становится утопией. Быть может, ее осуществят те, кто населит мир после людей.

— А что стало с теми лисами? — спросил Баюн.

Магистр заморгал.

— С какими?

— Ну, которые не оправдали надежд. Куда их дел хозяин?

— Я понятия не имею. Это же притча.

— Хочется верить, что раздал, а не утопил, — сказал рысь.

Допрос МакГонагалл немного дал — для Баюна. Она вправду не знала, почему он понадобился Авалону. Да и Авалону ли, неизвестно. Ведь у этого королевства лучшая тайная служба из всех, что Вию подвластны. Могло и Заморье нанять. Зато рыцари выведали столько, что за ведьмой не успевали записывать. Под конец она начала уже сочинять, потому что обезумела в агонии. Магистр, не удосуживаясь тем, чтобы слать гонца к королю Фридриху, ее показания зачитывал сразу Скимену. Хоть и заявлял он о своем благочестии, а тщеславия не избег.

— Грррррауаррррррр!! — Рык разъяренного демона чуть не оглушил аламаннца. Тело магистра сидело в особой келье, положив руки на колени и устремив невидящий взгляд в никуда, а разум пребывал в подземном мире. Он скорее чувствовал присутствие Скимена, чем видел его, и это было благом. Особенно сейчас.

— Это еще не все, — смиренно продолжил магистр. — В Тридевятом царстве...

— Проблемы Тридевятого меня мало волнуют! Достаточно мы были для разжиревших королевств дойной коровой! Шли все это Гвиневре, посмотрим, что ответит старая карга!

Старая карга тем временем была не в духе. Слишком уж плохи у королевств дела. Люди снова стали роптать на непомерные поборы, и отвлечь их становилось все труднее. Раньше найдешь каких-нибудь заговорщиков против короны, казнишь их — народу такого зрелища хватает. А сейчас этого уже мало. Приходится выдумывать. Воевали с Дракулой — не то чтобы особо воевали, а все же развлечение. Про интрижки дворцовые нарочито сплетничали в открытую, погубив тем самым репутацию многих придворных. Справили свадьбу авалонского принца, вынесли после нее объедки и расставили на улицах — пусть простой люд видит, насколько к нему щедры. За те объедки, правда, драка случилась, кое-кого и убили, но не суть. Снизить-то поборы никак не получится. Королевства — это толпа людей, которые друг друга держат за горло. Он ведь каждое должник другого, и все в конечном итоге должны Заморью. Собственную разгульную жизнь правители, конечно, ни за что не согласятся умерить. Так что изволь, народ, поднапрячься. Дома призрения всякие да приюты начали закрывать — нечего тратиться на дармоедов. Торговцы цены задирают день ото дня.

В Авалоне сразу бедняки взбунтовались: и так жизнь не сахар, а тут вообще есть нечего стало. Пришлось их стражей утихомиривать. Много полегло. Кочергой да топором против арбалетов не очень-то повоюешь. Расправа над Дракулой, думалось, казну пополнит, но заморцы там уселись, как собака на сене: сами не едят и другим не дают. Потом еще и потеряли его.

И вот в такой обстановке с самого верха идет приказ: проникнуть в Тридевятое царство, пощупать, кто таков этот рысь, что на хорошем счету у нового правителя русичей, и может ли послужить Заморью. С чего вдруг именно он, непонятно. Не пояснили. Лазутчика Авалон подбирал вдумчиво: лучших тратить на какую-то большую кошку не хотелось, но и проникнуть сейчас в Тридевятое требуется аккуратно. Неровен час, Финисты в голову тоска по былому ударит, и он прикажет границы запереть. А лазутчицу, не успела она освоиться как следет, обнаруживают. Да как — она оказывается в Ливском королевстве, у разгневанных светоносцев, и король Фридрих живо интересуется, как понимать присутствие авалонской тайной службы в его анклаве. К тому присовокупляет протокол ее допроса. С именами всех шпионов Авалона и предателей, что скрывались на аламаннской земле. С раскрытым планом — если аламаннцы продолжат артачиться, не станут выручать королевства деньгами, пустить им крыс в города. С признанием при свидетелях, что это Авалон некогда, еще до Арнульфа Живописца, подначил аламаннцев схлестнуться с русичами...

В глубочайшую лужу села королева Гвиневра. Не Божий промысел, не сатанинский замысел — обычная человеческая глупость. И следствия этой глупости были не менее глупыми и опасными.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 29.2.2012, 17:06

Софизм — орудие Противобога.
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Софи́зм (от греч. σόφισμα, «мастерство, умение, хитрая выдумка, уловка, мудрость») — ложное умозаключение, которое, тем не менее, при поверхностном рассмотрении кажется правильным. Софизм основан на преднамеренном, сознательном нарушении правил логики. Это отличает его от паралогизма и апории, которые могут содержать непреднамеренную ошибку либо вообще не иметь логических ошибок, но приводить к явно неверному выводу.



.
ЗЫ.
У вас Виктор сполшной софизм.

У меня, Алексей, сказка. Что хочу, то ворочу
Если у вас есть критика по существу, то пожалуйста, я ей буду рад.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 26.2.2012, 12:51

Глава девятнадцатая

— Столько лет прошло — нас до сих пор Арнульфом попрекают! Уже два поколения выросли, которые той войны вообще не застали. А их за глотку и носом в бумагу: моего пра-прадеда на костре сожгли, а его матушку вервольфы съели заживо. Извольте платить.

— Ты ж не аламаннец на самом деле, Алеша, — сказал Баюн. — Почему «нас»?

— Ну и что, что не аламаннец? Нет у королевств больше справедливости, а есть корысть. Сколько можно страну унижать? Злодеи свое давно получили. Из них уже в живых-то никого не осталось.

Осерчал Скимен — страсть. Лопнуло терпение льва. Вспыхнули старые обиды, как порох. Светлому Конунгу еле-еле удалось его укротить, уговорить не начинать первым. Но Балора, демона авалонского, Скимен уже по щупальцам ощутимо хлестнул: прочь из Муспельхейма, жадная тварь! Скрестились взглядами, напряглись, собрались — пока не бросаются, пока изучают друг друга, но армии цвергов и фоморов уже в полной готовности, ожидая, что предпримут владыки. Красные волны толчками исходят от демонов, незримо проникая на поверхность и в души людей.

Король Фридрих потребовал за ведьму выкуп. Заодно и за всех лазутчиков, что выловили в Аламаннском. Перестали впускать товары с Авалона, послам закрыли рубежи. Долги выплачивать отказались. Ответ первоначально пришел не от хозяйки колдовского острова, а от прочих королевств: те тоже прекратили торговлю с аламаннцами. Так повелело Заморье, а ему повелел Вий. Тогда уже и Гвиневра вступилась — наслала на Аламаннское королевство чуму.

Рыцари отправились сопровождать походный гошпиталь. Третье слово их девиза, сказал Алеша — «лечить». Хотя они уже давно намного больше, чем просто святые братья, ухаживающие за ранеными, своего первоначального предназначения Орден не забывает. У него много братьев-лекарей, а в виде исключения — есть даже сестры. Живут они, разумеется, отдельно, вне стен Вечной Девы, чтобы не вводить во искушение. В числе сопровождающих был и Алеша. Баюн поехал с ними, чтобы попасть домой.

— Крылатые корабли сейчас не летают ни туда, ни оттуда, — предупредил его рыцарь-русич. — Довезу насколько смогу, дальше ты уже сам. Осторожен будь, из колодцев воду не пей, живность в городах тоже лучше не есть...

Гвиневра могла торжествовать: пальцем о палец, считай, не ударила, а так отомстила. Лекарства в Аламаннском, какие были, кончились быстро. Новых ввозить неоткуда: с чумными и юг, и восток торговать отказались. Все отгородились от соседей, беженцев не впускали — погибайте! Кое-кто опять Арнульфа вспомнил ни к селу, ни к городу.

Сотню, а может и больше, лет назад приходила чума и в Тридевятое. Но до Лукоморья не дошла. Баюн только слышал, что так бывает. Русичи говорили: это все оттого, что у нас есть баня. Она любые недуги лечит, и от многих защищает. Ягжаль объясняла по-другому.

— В моем роду все чародейками были. Закон такой для богатырских княжон. Пра-прабабка моя, тогда молодая еще, собрала коры Велесова дуба, смешала с молоком Индрика-зверя, вылила в реку, пошептала — и кто из той реки испил, тот излечивался. А дальше мор уже не пошел.

Опустевшие улицы встретили Баюна в Аламаннском королевстве, да накрытые рогожей телеги. Ходили только доктора в их птичьих масках, чем-то схожих с мордами нав. Ничего не осталось от того умиротворения, что рысь увидел, когда впервые поехал к Финисту. Трупы умерших жгли за городскими стенами. Лавки стояли закрытыми, постоялые дворы и корчмы тоже. Рынки пустовали. Уже и еды становилось меньше — скотина мерла. Ходил слух, что Гвиневра сменит гнев на милость и завезет снадобья, если король Фридрих ей подчинится.

— Сдался бы, думкопф! — услышал один раз Баюн из-за закрытых ставен. — Платили бы и дальше, не порвались, а теперь куда те деньги деть!

В столице Алеша с ним простился. Лошадь не дал — как рысь ею один будет править? Баюн, впрочем, не торопился. Будет бежать, захочет пить, а здесь чистая вода вряд ли где-нибудь осталась. Он неспешно шел, ждал. И дождался.

— Здрав будь, страж королевства, — сказал Баюн, краем глаза увидев, как слева, между домами, над крышами, мелькает золотистая завесь. — Уже проголодался?

— Твое чувство юмора — полное Schaisse. — Лев стал чуть реальнее, уже не так просвечивая. Он прошел сквозь здания и остановился перед Баюном. — Посмотрим, насколько правильно я сделал, что пропустил юного Волха.

— Ты попросишь у него помощи?

— Я? У него? Еще чего не хватало! Нет, это сделаешь ты, когда вернешься в Лукоморье.

— Я не могу разговаривать с Волхом.

— Финист может.

— Но тебе ведь все равно до него ближе!

— А тебе нужно домой, насколько я знаю. Не спорь со мною, рысь, я и так не в лучшем расположении духа. — Демон стегнул хвостом из стороны в сторону.

— Ладно, — сказал Баюн. — Ммаууу! — Скимен больно ухватил зубами его загривок. Рысь представил себе, как эти зубы выглядят на самом деле, и решил о таком больше не думать. Лев прыгнул, с легкостью рассекая миры, но донес Баюна не до Лукоморья, а до границы с Тридевятым.

— Я не могу туда проникнуть, — сказал он. — Волх это почует. Про меня — молчать, понятно? Скажи, что аламаннцы просят о помощи и согласны перейти на сторону русичей в обмен. Хоть от имени самого Фридриха.

— А он согласен?

— Если я захочу, он будет согласен на ярмарке голым танцевать. — Тут Скимен преувеличил. Орудия демонов все-таки обладают собственной волей, и если та достаточно сильна, могут даже бороться со внушениями. Поэтому демон не может взять первого попавшегося человека и превратить в свою послушную марионетку. Иногда требуемое орудие заботливо взращивается и подготавливается десятилетиями.

— Подожди, не уходи, — торопливо сказал Баюн. — Я хочу задать вопрос.

— С тобой вечно какие-то сложности... Задавай.

— Как Светлый Конунг добился того, что сделал тебя... ну... незлым?

Вопрос изрядно озадачил Скимена.

— Он вел меня с самого моего появления на свет, — изрек демон после долгого молчания. — Старый Волх умертвил моего предшественника и едва не стер Муспельхейм в пыль. После той войны мой отец поклялся, что аламаннцы больше никому не причинят зла. Она обуздывал меня... укрощал... но ни разу не поднял меча. Он добился того, что я пропитался отвращением к Фафниру — или Вию — увидел ложь каждого его посула и нашел в себе твердость его отринуть. Это то, что возможно описать на человеческом языке. Для подробностей просто не существует слов и понятий, знакомых людям.

— Как ты думаешь, есть у Волха хотя бы шанс стать светлее?

— Шанс есть всегда, но у Волха я его не вижу. Пока что он ведет себя неотличимо от предыдущих. Единственное различие — этот Волх хорошо уяснил, что Вий ему враг. Скорее всего, займет оборону между светом и тьмой, для чего будет старательно наращивать силы и разрастаться. Зачем тебе? Ты не человек, и твою свободу он вряд ли как-то сможет ограничить.

— Дело не в моей свободе. Я не хочу, чтобы Волх сражался с Князем Всеславом. И еще я... эээ... — Смущаясь, Баюн объяснил Скимену свои мысли. Демон скривился:

— Это тебе не по зубам! Оставь задачу приручения Волха его отцу. Поверь, он хочет этого не менее, чем ты.

— Хоть бы тогда заодно Финиста просветлил, — буркнул Баюн. — Одни люди шепчутся, что Навь на престоле, другие за него загрызть готовы.

— Финист будет у власти, пока не найдется кто-нибудь получше.

— И кто? Царевичей он на выстрел из «Аленушки» не подпускает.

— Есть такой человек. Финист его знает. И боится. — Лев стал прозрачным. — Время я с тобой теряю. Эта чума в Муспельхейме отзывается тебе лучше не знать, чем.

Баюн бежал до заставы вскачь. Раньше границу по рекам проводили, или вовсе неизвестно, где — порубежники буквально из кустов выскакивали путникам навстречу. Теперь стоят резные столбы с жуткими мордами, на всех дорогах — по домику для порубежной стражи. Услышав, что первый советник должен не мешкая прибыть в столицу, стражники даже вопросов задавать не стали. Снарядили коней, нашли провожатого. Ночевать Баюн не стал, всадники только пересели на свежих лошадей, и утром следующего дня уже прибыли в Лукоморье.

— Ты куда пропал? — набросился на него наместник с порога. — Ягжаль тебя искать из сил выбилась, уже в покойники записала!

— Где она?

— Где, где... Ускакала в слезах, дожидайся весны теперь! Ты яблочко найти не мог, что ли?

— Не мог, у них не было!

Выслушав Баюна, Финист сразу забыл про Ягжаль, что-то вычисляя в уме.

— Скимен, значит, уже первый о защите просит? Это хорошо.

— Не Скимен, а...

— Да кому ты врешь, Баюн. Я с ним бок о бок жил годами. Демоны себя мнят хитрыми и коварными, а ума у них не так уж и много. Повадки Скимена и его гордыню я хорошо знаю. К Волху он сам ни за что не пойдет, не доставит ему такого удовольствия, даже если приперло. А Волх ему тем более не поможет, хотя прикрыться с запада аламаннцами не откажется. Ладно, владыке я повода позлорадствовать не дам, так уж и быть. Пусть Скимен думает, что удачно выкрутился.

— Слушай, — спросил Баюн, — помнишь, тебе гонец весть принес, которую ты сказкой считал? Что это все-таки было?

— Тебе для чего знать?

— Просто интересно.

Может, не оно? Нет, похоже, оно.

— Баюн, — сказал Финист, — праздное любопытство еще никого до добра не доводило. В Заморье так и говорят, что оно убивает кошек.

Ай, зря маршал уперся! Мог бы чего соврать, успокоить. Допытываться Баюн не стал, а решил вместо этого спросить самого умного из всех, кого знал хотя бы чуть-чуть — верховного наву.

Правили навами первосвященники, хотя должность эта так не называлась. Каждого из них тщательно отбирали и еще более тщательно готовили для этой роли. Требовался холодный и острый разум, чистый от принципов и чувств, ведь верховному наве предстоит зрить и познавать все, от адских бездн до небесных высот. Принимая демонов как повелителей, они, тем не менее, считали их орудиями своей воли. К людям же у них отношение было и вовсе презрительное. Верховного наву не волновали страхи Финиста. Этот не справится — будет другой. Главное, чтобы угождал Нави. А поговорить с первосвященником, в отличии от Волха, было просто — любое яблочко могло показать Цитадель.

— Это легенда, — ответил нава, когда Баюн задал ему вопрос. — Легенда о мертвой царевне.

— Что-то знакомое...

— Легенда древняя. Суть в том, что существует хрустальный саркофаг, в котором спит сном, похожим на смерть, исконная правительница Тридевятого царства. Ее имя Елена Премудрая. Когда-то она действительно занимала трон и считалась очень сильной колдуньей, которой все эти нынешние Гвиневры, Морганы и Хеллион не годятся в подметки. Обстоятельства ее смерти неясны. У каждого рассказчика они разные. То ли она уснула сама, то ли ее убил собственный сын, то ли отравила другая колдунья из зависти к ее таланту. Все варианты сходятся в одном: однажды она проснется, чтобы занять положенный ей престол. Где находится саркофаг, никто не знает. В некоторых версиях сон Елены охраняют семь стражей, которые убьют любого, кто подойдет близко.

— То есть это все не сказка, а правда? Хрустальный сакро...

— Гроб.

— ...гроб нашли? Финист боится за себя?

— Саркофаг не нашли, — усмехнулся нава, — иначе его бы уже распорядились уничтожить. Пока что Финист действительно только боится. Какой-то местный крестьянский медиум, который еще ни разу не ошибался в своих предсказаниях, утверждал, что зрил саркофаг и Елену в нем, которая манила его и обещала скоро проснуться. Финист приказал того человека убить.

— Эта Елена, — спросил Баюн, — светлая или темная?

— Она умная — для человеческого существа, разумеется. А умный равно использует свет и тьму для своих целей.

Прежде, когда Баюн о Финисте — Ясном Соколе только слышал, он его даже уважал. Смелый, волевой, неподкупный и Тридевятое отдавать на растерзание не согласный. Но как только Финист ему встретился воочию и тут же его, Баюна, жизнью распорядился походя, да и не только его — появился в рысьей душе некий глубокий и темный колодец. Вот и сейчас на дно этого колодца канул очередной тяжелый камень. Есть у трона наследник. Но Финист ему этот трон не отдаст...

В молоке Индрика-зверя давно уже нужды не было. Люди узнали, как лечится чума. Правда, знание это лежало в Тридевятом без дела, но изготовили снадобья быстро. Маршал, насмотревшись навьих порядков, учинил цеха. Мастеровые, что кузнецы, что горшечники, что травники, что еще кто, в одиночку более не работали. Разделенные по умениям, трудились сообща денно и нощно. Над каждым цехом был главный. Под заказ чего срабатывать теперь только большие мастера могли, у кого времени на это хватало. Заказчик, говорил Финист, теперь один — престол. Ему виднее, кто, чего и сколько хочет. Чтобы не роптали — жалование платил щедрое, не то что при Дадоне с Горохом, когда денег только на брагу хватало. А чтобы при том не разориться — вытащил из далеких углов Тридевятого полудикую нелюдь да идолопоклонские народы, приказал отмыть, наскоро обучить и сажать подмастерьями за корку хлеба. Им в их лесах со степями и того почти не доставалось.

— Все равно как Багровые Лета возвращаются, — блаженствовал Финист. — А ты боялся!

— И опять народ нищим будет, потому что ты на него неправильно высчитываешь? — попытался охолонуть его Баюн.

— Я-то все правильно делаю! Я крестьян тронул? Не тронул! Я запретил что-нибудь? Нет! Старый конь борозды не испортит, ежели его правильно впрячь. Лучше скажи, как лекарства твои доставить побыстрее. Там, по-моему, и свои уже не торгуют.

Снадобья отправили с Аламаннским Орденом. Финиста существование светоносцев удивило не меньше, чем Баюна.

— Живучи, а? Вот уж кто птица рарог...

Гвиневре строптивые аламаннцы давно уже надоели. Надоели они и Заморью, но Заморье далеко, а у Авалона Аламаннское королевство — тут, рядом почти. То они в поход на Дракулу идти не желают. То платить не платят. То голос повышают, вместо того, чтобы смирно сидеть, терпеть и лицами изображать покаяние. Фридрих в прошлом году опять попытался представить, что у него есть своя воля. Говорит:

— Русичи в ту войну от нас пострадали сильнее, чем вы все, вместе взятые. Но они давно остыли, решив, что мы выплатили свое, а вы продолжаете вздергивать нас на дыбу. Почему так?

Оно еще и вопросы задает!

Потому Гвиневра не церемонилась. Давно укрепился негласный закон: двое дерутся, третий не мешай. А вернее, когда королевства сообща решают кого-нибудь загрызть, за жертву никто не вступится. Минерва, конечно, дура, что так встряпалась. Зато какой-никакой, а повод предоставила. Пусть и шитый белыми нитками. Попередохнут теперь аламаннцы или на коленях приползут умолять о прощении — роли не играет. Все равно они зажаты надежно.

Но нежданно-негаданно от Фридриха пришла депеша. Так мол и так, поветрие нас подкосило, но сейчас мы его победили и повторяем требования. А чтобы все было по-честному, увеличиваем сумму.

Гвиневра изошла пеной. Затопала ногами, завизжала «Голову с плеч!» на гонца. Издеваются, дряни! Под крылышко восточной тьмы метнулись! Ну, не будет теперь пощады!

Точно боевой олифант, ринулся Балор на Муспельхейм, сопровождаемый ратями фоморов, рарогов, ящеров, огров и адских псов. Они пересекли огненный пролив и вошли в пекельные королевства, где никто им не препятствовал. Цверги заняли боевые порядки, кто командирами войск, кто у бочек с кормом. Скимен распластал часть щупалец по своим владениям, остальные напряг и припал к базальту, точно зверь перед прыжком. Едва Балор, алчно скалясь, вторгся в границы Муспельхейма, аламаннский лев всей тушей взвился ему навстречу. Гиганты сшиблись, схлестнулись армии, лучи неведомых человеку орудий рассекли подземное небо. Началась война.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 26.2.2012, 15:21

Глава двадцатая

Оскар проснулся оттого, что по двери ударял — бух, бух — тяжелый кулак. Во сне он видел колотушки из костей, лупящие по боевым барабанам. Разлепляя больные глаза, путаясь в сорочке, он дотащил себя до двери и открыл ее. На пороге стояла хозяйка-тролльша, заполнявшая собой весь дверной проем.

— До тебя не достучаться! Прячешься, что ли, от меня?

— Нет, — промямлил Оскар, — я спал.

— Час пополудни, а он все спит! Деньги когда будут?

— Вечером. Я же обещал.

— Ты мне каждый день обещаешь. Ты знаешь, сколько у тебя уже долг?

— Восемьсот пятьдесят...

— Тысяча! Не считая этот месяц. Когда я хоть что-нибудь из этого увижу?

Она сильно пахла потом и каким-то особым тролльским, неистребимым запахом, похожим на прогорклое сало. Оскар отодвинулся:

— Я же говорю. Мне придержали. Когда заплатят, я отдам.

— Я вот к тебе приду на работу, поговорю там с ними! Лично мне будут отдавать, чтобы не выкаблучивался тут. Почем мне знать, вдруг ты жалованье в подушку прячешь.

— Обещаю, — твердо сказал Оскар, протирая глаза, — сегодня вечером принесу. Я сейчас пойду за ними.

Бурча, хозяйка двинулась прочь по коридору. Оскар захлопнул дверь, открыл шкаф и растормошил спавшего там на грязных вещах черного песика.

— Тото, вставай. Нам пора.

— Чего? Куда? — завнул песик, потягиваясь и разбрасывая сорочки Оскара.

— Отсюда. Подальше. И поскорее.

Про работу Оскар Зороастр, естественно, соврал. Работы у него не было. Не было даже печати горожанина, а бумаги он носил поддельные. Из-за отсутствия печати он не мог никуда наняться, из-за собственного прошлого — старался жить все больше по ночам, избегая стрелков, двигаясь из города в город, из одной невзрачной комнатки в другую. Ремесло бродячего торговца еле позволяло сводить концы с концами. Он мог бы рассказать хозяевам всех этих бесчисленных комнат, что живет впроголодь, продавая полуволшебные безделушки, а изредка прибиваясь ко всяким карнавалам и ярмаркам нечисти, где гадает по руке и на картах. Но такого постояльца никто бы не впустил, даже тролли. Само слово «жалость» давно приобрело в языке Заморья ироничный оттенок.

Оскар накинул плащ со множеством карманов — самая ценная вещь изо всей его передвижной лавки, но уж этот-то плащ он никогда не продаст. В карманы вместилась его одежда, нож, ложка, миска, фляга, все товары, а еще краюха хлеба и кусок сыра на дорогу. Когда шел дождь, один из карманов занимал Тото. Песик был намного полезнее для Оскара, чем Оскар для него. Тото охотился на мелкую дичь, чуял стрелков за милю, а прокормить себя мог и сам. Но бродяга держал его не поэтому.

— По... заботь... ся... о... Тото... — были последние слова умиравшей у него на руках молодой женщины. Оскар до сих пор помнил, как приподнял ее тело, держа ладонь на лопатках, и эту ладонь облило теплой кровью, а Дороти затряслась и забилась, кашляя. Камень, выдранный из мостовой, упал — ее пальцы обмякли, руки повисли. Стрелки суетились вокруг Оскара, лупя и оттесняя толпу, словно имели дело со стадом взбунтовавшихся быков, а он бессильно сидел, забыв, что надо бежать. Только крики «Вот он, вот он! Смотрите! Здесь Гудвин Z!» вырвали Оскара из оцепенения. Он бежал, сломя голову, к дому Дороти за ее собачкой, потом к своему, и тем вечером был уже далеко.

Если стрелки меня поймают, подумал Оскар, я встречу в тюрьме и дряхлость, и смерть. Сколько у него уже набралось долгов? Отрабатывать их можно годами — а ему, в сущности, не так уж много осталось. Перед тем проклятым сборищем он уже решил, кого назначит вместо себя главой Изумрудного Братства. Но Братства больше не было. Если кто-то и остался на свободе, он забыл о старом чудаке Гудвине Зет с его упорной борьбой и невероятными мечтами.

Оскар оставил в комнате для вида кое-какую одежду и обувь, которую уже совершенно износил. У него не было узлов, никакой поклажи, ходил он пешком, поэтому обманутые хозяева спохватывались не сразу. Тото спрятался в волшебный карман, не высовывая даже носа. Под подозрительным взглядом тролльши, мывшей пол на лестнице, Оскар вышел из дома, чтобы уже никогда туда не вернуться.

Его путь лежал через площадь. Там на невысоком постаменте стоял палантир в человеческий рост. По нему говорил свои речи Отец Микки Маус, по нему визжала Хеллион Климмакс, по нему показывали казни — и новости. Обычно Оскар не обращал на них внимания, но сегодня возле палантира было оживленно. Люди судачили, ахали, тыкали пальцами. В волшебном шаре гарпия захлебывалась, распираемая словами, и тараторила:

— ...баргестов, призрачных гончих, призрачных кошек, а также вирмов и виверн. На вопрос, почему требуются такие внушительные силы для усмирения одного-единственного короля Фридриха, ее величество Гвиневра отвечает, цитирую: «Чертовы аламаннцы за нашей спиной вступили в сговор с Тридевятым царством. Мы не знаем, какие ужасы успел выпустить и вооружить Темный Властелин Финист, посему призываем Фридриха к ответу на свой страх и риск. Правь, Авалон!»

— Темный Властелин!! — Ясный Сокол аж сполз с трона, так он хохотал. — Я в восторге! Я польщен! Баюн, ты будешь этим моим... как их зовут... миньоном! Я себе достану вместо коня черного единорога, чтоб еще темнее смотреться! А чтобы рарогами управлять, он у меня еще и летать будет!

Войска свои Финист в Аламаннское королевство не отправил, но западные рубежи Залесья стояли открытыми — езжай кто хочет. Главное, чтобы аламаннцы авалонцев хорошенько потрепали, прежде чем Авалон до Тридевятого дойдет. За чужую же землю биться, как за свою, сейчас резона нет. Лучше им тыл прикрывать, продовольствие возить, снадобья, боеприпасы. Выгоднее. Но Баюн был другого мнения, и втайне попросил Руслана перекинуть часть своих дружин в подчинение к Алеше. Рыцаря война застала в Аламаннском, добраться до анклава он не успел, а бойцов с гошпиталем вышло немного.

Если после расправы над Дракулой у некоторых брезжила мысль, что это начало конца, то нападение на аламаннцев убедило в этом всех. Будто некая незримая броня, годами закрывавшая от любой беды, оказалась сорвана. В соседние с Аламаннским королевства хлынули толпы беженцев. Правители поспешно бросились закрывать границы, но куда там. Люди бежали поодиночке, через леса, с порубежной стражей дрались. Кому из аламаннцев удавалось проскользнуть, рассеивались по городам, где рассказывали каждому встречному о злобе авалонцев. Гвиневра не поскупилась, всей темной нечисти нашла применение. Воевала нечисть, правда, плохо. Ворвавшись в мелкий городишко и ограбив его, отряды застревали там, не желая идти дальше. Но королеве-чародейке и не нужны были аламаннские земли — ею двигало мщение. Избить Фридриха, унизить, растоптать. Пусть лучше собственный народ его возненавидит за своеволие.

— Они на севере и северо-западе, — показал Баюн лапой на карту. Финист отдал под его начало железных соколов, чтобы рысь мог следить за авалонскими войсками и докладывать. — На севере уперлись в светоносцев, огибают теперь рубежи, чтобы войти с юга. Далеко не проходят, дыма больше, чем огня. Жгут, разрушают... Словно хотят запугать.

— Именно это и хотят, — сказал Финист. — Самим потому что страшно. Королевства друг с другом уже давно не бились.

— А мы что же? У нас под боком опять...

— Да подожди ты. Лезешь поперек навы в пекло. Так не делается.

— А как делается?

— Вот скоро увидишь, как.

И Финист обещание сдержал, показал. Через неделю на окраине одного из аламаннских городов нашли объеденные баргестами тела. С виду дворяне, но без брони, из оружия только сабли, на сапогах шпоры — кони, видимо, ускакали, или же их нечисть посчитала вкуснее и жирнее. По бумагам русичи, званий невысоких. Рядом случилась птица Гамаюн и, не мешкая, раструбила по всем яблочкам, чародейским зеркалам и шарам, что авалонская нечисть сожрала мирных путников.

Финист кликнул рать. Облаченные в черную навью бронь, с навьими самострелами да мушкетами, русичи вышли из Тридевятого, прошли через Залесье и ударили по трем направлениям. На подмогу нечисти устремились авалонцы-люди. Гвиневра отправила Финисту посла с депешей, полной гнева и восклицательных знаков. Финист в ответ взял медную монету, запечатал в конверт и отдал послу со словами:

— Передай своей королеве на хлебушек, я старость уважаю. А то она, видать, совсем обнищала, что за гроши удавить готова.

Все равно как пощечину влепил. Дадон бы так не смог, хоть и пыжился временами, а трусливый Горох — и подавно. Смотрел Баюн на зеленеющую рожу посла, и не мог не гордиться. Но все равно рассказ верховного навы не шел из головы, глодало что-то подспудно, отравляя спокойную, в общем-то, жизнь. Поэтому Баюн, как только день стал клониться к вечеру, вышел из терема — кое с кем потолковать.

На дворе начало месяца лютеня. Люди в шубы кутаются, шапки надвигают на нос — бедные, бесшерстные, как голые кошки с далеких южных царств. Стынут, обледенелые, новые флаги Тридевятого над царским теремом. Финист их распорядился сделать красно-фиолетовыми, а гербом хотел первоначально вторнуть ту жуткую статую, что в Навьем царстве стоит подле Цитадели. Еле-еле отговорили. Верховный нава, глазищами коварно блестя, предложил вместо статую рогатую чашу — Финист аж подпрыгнул и матерщиной его покрыл: «Ты мне, песьеглавец такой-растакой, огненную войну пророчишь, что ли?!» Чего в этом символе страшного, наместник объяснять не стал. Наконец утвердили волка, бегущего посолонь над теремом. А чтобы не было мрачно, оранжевое светило добавили. Все пекельные цвета. Людям невдомек, а навам на радость.

На рынке шумно. Прежде зимой на потеху были одни калачи с ватрушками да петушки леденцовые, а сейчас из Хидуша и Сина начали фрукты везти. Дорогие, заразы, но Баюну бесплатно дали. Рысь понюхал, куснул — так себе. Что в них люди находят, непонятно.

Вот королевства торговлю запретить не запретили, но прикрыли. Иберийские скакуны на все золота теперь. Латы и кольчуги отныне тоже только свои. Поэтому Финист оружейников не жалеет, цеха все расширяет. Навья бронь недешева, обычные кметы ее себе позволить не могут. Синские купцы, правда, тебе все что хочешь продадут, хоть полный доспех, как у лучших кузнецов королевств. Да только синьцы хитрые, все хорошее у них для себя, а для чужестранцев принцип другой — тяп-ляп, зато много. Финист как-то выразился, что они и детей, наверное, точно так же делают.

Баюн перехватил в мясном ряду курятины, потом у бабушки с крынками — молока. Пока лакал, услышал за спиной:

— Царя-то будут выкликать? Али как?

— А шут их знает, Фомич. Тебе-то что за беда?

— Дак ведь негоже оно, царь от Бога помазанник. А этого кто помазал?

— Тише ты! Вон его зверь ручной стоит, докладет — головы не снесешь.

Баюн чуть не фыркнул в миску. Финист на злословие внимания почти не обращал. Говорил, пока вреда нет — пускай балакают. Сам тем временем из восточной ссылки повелел доставить Идолище Поганое, узника Дадоновского, и четвертовать. Чтобы его несчастной судьбой вольнодумцы всякие больше не досаждали. Дадон Идолище за то сослал, что он во времена Бориски слишком много из казны уворовал. Не из радения о русичах царь так сделал, конечно, а чтобы то золото себе прибрать. Нечестно ведь этого, когда воруют больше самого государя. Финист Идолище разорвал лошадьми, а люди рассудили: суров наместник. Бояться надо. Чтобы такому — да не доносили?

— Я зверя не страшусь, мне укрывать нечего, — сказал Фомич. — А порядок должон быть.

— Тебе порядка не хватает? Сытно, мирно, татей поубавилось. Каков еще порядок нужен?

Дослушивать Баюн не стал. Сказал бабушке спасибо и поторопился к Емеле. Тот гулять любит, не найдешь его потом.

Емеля жил бедно. И не потому, что жизнь не удалась, а потому, что сам себе так постановил. Печка, стол да лавка. Сундук еще. По углам клубы пыли катаются. Ест руками, как басурман, но ему ложка и не нужна — не готовит ничего. Один овощи, сырые. Зимой полупустая окрошка прямо из миски. Неудивительно, что болеет. Баюн его жалел. Пытался убедить, что все эти хидушские штучки не про русского человека, но Емеля на своем твердо стоял.

— Здрав будь, — приветствовал он Баюна на пороге. — Проходи, в ногах правды нет.

Бедно-то у Емели бедно, а яблочко на блюдечке лежит. Надо же смотреть, что деется.

— Я с того дня, как ты мне про демона рассказал, много думал. — Емеля налил себе горькой зеленой водицы, предложил гостю. Рысь из вежливости согласился. — Не может такое страшилище быть благом. Ну хоть режь меня. Что-то нечисто здесь, помяни мое слово. Может, он людей ест?

Сожрать Волх, конечно, мог, но разве что в качестве наказания. Да и что ему человек? Мошка. Баюн покачал головой.

— Я ж тебе говорил, Емеля. У Навьего царства с Тридевятым судьбы переплетены. Одно в другое проникает. А Волх нам даден Светлым Князем. Если демон своевольничать начнет, тогда его приструнять придется. Но без него мы не выживем, растерзают нас. Да вон у твоего Хидуша тоже свой демон.

— Тьма всегда тьма, — сказал Емеля. — И у человека внутри есть тьма. Но он должен с нею бороться.

— Ну ты сейчас вообще не о том. Мы про живых тварей, а не про тьму внутри.

— Тебе их жалко, что ли? Баюн, да ведь демонов нельзя жалеть! Только праведники великие на это способны. Иначе сам не заметишь, как падешь.

Вот в этом весь Емеля. Видеть что-то одним глазом, а выводов сделать — на летопись.

— Я к тебе вот с чем, — сказал Баюн. — Ты о мертвой царевне знаешь?

— Знакомо звучит. Может, слыхал когда. А что?

— Это не сказка, а быль, оказывается. — Баюн пересказал слова верховного навы, умолчав о том, от кого их услышал. Емеля наморщил лоб.

— Интересные дела... Знать бы, да! Ты к Федоту-стрельцу не ходил? Он по миру много ездил, поболе моего. Вдруг видел что. Ведь если вправду Елена Премудрая где-то спит, мы Финиста запросто извести можем.

— Не хочу я его изводить, — испугался Баюн. — Ты что?

— А чего хочешь? Еще одного темного царя?

— Мне не по себе, что он престол подгреб, это верно. Но пусть по-хорошему уступит. Пусть будет честно: бояре подумают, людей послушают и приговорят, кому быть на троне. Финисту — так Финисту. Еще кому — пусть другой и царствует. А Финист никого слышать не желает. Власти отведал и опьянел. Я не к тому, что он плох сам по себе, хотя у меня на него и зуб давешний. Я к тому, что часть народа он против себя настроить может.

— Путано ты говоришь, Баюн, ох путано. Сам-то в это веришь? Проще все. Навь Тридевятое пожрала. Против этого нам выступить и надобно.

Хорошо, что Емеля дурачок, и никто его всерьез не принимает! Баюн с ним простился, попросил, если об Елене Премудрой прознает, сказать, а сам направился к Федоту. Старик жил на прежнем месте, дом потихоньку починял.

— Елена Премудрая? — переспросил он. — Машка, а Машка! Подь сюды.

— Что такое, касатик?

— Помнишь, я книшку печатную привозил? Было же там что-то про мертвую царевну?

— Было, помню. Тебе принести?

— Неси.

Книжка была большая, ветхая. Язык ее Баюн не распознал. Мелкие буквицы, угловатые. От страниц неприятно пахнет. Рисунки — где страшные с чудищами, где непонятые. Шары какие-то на тонких обручах или солнца трехлучевые. Марья пролистала, ткнула в картинку:

— Вот она, царевна Елена.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 29.2.2012, 16:51

Глава двадцать первая

Рыжая, тонкобровая, глаза чуть с косинкой. Или кажется так — они закрыты, не разобрать толком. Платье черное с серебром. Гроб хрустальный на львиных лапах стоит. Вокруг, зыбко — фигуры. Руки царевны сложены на груди, и в них золотой венец. Вроде человек, а чем-то неземным от картинки веет, словно та сама по себе волшебная.

— Это точно она? — спросил Баюн.

— Она. Я этот язык немного знаю, — ответила Марья. — Но если про нее правда, то найти Елену никому из простых людей не удастся. Гроб ее стоит на острове Буян, или Руян, в чародейском городе, спящем мертвым сном. Сон Елены охраняется крепко, а враги те стражи или друзья — неведомо. Пишут здесь и такое: мертвая царевна должна спать вечно, потому что мир наш ей только снится. И как только Елена пробудится, мы все исчезнем.

— Страшилки, — сказал Баюн. — Не может же царевна сниться сама себе. Она тогда тоже исчезнет. Небось, навы вставили, чтобы ее никто не стал искать. А что за остров Руян?

— Этого никто не знает. Он может быть вовсе не в нашем мире.

— Финист Елены опасается — значит, ближе, чем думаем. — Федот захлопнул книгу. — Тебе спасибо, рысь, дал мне, над чем подумать. Я было решил, ты наместнику с потрохами продался. А ты наш еще. Правда, кавардак у тебя в башке.

Никакой я не ваш, подумал Баюн, я свой собственный. Но смолчал.

— Только про нас с тобой — помалкивай! — Федот погрозил ему пальцем. — Финист, аспид, на меня и так недобро косится. Тебе-то ничего, а я устал уже с царями бодаться.

— Вечно меня хотят куда-то перетянуть! — ворчал Баюн, по сумеркам возвращаясь домой. — Светлые, темные, царевичи, королевичи...

Ощутив на себе взгляд, он поднял голову. На резном столбе сидела большая сова. Сидела не шелохнувшись, точно была у столба навершием.

Рановато что-то для сов! Баюн вздыбил шерсть. Ноздри его вздулись, приоткрывая зубы.

— Кто ты, и что тебе надо? — спросил он угрожающе.

Сова качнулась, будто ванька-встанька. Что-то невидимое порывом теплого ветра пронеслось у Баюна над головой. Птица ошарашенно заухала, хлопнула крыльями, переступила на столбе, оскальзываясь когтями по мерзлому дереву. Посмотрев на первого советника, который точно не мог дать ей ответ, что произошло, сова взлетела и скрылась.

В то же самое время случились две вещи.

Во-первых, на Змиевой улице (бывшей Благочестивой) остановились сани. Из них под руку выбрался некто плешивенький, куцебородый, похожий на дитя человека и лесной нечисти. Холопы поспешно, прикрывая и озираясь, увели его в неприметный с виду домик.

Во-вторых, в Заморье, на улице Сойера (в честь Томаса Сойера, одного из Великих Отцов) остановилась груженая сеном телега, и с нее соскочил, отряхивая одежду, сонный и разбитый Оскар Зороастр. За ним прыгнул Тото. Занимался рассвет — время, когда Гудвин Зет обычно отходил ко сну. Возраст начинает меня убивать, подумал он. Я и раньше-то был не очень крепок, а теперь от меня словно отваливаются части. Так перестает работать часовой механизм: сперва одна шестеренка,потом другая...

— Может, нам с тобой сдаться, а, Тото? — спросил он песика. — В тюрьме хоть кормят, и бегать все время не надо. Да и для чего бегать?

— Ты не чуешь? Пф!

— Что я должен чуять?

— Новое. Свежее.

Оскар понюхал воздух.

— Чье-то стираное белье?

— Ха, — тявкнул Тото. — Я говорю о другом. Вы, люди, никогда не чуете ни грозу, ни землетрясение, ни ураганы. А это такой же ураган, только в наших жизнях.

— У меня вся жизнь — ураган.

— Это потому, что ты перекати-поле. Настоящий ураган впереди, только держись.

Так уж получилось, что путь Оскара лежал с северо-востока на юго-запад. В каждом следующем городе становилось чуточку теплее, но Гудвин Зет все равно зябнул. Он достал из недр плаща флягу и потянул из нее. Тото ударил его лапой по ноге:

— А ну прекрати. Будешь пить — буду кусаться.

— Что тебе не нравится? — миролюбиво спросил Оскар.

— Запах этой дряни, вот что. И еще тебе вредно.

— Шш, не кричи так. Давай поедим.

Трактир в этом городе был только один — «У Руггедо». Оскар добрую минуту смотрел на вывеску:

— Будь я проклят, если это тот самый Руггедо...

Он толкнул дверь и вошел в душный полумрак. Несмотря на ранный час, там уже было двое или трое посетителей. Хозяин скучал, облокотившись на стойку. Завидев Оскара, он разинул рот так, что выпала тлеющая пахитоска:

— Кого я вижу, чесать мой лысый череп!

— Тс! Тихо! — взмолился Оскар, чувствуя кожей удивленные взгляды. — Король Гномов! Ты ли это!

— Какой я сейчас, в курицу, король! — Руггедо вытащил другую пахитоску, пальцем зажег ее, выдохнул дым в лицо Оскару. — Ты что здесь делаешь?

— А ты что здесь делаешь? Я думал, тебя давно за решеткой сгноили!

— Выпустили за хорошее поведение. И засунули в эту дыру.

Когда Оскар в последний раз видел мятежного гнома, тот был круглым, как шар. Теперь Руггедо осунулся, еще больше постарел, а хитрая искра в глазах окончательно сменилась саркастичной злобой. Сначала он был за Микки Мауса. Потом против. Потом против тех, кто был против. Руггедо не нравился никто. В его хорошее поведение было трудно поверить — скорее всего, он исчерпал терпение даже начальника тюрьмы. С Изумрудным Братством гном тоже был на ножах, но ведь столько воды утекло с тех пор...

— Надолго к нам? — спросил Руггедо, протирая кружку.

— Не знаю. Если есть где подешевле остановиться. Ну и работа какая-нибудь, — Оскар понизил голос, — где печать не нужна.

Взгляд гнома метнулся к правой руке Оскара. Тот был в перчатках.

— Работы здесь и так нет, — буркнул Руггедо, — а тем более для беспечатных. Ну ты смеешься, что ли? Валил бы ты отсюда к яйцам, пока цел. Тут на постой целый полк стрелков остановился, прямо на соседней улице. В столицу идут.

— В столицу? — удивился Оскар. — Зачем?

— У тебя палантира нет, что ли?

— Я их не смотрю.

— Ну и дурак! Сборища там будут, сборища! Из таких вот как ты — против печатей, против поборов, против войн, против еще чего-нибудь. А за порядком следить надо? Надо. Чуть ли не со всей страны стрелков созывают, желток им в дышло.

— Это же какие там будут сборища?

— Мирные! Говорят, мирные. Но людей — толпы. Отовсюду стекаются. Микки Маус на ушах своих оттопыренных стоит. Да вон, — Руггедо махнул тряпкой в угол, — там человек, который как раз в столицу идет. Его расспроси.

— Стрелок?

— Одубел, что ли? Нет, обычный. Ну, — Руггедо перешел на шепот, — смотря с какой стороны обычный. — Он затушил пахитоску о стойку и достал новую.

Взяв себе с Тото на двоих цыпленка и воды, Оскар подсел к незнакомцу. Тот, как изваяние, не моргая смотрел в окно. Широкий красный плащ скрывал его фигуру. Выпростанные из рукавов кисти были худыми, паучьими. Оскар отметил про себя, что печати горожанина у человека не имелось, но он, казалось, совершенно этим не был озабочен.

— Добрый день, — сказал Гудвин Зет. — Мне сказали, вы едете в Метрополис...

Незнакомец, не поворачиваясь, разомкнул сухие полные губы.

— Еду. И что?

— Скажите, пожалуйста, что там будет?

Человек повернулся. Он был совершенно сед, лицо бороздили морщины, но глаза сверкали страшным нутряным огнем. Оскар невольно подался назад.

— Сборища, — изрек незнакомец. — Очень много.

— Да, я знаю. Но кто их устраивает? Почему?

— Никто. — Глаза смотрели в упор, прожигая Оскара насквозь. — Люди выходят сами.

— Но так не бывает.

— Однако так и есть.

Человек вновь отвернулся.

— Интересно, — тихо сказал Тото. Он отъел крылышко цыпленка. — А ты жаловался. Давай пойдем с ним.

— Что? Но зачем... Но там стрелки...

— Трус. А я бы пошел.

— У меня быстрый конь, — сказал старик. — Вашему за ним не угнаться.

— У нас нет коня.

— Тем более.

Снова воцарилось молчание. Человек в красном плаще смотрел за окно, видя там что-то, доступное только ему. Оскар и Тото ели. Когда лучи утреннего солнца упали незнакомцу на лицо, тот поморщился, надвинул капюшон и встал из-за стола. Прихватив с пола небольшой мешок, старик вышел. Оскар в окне видел, как человек в красном легко вскочил на крупную серую лошадь, пришпорил ее и пропал во взвихрившейся поземке.

— Ну как? — захихикал Руггедо. — Поговорили?

— И давно он здесь?

— Всю ночь сидел. Не ел, не спал.

— Без печати, — сказал Оскар, — а стрелков не боится.

— Тю, стрелков! Тут приходил вчера молоденький, навеселе. Попытался доколупаться. Ты кто, чего такой смурной, почему побеседовать не желаешь. Этот красный к нему сперва и не поворачивался, но парнишка разошелся, рукой по столу прихлопнул. Старик как на него посмотрел — к месту пригвоздил. Стрелок потом только мычать да ползать мог. Так, на карачках, от нас и уполз.

— Шляпа ты! — с укоризной сказал Оскару Тото. — Поехали бы с ним, никто бы нас не осмелился тронуть!

— Как бы я с ним поехал? Позади седла?

— О! — засуетился Руггедо. Он смахнул тряпкой пыль с висевшего под потолком палантира. — Смотри, смотри! Яйца зеленые! Диких русичей показывают!

На самом деле, конечно, не русичей — для заморца Руггедо и Тридевятое, и Залесье, и все берендейские княжества были на одно лицо. Как раз берендеев и показывал волшебный шар. Оттеснив гарпию, в кадр лез его правитель, Тугарин Змей.

Баюн к тому моменту видел десятый сон. В царском тереме у него были свои покои и постель с теплой периной. Финист даже спрашивал, а спят ли звери в кроватях — может, на полу привычнее. Баюн над ним смеялся. Сразу видно, у человека никогда не было кошки. Это только в пословице волк всегда в лес смотрит, а на деле ни один зверь не променяет тепло очага на сырую землю. На перине Баюн и посапывал, раскинув лапы, когда в дверь постучали.

— А? — Рысь зевнул и тут же чихнул. — Что такое?

— Наместник требуют.

Да Вий его побери!

— Финист, — сказал Баюн, с полузакрытыми глазами входя в покои маршала, — у тебя сердца нет.

— Это не у меня, а у них! — Финист кивнул на блюдце с яблочком, где брызгал слюной Тугарин Змей.

— А в чем дело-то?

Оказалось, Тугарин затеял какое-то большое празднество. Что его укусило затеять это празднество прямо возле рубежей Тридевятого — Всеслав знает. Умом Тугарин никогда не отличался, зато наглости в нем было еще на двоих таких же. Он успел за время царствования Гороха уяснить, что русичи безответны, а ко смене власти еще не привык — или же пропустил ее мимо ушей. Пока берендеи голосили на всю степь и палили из пушек, порубежники молчали, но как только пушечное ядро рухнуло на землю Тридевятого, едва-едва не попав в домик для стражи, не выдержали. Оделись, взяли сабли, пошли выяснять, что творится. Берендеи же были основательно уже пьяными и посоветовали порубежникам отправляться на все четыре стороны. Русичи не стерпели, схватились за оружие. Успела пролиться кровь, прежде чем несколько берендеев, протрезвев и сообразив, бросились их разнимать. До смерти, к счастью, никто еще зарублен не был.

Ну что сделает после этого нормальный князек? Виновных покарает, перед соседями извинится. Но Тугарина нормальным не назовешь. Требует Финиста к ответу призвать, а порубежников княжеству выдать, чтобы головой перед берендеями ответили.

— Нянька его, что ли, роняла? — хмыкнул наместник.

— Тугарин у Заморья кормится, — сказал Баюн, — перед Микки Маусом на цырлах ходит. Мал клоп, да вонюч. Армию его без соли съесть можно, только он ведь заморцам в ножки упадет, и пойдут они его от нас защищать.

— Пущай идут. Мы их радушно встретим. Чтоб я еще перед каким-то Тугариным выплясывал?

— Так а от меня-то что требуется? — зевнул Баюн.

— Соколов туда отправь и последи, что берендеи делать будут.

— Что — всю ночь?

— Потом спать будешь, я тебе обещаю. Не могу же я завтра сонным дела решать.

Тьфу!

Пришлось сидеть у волшебного зеркала, смотреть через соколиные глаза. Чтоб не уснуть, Баюн то и дело кусал себя за лапу. Ум его бродил далеко. Эх, выслать бы соколов облететь все моря и окияны, пусть найдут остров Руян. Должен ведь он где-то быть. Баюн начал клевать носом, но тут же опомнился, хватил себя за лапу до крови, еще и головой о край зеркала для верности стукнулся. Елена Премудрая, небось, его бы не стала нежданно-негаданно в дозор сажать, а сама спать идти. Снова представил рысь хрустальный гроб и рыжую деву. Сколько ей лет — непонятно. Лицо гладкое, свежее, а все-таки не скажешь, что юное. Улыбка еле уловимая на губах. Гроб стоит в темном каменном зале. Потолок высоко. В стенах глубокие ниши. Не открывая глаз, простирает Елена руку и пальцем манит Баюна: иди сюда.

Рысь вздрогнул и проснулся. За окном брезжил рассвет. Зеркало показывало пустую степь.

«Ох, проклятье», было первой мыслью Баюна. А второй: ну и что? Финист сам виноват. Как будто у него больше никого не было. Вряд ли за одну ночь что-нибудь важное случилось. Тугарину ведь тоже спать надо.

Тут Баюн был неправ. Тугарин Змей на Тридевятое давно обиду тешил. Княжество его было из непокорных, с царями не считалось. Один раз, еще при Дадоне, русичи чуть ли не до Тугаринского стольного града дошли, так берендеи их вывели из себя, напросились на оплеухи. То Волх Всеславич, еще юный и малоопытный, царем крутил, силы свои пробовал. Как только щупальце убрал — Дадон опомнился, бросился войска обратно отзывать. Русичи ворчали, серчали, уходили неохотно, уже готовые было Тугарина в порошок стереть, чтобы не маячил более. Князь берендейский тут же — к Микки Маусу жаловаться. С трудом замяли дело. А Тугарин с тех пор поносил русичей на чем свет стоит и во всех своих бедах обвинял.

В ту ночь он побуянил, покричал, птиц Гамаюн заплевал и ушел Хеллион Климмакс доложиться. Яблочек не признавал, считал себя заморцем, волею судеб заброшенным в эти дикие края. Держал у себя палантир, по которому и ведьму дозывался, и новости глядел, и подсматривал, как девицы купаются.

— Что сказал царь Финист? — спросила Хеллион, выслушав Тугарина.

— Ничего не сказал. Спит, наверное.

— Ну и хорошо. Пробуждение у него будет несладким.

— Я один на один против армии тьмы, — намекнул Тугарин.

— Я это знаю. Финист самонадеянно думает, что про него забыли. Он ошибается. Мы из милости своей позволили им немного отлежаться, чтобы эта война не превратилась в издевательство над немощными. Но время вышло. Готовь портал, мы скоро прибудем.

— Вы пройдете через нас? — спросил Тугарин со сладким замиранием сердца.

Вий даровал заморскому демону умение, каким ни один из когда-либо рождавшихся демонов еще не обладал — вызызвать любовь и преклонение перед Заморьем не только у заморцев, но и у жителей прочих стран. Как правило, те княжества и царства были мелкие, а люди, попадавшие под чары — безвольные, малодушные и легко управляемые. Однако если человек и до того относился к Заморью неплохо, влияние демона усиливало эти чувства во много раз. Так он собирал огромные армии последователей, несмотря на ненависть к заморцам целых государств.

— Мы пройдем через вас, — сказал Хеллион Климмакс, — как через дверь. Но есть еще и окна, и чердак. Маршалу самое время задуматься, каким путем он будет удирать. Может быть, мы предоставим ему такую возможность.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 1.3.2012, 12:12

Глава двадцать вторая

Баюн так наместнику и сказал: ничего не видел. Отправился досыпать, хотя уже не хотелось. Попытался по яблочку найти Ягжаль — бесполезно, далеко слишком. У Яги яблочко старое, через всю страну его не хватает.

А Тугарин у себя на следующий день учинил смотр войск. Причем неподалеку от той же самой границы. Финист, этот смотр глядючи, изрядно развлекся. Броня, оружие, даже кони — все у Заморья куплено по дешевке. На тебе, Боже, что мне негоже. Порох комками, пушки патиной обметены, латы хлипки и пригнаны кое-как. Лошади — лядащие, узкогрудые, невыносливые. Зато сбруи на них понаверчено, зато плюмажи развеваются. Знамена колышутся, бьют барабаны, сверкает начищенная сталь. Красивая армия. Одноразовая только.

— Тысяч двадцать к рубежам подогнать, — велел Финист, — на всякий случай.

После того смотра долго ничего не происходило. На западе Аламаннское королевство оказалось будто рассеченным: небольшую часть страны держат авалонцы, все остальное — надежно у Скимена в щупальцах. Аламаннцы к западным городам двинутся — рати Гвиневры их выбивают оттуда, Авалон на восток пойдет — ему то же самое. Так и гоняли друг друга по лесам, потом выдохлись, успокоились, начали думать. Одной стороне подкрепление со всех королевств идет, другой — с Тридевятого и Залесья. Так можно вечно людей истреблять. Нужно чашу весов наклонить уже куда-нибудь. Или на перемирие идти.

Гвиневра первая о перемирии заикнулась, но Фридрих ей отказал:

— Мы плясали под вашу дудку чересчур долго. Наше терпение иссякло. Аламаннцы слишком хорошо знают, что такое мир с Авалоном. Мы дойдем до конца и выйдем победителями.

Финист короля подзуживал, подбадривал, уверял в успехе. А сам тоже голову ломал: как авалонцев выкурить? Одного убьешь — двое приходят. Дуга вокруг Скимена, как разверзтая пасть, только тыл прикрыт. Поток наемников не пресечешь. Можно, конечно, посоветовать Ливский анклав бросить им наперерез, так светоносцы там все и полягут. А если продолжать по-прежнему, будет эта война тлеть еще долго, истощая, изматывая. Фридрих потом, неровен час, сам не выдержит, сдастся.

Уже хотел Финист в полную силу рати на запад двинуть, окоротить Авалон быстро и жестко, как пришла весть с юга. Тугарин-де ничего не забыл. Русичам, что у него в княжестве жили, приказал выметаться домой к лешачьей матери. У кого семьи, кто на берендейке женат — это не волнует. Ежели бумаги Тридевятого, собрался и в несколько дней княжество покинул. А строптивых будут выселять насильно. И дома им жечь, чтобы не вздумали вернуться.

— Хамье, — сказал Финист. — Ну-ка, всыпьте ему горячих, а то он долговато отдыхал, я смотрю.

Сказано — сделано. Припасенные на этот случай полки двинулись в Тугаринское княжество. Шли по степи, словно по чистому лугу: никто их как будто бы и не ждал, встретились с берендейскими копьям — почти всех смяли, остальные обратились в бегство. А как только углубились, направились через холмы, тут ловушка и захлопнулась. Откуда ни возьмись, справа и слева вынырнули цепи, да не берендеев, а заморцев: гоблины, тролли, эльфы. Рать Финиста разрубили надвое, одну часть зажав в кольце близ самого центра княжества, другую погнав обратно к границе. Русичи хватались за городишки, только как там зацепишься, если нет подмоги? Финист приказал отступать, но заморцы, пользуясь чародейским проходом, в два счета замкнули и оцепили рубежи. Глазами железных соколов Баюн видел, как русичей гонят прямо в засаду из тысяч лучников, стрелков и копейщиков. В сторону Тридевятого ощетинились жерла пушек: только суньтесь.

— Пробиваться надо! — рубанул Финист воздух ладонью. — Перебьют всех, а потом к нам войдут!

— Но ведь этого Заморье и ждет!

— Мы уже к нему в когти угодили. Думаешь, они Тугарина защищать явились?

Подняли южные города. Было решено вести войска через княжества, у которых Ягжаль выторговала союз в свое время, и ударить Тугарину в бок. До границы вылетели ящеры и рароги. Снарядили гонца с депешей к богатыркам, и тут уже Баюн не выдержал, вскочил:

— Я с ним!

— У тебя же соколы...

— Финист, я этой милости не просил! Ты извини — я к бабушке Яге хочу. И она за меня терзается, и я за нее боюсь. Посади наву какого, их у тебя много.

Тень нашла на лицо Ясного Сокола. Баюн вздрогнул: сейчас откажет, и лопнет их шаткая дружба по швам. Но Финист сказал:

— Как хочешь. Иди. Не держу.

Баюн открыл рот, но наместник махнул рукой:

— Иди, говорю.

Добился Баюн своего — а все равно выходил с тяжелым сердцем из царского терема. По улицам шагает рать, громко хрупает наст под сапогами и копытами. Черная рать, одежды темные, навья бронь и вороненые латы на подводах, среди людей — пучеглазые морды нав, рыже-ало-лиловый флаг полощется над этой мрачной железной змеей. Баюна многие заметили, отсалютовали приветственно. Рысь им только кивнул в ответ. Хотел крикнуть напутствие, но ничего в голову не пришло.

Гонца звали Ингвар. Северянин, рослый, белокожий. А конь у него — не конь, а чудо какое-то. Ростом, как мохнатые дикие лошаденки. Зато грудь широкая, ноги могучие, и весь чешуей покрыт. Копыто раздвоенное, изо лба торчит рог. Спина горбатая и хвост с кисточкой. Не конь, а дракон. Баюн засмотрелся: может, он еще и огнем дышит?

— Что, —рассмеялся Ингвар, — как тебе мой Горбунок? Не робей, он не кусается. Это зверь синский, зовется цилинем. Его мать в наше село забрела как-то раз, посевы по ночам топтала, ну я ее и словил. Откуда взялась — уму непостижимо. Долго не прожила, родила Горбунка и околела. А я с ним сразу в Лукоморье. Думал, продам, разбогатею. Но меня Горох заприметил, в гонцы определил. Так и живем.

— Он не говорит?

— Лопочет чего-то иногда. Не по-нашенски. Я так не слушаю особо.

— Здрав будь, Горбунок, — сказал цилиню рысь. — Ни хао.

— Я называю себя Достойная Яркость, — ответил тот с невыразимым презрением. — Сыну жемчужных рек и чистого неба не подобает отзываться на клички простолюдинов.

— Баюн, ты его понимаешь? — удивился Ингвар.

— Понимаю. Он только что сказал, что его зовут не Горбунок.

— Правда? Ну прости тогда! — Ингвар похлопал цилиня по шее. — Я так привык. Баюн, прыгай в короб за седлом, поедем сейчас.

Рьсь залез на сугроб, оттуда на высокий забор, и с него осторожно перебрался в короб. Тот качнулся, но выдержал. Цилинь переступил с ноги на ногу:

— Я не верховое животное. Это унизительно. Мое предназначение — подавать советы императорам и покоряться только невинным девушкам, у которых вместо аркана шелковая лента.

— Так убежал бы, — сказал Баюн, пытаясь устроиться в коробе так, чтобы уместиться там целиком.

— Если я убегу, то пропаду. Моя пища — утренняя роса и листва священного дерева. Этот человек кормит меня овсом и грязной водой, из-за чего я потерял почти все волшебные силы. Но без него в вашей варварской стране я вообще не найду себе пропитание.

— Ну и пусть мы варвары. Зато у вас в Сине мы бы нашли, как себя прокормить.

— Ученому мужу незачем уподобляться...

— Да понял я, понял.

Ингвар сел на Горбунка. Несмотря на свое нытье, цилинь был сильным и выносливым. Он лишь покосил глазом на всадников, пробурчал что-то и, повинуясь стременам, поскакал, убыстряя ход, через Лукоморье.

Раньше Баюн думал, что кони Ягжаль летят, как ветер — ни одна лошадь в Тридевятом не могла за ними угнаться. Но по сравнению с Горбунком то был не ветер, а легкое дуновение. Вырвавшись за ворота, цилинь понесся, точно стрела. Он мог бы, пожалуй, состязатьсся с навьими самоходками — и неизвестно, кто бы победил. Деревья проносились мимо, копыта взметали снег, в ушах Баюна свистело. Его морда быстро замерзла от ветра, и рысь, как мог свернувшись в коробе, накрыл ее лапой. Он понял теперь, почему Ингвар, садясь в седло, обмотал лицо тряпицей до самых глаз.

Цилинь скакал не останавливаясь. Ни единый конь, даже волшебный, не мог бы бежать с такой скоростью так долго. У Баюна вскоре замерзли и уши. Рысь чуть высунулся из короба, нашарил крышку и захлопнул ее. Ему показалось, что сквозь свист метели он услышал смешок Ингвара.

Спустя часы и часы тряски и холода, окоченевший, отлежавший все лапы, Баюн почувствовал, что Горбунок перешел на рысь, потом на шаг. Ингвар постучал в короб:

— Ау! Ты там живой еще?

— Живой, — выдавил рысь.

— Вылазь, вечер уже.

Баюн, содрогаясь, откинул крышку и высунулся. Они были в каком-то городе. Смеркалось. Прохожие таращились на цилиня, некоторые перешептывались.

— Мы где?

— Далеко! Дня через три Репейские горы покажутся, а еще через столько же на месте будем.

— Неделя? Всего?!

— А ты думал! Пусть твой Финист побольше цилиней у императора Минга выторгует. Даже Заморье опережать будем!

— Я думаю, цилини на это не согласятся, — сказал Баюн. Неделя! Да Ягжаль на своих скакунах шла три недели небось, если не месяц! Так можно поспеть раньше, чем Тугарин Змей опомнится. Тут рысь представил себе еще шесть дней путешествия в коробе, и его радость слегка поувяла.

— Овса побольше, воды — как трем! — наказал Ингвар конюху на постоялом дворе. — Горбунок у меня волшебный, да все ж не железный. Ему долго придется скакать.

— ...хотя бы молока лунной зайчихи или толченых драконьих когтей! — ворчал цилинь. — Я бы вновь обрел умение летать, и мы бы добрались до цели вдвое быстрее. Этот недоумок не хочет помочь даже самому себе!

Корчму «Василиса Микулишна» облюбовали навы. Они рассеивались по Тридевятому быстро, как рыбы в пруду. Шурша крыльями, выходцы из-под земли сгрудились вокруг одного стола, где стояло блюдце с яблочком. Ингвар сел так, чтобы оказаться от них как можно дальше, но Баюн подошел. За спинами он ничего не увидел, однако услышал голос птицы Гамаюн. Та говорила что-то про Аграбу.

— Заморье лопнет, — заявил уверенно один из нав. — Как та лягушка.

— Не лопнет, — возразили ему. — Там не дураки сидят. Они просчитывали этот бросок.

— Дракулу не просчитали.

— Да я думаю, что и Дракулу по плану, — сказал третий. — Надолго он их задержал?

— Аладдин зато надолго.

— Огненная война-на-на-на, — промурлыкал четвертый нава, — огненная война...

— Заткнись, а? Каркаешь тут.

— ...кто мне расскажет, кто подскажет — где она, где она?

Смеяться от души навы не умеют — ответом на стишок были хихиканья и кривые ухмылки. Баюн вернулся за стол к Ингвару. У него чуть ослабло в лапах.

— Ингвар, — спросил рысь, — ты веришь в огненную войну?

— Сейчас, что ли? Кого с кем?

— Заморья с Аграбой. Да какая разница. Если великие чудища поднимутся, они могут весь мир уничтожить.

— Вот поэтому и не верю. Чердак должен быть набекрень, чтобы ее взаправду начать.

— А вдруг их будут по чуть-чуть использовать?

— Как это — чудищ по чуть-чуть?

— В Заморье уже умеют. Я слышал.

— Ой, да если все подряд слушать, в Заморье уже на Луну летали!

Выиграть время для гонца сейчас было самым важным. Горбунок нес его не от города к городу, а как летят птицы — по прямой. У Репейских гор Ингвар и Баюн ночевали в глуши. Северянин налепил из снега кубов, уложил их в стенку, и за этой стенкой путники укрылись от ветра. На исходе пятого дня Ингвар сказал, что они совсем близко от царства Хидуш.

— Я в этом городке всегда на постой становлюсь, если еду к востоку. Вон, смотри. — Северянин на идущего по делам наву. — Ракшас.

Хидушский нава был красноватого цвета, и клыки его слегка выпирали, как у вампира.

— Их тут много? Нав?

— Поменьше будет, чем у нас. И не такие борзые. Знают, что они наверху не хозяева.

К городу богатырок Ингвар прибыл поздно вечером, и сказал, что лучше подождать до утра. На ночь их никто и слушать не будет.

— Ну да, — сказал Баюн. — Бабушка Яга всегда говорила: по ночам ходят только мертвецы да беглецы. И на дверь оберег вешала.

Ему в ту ночь приснилось, что он — авалонская призрачная кошка. Вот крадется по снегу, неслышный, невидимый, вот проходит в город богатырок, который почему-то похож на Лукоморье. В царском тереме спит бабушка Яга. Баюн проскальзывает за дверь и прыгает на кровать, чтобы перегрызть ей горло. Проснувшись в ужасе, рысь по три раза повторил все заговоры от кошмаров, какие знал.

Стен у города нет. Больше на ратный стан похоже: стоят круглые цветастые шатры, между ними бродят волшебные кони, копытом роют снег и поедают оттуда мерзлую траву. Знамя богатырок полощется — Огненный Змий, «змиулан». Ягжаль рассказывала, ни змеи, ни змии тут не при чем. Этот символ — от факелов, с которыми несутся вольные девицы по ночной степи. Издалека похоже, будто аспид из пламени летит низко над травой.

Посередине града — маленький круглый пруд, ровный, будто выкопанный, и льдом не покрытый. А разу за ним шатер Ягжаль.

— Поручением наместника Финиста... — начал Ингвар, войдя в шатер. Из-за его спины выглянул Баюн, и Ягжаль, не дослушав, всплеснула руками:

— Котик! Живой! Ты сам ко мне пришел!

Изнутри шатер убран коврами, подушки лежат, стоит блюдце с яблочком. Две жаровни у входа курятся чародейскими травами. Одну из них Баюн чуть не перевернул, когда бросился к Ягжаль. Повалил на подушки княжну богатырок, словно соскучившийся пес — ее мониста да серьги зазвенели. Ингвар стоял молча, мял письмо в руках, не зная, выйти ему или продолжать.

— Бабушка Яга! Я бы весточку послал, да не мог! Мне Финист сказал, ты плакала! Прости!

— Да простила уж давно! Главное, живой вернулся! Ты расскажи, что случилось? И что в Лукоморье? Мое яблочко дальше Репейских гор не кажет...

Так Ингвар и простоял, с ноги на ногу переминаясь, пока Баюн рассказывал. Только к концу рысь про него вспомнил:

— ...я с гонцом и поехал. Вот он. Депешу тебе принес.

— Ну-ка давай сюда, — поманила Ягжаль Ингвара. — Не бойся, у нас попросту, мне все титулы, которыми Финист себя наградил, слушать неинтересно.

Она взяла письмо, распечатала, метнулась глазами по строчкам. Посуровела:

— Сниматься? И туда? Как бы омута не вышло, куда все войска и уйдут. Дай Бог, чтобы Син не предал. Мало им веры.

— Торопиться надо, бабу... — Ягжаль зажала двумя пальцами рот Баюну и отпустила, — ...Яга. Плохое чувствую.

— Успеется, — сказала княжна богатырок. — Эй, девчонки! — Она хлопнула в ладоши. В шатер заглянули две стражницы. — Доброго молодца помыть, накормить и... так, спать ему сейчас укладываться не надо. Коня расседлать, корма задать. Кушать хочешь, Баюн?

— Да не отказался бы. — Если на пути не встречалось города, рысь питался тем, что успевал поймать.

— Лучшего мяса моему котику. И молочка.

Еда у богатырок — не то что в Лукоморье. Говядины нет, не держат. Лошадь их и кормит, и поит. Баюн уже отвык и от конины, и от молока кобыльего. Понюхал даже, прежде чем есть. Ягжаль рассмеялась:

— Разбаловал тебя Финист, поди, царскими харчами?

— Дома все равно лучше, — ответил рысь с набитым ртом. Ягжаль почесала его за ухом.

— Оно понятно... Послушай, Баюн. Я сегодня утром тебя во сне видела — зубы ощерены, глаза белые, одержимые. И оберег мой звякнул, когда ты близко подошел. Неспроста тебя ведьма охмуряла, неспроста магистер в тебе тьму узрел. Что-то к тебе приклеилось, да так и не отпускает.

— Волх, может быть.

— Нет, котик. Сам подумай, зачем ему? Я над твоим Волхом недавно задумывалась, пыталась до него прозреть. Видеть ничего не увидела, а к душе его прикоснулась. Гордая сила, гневная, напористая. В дверь не стучится — настежь распахивает и с собой ее уносит. А эта у тебя, как вода сквозь камень. Точит и точит. И не похоже ни на что. Как с нею бороться, я даже не знаю.

— Магистр говорил, постом и молитвами.

— Нашел монаха... В церковь-то ты можешь сходить, да что толку, если изгонять некого? Ты мне обещай, котик, что смотреть будешь в оба за всем, что делаешь и думаешь. Если почувствуешь что-то не то — сразу говори. Я за этой дрянью послежу. Вытащим ее за ушко, да на солнышко.

— Обещаю.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 2.3.2012, 15:17