Зарницы грозысказка

Я в первый раз пишу вещь такого объема, да еще так быстро. Выкладывать буду постепенно, и очень надеюсь на отзывы

Глава первая

— Бабушка Яга! Бабушка Яга! — кричал кот, высоко прыгая через стебли травы, как заморский зверь пардус.

— Я тебе сто лет как бабушка! — Не оборачиваясь, Ягжаль подошла к очередной богатырке и хлопнула ее по спине. — Не горбиться! Пузо втянуть, руки напрячь! — Перешла к следующей: — А ты как стоишь? Хочешь, чтобы тебе нос тетивой снесло?

Какая она ему бабушка! Пятьдесят лет — это смех, а не старость. Вон Хеллион Климмакс 238, а выглядит она, как ехидно заметил кто-то из писарей, на все 100. И никто ее бабушкой не зовет. Правда, за морем небось и слова такого, «бабушка», нету. Ну да что с людей взять? Нынче седину не уважают, все молодильными яблоками объедаются. Прилипло прозвище...

Кот клубком упал под ноги Ягжаль. Богатырки, прервав тренировку, с любопытством выглядывали из-за могучих плеч своей княжны.

— А ну вернулись на места! — гаркнула она и взяла Баюна на руки.

— Я твое яблочко запустил, пока тебя не было, — выдохнул он. — Не утерпел до вечера. Опоздали мы, бабушка Яга. Опоздали.

— Что такое? — Страшное предчувствие кольнула в сердце богатырки.

— Залесье пало. Убили князя Влада. И как убили... Истерзали его и всем показали...

Руки Ягжаль бессильно разжались. Кот шлепнулся в траву.

— Отбой, девоньки, — сказала она дрожащим голосом. — Зря я вас торопила, гоняла. Опередили нас. Некуда больше идти.

Богатырки опустили луки. Несколько открыли рты, но Ягжаль махнула рукой:

— Кончилось все. Котик новости видел...

— А я говорила, — раздался чей-то голос, — не выдержать Дракуле. Да и как он бы устоял, если все Заморье на него ополчилось! Просто чудо, что столько времени продержался.

— Цыть! — буркнула княжна-чародейка. Она подняла изрядно уставшего Баюна. — Пошли домой, чего там. Сама посмотрю.

Обычно Ягжаль ходила пешком — не хотела по пустякам гонять волшебных коней. Но на сей раз она торопилась. Конь по кличке Белогрив быстро домчал ее до тайной избушки в чаще леса. Прежде Ягжаль, как и все богатырки, жила в шатре, но с началом гонений ей пришлось скрыться.

Как назло, яблочко показывало повтор новостей в таком порядке, словно война в Залесье — это так, ерунда. Вот сборище на Сахарном Болоте... Кощей Бессмертный по всем блюдцам Тридевятого в который раз чуть ли не со слезой клянется, что «палата татей и лихоимцев» ему рот не заткнет. Аж ошалел, шакал Заморья, сколько внимания ему. И ведь знают все, у кого кормится предатель! С Дональдом Даком за крылышко здоровается, а диплом по чернокнижию в Хогвартсе получал! Ооо, да там и Марья Моревна кулачком трясет — от сверкания яхонтов в глазах рябит. Одноглазое Лихо маячит. Водяной в кадр влезть норовит, даром что там не помещается. А вон генерал — как там его? Не вспомнить уже. К Ягжаль приставал, хотел Федота-Стрельца извести. Ох, срам какой...

Потом показывали Гороха, который пучил без того рачьи глаза и вещал о необыкновенном, не то что в прошлое лето, урожае молодильных яблок. Ягжаль покривилась. Все речи царя она уже знала наизусть. Послушаешь — и впрямь кажется, что в сказке живешь. А по Тридевятому проедешь — ну и где чудеса-то? В столице берендеев уже больше, чем русичей. Крылатый корабль запустили — а он в речке утоп. В подводный, так сказать, превратился. Домовые в темницу попадают, а злобная нечисть, вроде того же Кощея, по раутам заморским катается. Тьфу!

— А теперь новости из Залесья, — наконец сказала птица Гамаюн и торжественно расправила перья. Это означало, что сейчас пойдет какая-нибудь особо кровавая гадость. — После долгого и жестокого сопротивления пала бесчеловечная тирания вампиров, выступления против которой начались в месяце лютене. Графа Дракулу...

— Ну какого графа! — не выдержала Ягжаль. — Дубина! Князь он! Князь, а не граф!

— ...нашли раненого, когда он пытался скрыться в подземелье. Повстанцы жгли его раны чесноком, затем вонзили кол в сердце. — По блюдцу поплыли столь отвратительные картинки, что Ягжаль зажмурилась. — Его прах будет выставлен на всеобщее обозрение в городе...

Показали торжествующего Ван Хельсинга, а затем — ну кто бы сомневался — Хеллион Климмакс. Древняя ведьма ухмылялась так, словно в роду у нее были крокодилы. Впрочем, ее внешность такой возможности не исключала.

— Выродки, — пробормотала Ягжаль. — И на вампиров еще клевещите. Да они уже лет четыреста только зверьми питаются, а кто людей трогал, тех князь Влад лично испепелял! Ну все, вкусят теперь залесцы, что такое Заморье. А я-то, дура, девчонок подгоняла, и чего ради...

— Будут еще войны, — вздохнул кот Баюн. — Там дальше речь Микки Мауса. Он Аграбу в осаду хочет взять.

— Так у них же джинн. Болен совсем заморский царь, что ли?

— А у нас ЗГ, бабушка, и что толку?

— Я тебе не бабушка, — привычно отозвалась Ягжаль. И то верно, все Тридевятое уповает на Змея Горыныча. Ну а что Змей? Животная глупая, кто его кормит, тот его и летает. Даже если представить, что выпустят его, поднимут, так Заморье в ответ поднимет своего Бармаглота. И сожжем друг друга дотла.

— Со всех сторон обложили, — подытожил кот. — Как волков.

— Волков! — ахнула Ягжаль. — Я же Серому пояблить обещала!

При слове «пояблить» Баюн зафыркал, что означало смех.

— Чего? Я у вас, молодежи, словечки подхватываю. Или тебе «поблюдить» нравится больше?

Щелчком пальце Ягжаль согнала с блюдца картинку, взяла яблоко и пустила его катиться в обратную сторону.

— Покажи мне Серого Волка! — велела она.

В блюдце возникла волчья морда.

— Яга! — обрадовался хозяин морды. — А я-то все жду. Думал, ускакала ты.

— Какое ускакала! Новости слыхал?

— Когда мне их слушать! Мы с Патрикеевной разбежались. Она себе заморского лиса нашла и шуры-муры с ним у меня под носом крутила. А он, оказывается, еще и богач! И всю жизнь о русской лисичке мечтал!

— Что за лис? — заинтересовался кот.

— Погоди, вспомню. Рено... Ремонт... А, точно. Реньярд.

Баюн опять зафыркал.

— Угораздило твоей Патрикеевне! Это же проходимец известный, альфонс. И никакой он не богач. Покрутит с ней, нору себе отнимет, а ее за порог выкинет. Она к тебе сама прибежит прощения просить.

Серый Волк махнул лапой и обратился к Ягжаль:

— Так что за новости там, старая амазонка?

— Терпеть не могу эти заморские словечки! Совсем язык засорили. Амазонка — это в Заморье платье такое. А мы — богатырки, вольные девицы.

— Ох, ну не томи, вольная девица! Что, Дракулу убили?

— Ну да, — печально сказала Ягжаль и рассказала Волку о новостях.

— Жалко, — покачал головой Серый. — Я Дракона видел как-то раз. С придурью он был, конечно, но честный. И народу своему только добра желал. Родину от басурман освободил. А народ с ним вон как — кол в сердце и вся недолга. Хорошего никогда не помнят. Зато все казни ему живо припомнили и еще раз в десять больше сочинили! Хоть и казнил за дело. Сейчас они всех этих покойных татей да убийц святыми сделают.

— Знаю я, как оно бывает, — сказала Ягжаль. — Сами все видели после... ну, ты знаешь.

Волк зыркнул глазами по сторонам.

— Я чего рассказать-то хотел, — тихо сказал он. — Есть друг у меня один... Ну, не у меня, а у Ивана есть. И этому другу кое-что ведомо. — Он еще понизил голос. Ягжаль наклонилась к самому блюдцу. — Мы все сидим, кумекаем, ждем, пока Микки с Хеллион соседей не скушают и за нас не примутся, да еще Кощей воду баламутит. А этот Иванов друг... Он про ключи... — Волк осекся и захлопнул пасть лапой.

— Какие ключи? — переспросила Ягжаль.

— Тссс! А то у меня неприятности будут. Ты с Иваном потолкуй. Обязательно потолкуй, времени мало у нас. Да не через яблочко, опасно это. Друг тот не в Тридевятом живет. Он, как гонения начались, в королевства уехал. И ни с кем не встречается.

— Иван-то сам где?

— А где ему быть? В Лукоморье живет. Там же, где и раньше. Писаря нанял, книжку ему надиктовывает. Да только кто ту книжку читать будет? Горох ее анафеме предаст, как только узнает.

— Не через яблочко... — повторила Ягжаль. — Голуби к нам не летают. Это что же, мне в столицу ехать?

— Ах, черт, тебя же ищут... Я и забыл.

— А если я пойду? — предложил Баюн.

— Ты? — удивилась Ягжаль. — И сколько дней ты идти будешь?

— Дай мне коня, — сказал кот. — Конь до Лукоморья доскачет сам, а в седле я удержусь.

— Тебе еще и седло? — расхохоталась Ягжаль, которая представила Баюна верхом.

— У меня ведь когти, — ответил тот. — Я же не могу ими цепляться прямо за лошадь!

— Ну ладно, — улыбнулась княжна богатырок. — Бери Белогрива, он еще оседлан.

Ивана-Царевича многие называли Дураком. А ведь он был посмекалистее прочих. Просто он видел то, что другие видеть не могли или же не хотели. Ну кому придет в голову пойти искать то — не знаю что? А щадить волков и медведей, пусть даже говорящих? При царе Додоне Иван пытался доказать, что это Заморье виновно в бедах Тридевятого царства, а не... ну, все знают, кто. Он сорвал себе голос, выступая на сборищах. Он едва не попал под гонения, но вовремя вмешались его друзья-звери, напомнив людям, что Иван ведь Дурак — чего вы от него хотите? Так он и остался жить в Лукоморье, и как будто был прекратил попытки открыть русичам глаза. Подался в воспитатели к детям богатых бояр, обучал их скакать верхом и обращаться с оружием.

Белогрив донес Баюна до ворот Лукоморья и остановился пощипать траву, давая понять, что дальше не пойдет. Города волшебный конь презирал. Скучающие стражники мигом приметили интересное зрелище: белый жеребец, на котором вместо всадника сидит взъерошенный кот и вылизывается.

— Это заморские, — сказал один из стражников другому. — С ними еще такой урод зеленый должен быть.

Баюн их услышал. Закончив умываться, он спрыгнул и с надменным видом направился к воротам.

— Эээ... Хайль! — приветствовал его стражник. — Микки Маус гуд кинг! Эээ... хаму дую дуй?

Баюн не знал по-заморски ни слова, но что-то подсказало ему, что стражник других тоже не знает.

— Бурмур мурбур баралгин, — снисходительно заявил кот. — Дюралекс седлекс дюрекс контекс. Айл би бэк.

Он проследовал в ворота, не обращая внимания на чешущего в затылке стражника. Эти слова, ну или что-то похожее, Баюн слышал, когда Ягжаль читала заклинания.

Дом Ивана он нашел без труда, но стучаться не стал, а, притворяясь обычным неволшебным котом, прыгнул на забор, с забора во двор, забежал в сени и предупредительно мяукнул. Иван сразу вышел ему навстречу и кивнул, словно его и ждал.

— Здрав будь, Баюн, — сказал он. — Пойдем, у меня молоко есть и рыбка. Тебе еще предстоит далекий путь.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 5.2.2012, 13:55

Глава вторая

В тексте использованы строки из песни Los Pepes — «Мы уходим».

— Мне сейчас за пределы царства не выехать, — говорил Иван, наливая Баюну молока. — Царь Горох указ уже издал, Ивана-Царевича не выпускать. С другом по старинке общаемся, голубями.

— Как его зовут-то, друга? — спросил Баюн, лакая.

Иван-Царевич покосился по сторонам и шепнул Баюну на ухо:

— Финист — Ясный Сокол.

— Как?! — поперхнулся кот. — Тот самый...

Иван прижал палец к губам.

— Тихо! Тут и у стен уши, и у дверей, и у мух с тараканами!

— И что он говорит? Серый Волк про ключи какие-то...

— Долгая это история, котик. Вот ты ученый. А скажи, тебе известно, что имеют в виду, когда говорят: «ты знаешь кто», «ты знаешь что»?

Баюн занялся рыбой.

— Это государственная тайна, — сказал он с набитым ртом. — Поэтому ее никто не называет, чтобы не знали. Толком никто и не знает. Считается, что в старину Тридевятым правили темные цари, которые молились Нави, а народ страдал. Потом что-то случилось — та самая тайна. И царем стал скоморох Бориска. Потом был царь Дадон. Сейчас Горох. Ну а «ты знаешь кто» — это, видимо, те самые цари. Ведь их имена везде вымарали.

— Нет, Баюн, — сказал Иван. — Ни при чем тут цари. Они и вправду были сволочами теми еще. Но раньше все было другое. Этого-то знать и нельзя. Вот откуда у нас яблочки-дальнозоры? А мечи-кладенцы, а ковры-самолеты? Да тот же крылатый корабль — кто его придумал? Не Горох ведь со своими прихлебателями, он его только утопить смог. А почему старые книги печатные, а нынешние — рукописные? А Змея-Горыныча кто приручил и как? Я когда был маленьким, я еще самокатную повозку видел. Но ее Горох запретил. Мы так шутили: наверное, чтобы на ней никто отсюда не уехал. Помню лубок такой — повозка эта, а в ней свинья сидит, и подпись: «Я покидаю родину-матушку, купив прекрасную самокатку». Финист говорил, что есть в царском тереме тайная палата, а там — и самокатка, и пищали, что огнем плюются, и соколы железные всевидящие, и бронь легкая, как перышко, и зеркало, которое сказки показывает, и печь, которой дрова не нужны... Все эти чудеса нам должны были достаться, а достались Гороху.

— Так что же, — сказал Баюн, — выходит, если цари были все-таки злые, то это их боги пекельные хорошие? Что-то запутал ты меня, Иван.

— Не были они, котик, ни хорошими, ни особо плохими. Бог и Навь, и Правь создал, чтобы как раз между ними люди жили. Темные цари, конечно, совсем свет в Тридевятом задушили. Но даже Навь людей почем зря не губит, потому что без нас не простоит. А то, что сейчас у нас есть и будет — хуже Нави.

Баюн, закончив трапезу, лег и поджал лапы. Ему хотелось замурлыкать, задремать, но любопытство не давало.

— Заморье — слуги зла. Страшного зла, страшнее, чем пекельные боги. Все царство пекельное зубами скрипит, но под это зло прогибается. И не только Навь — вся заморская нечисть, вся королевская, вся басурманская, залесская, берендейская у этого зла в рабах. Имен у него много. Я его зову попросту Черным Князем. А Финист — Вием.

Словно ледяной ветер дохнул в горнице от этого имени. Баюн поежился.

— Но ведь ты, Иван, всегда говорил, что это Заморье в наших бедах виновато. Зло со злом борется, что ли?

— Да, Заморье. Я же сказал, что вся нечисть у Вия в рабах. И бывает так, что подземные царства бунтуют. Становятся и против света, и против тьмы. Вот и Навь взбунтовалась. Черный Князь ее сокрушил, вместе с темными царями. Заморье ему в этом помогало, и королевства тоже. Навь тогда крепка была, не то что сейчас, но все равно не выдюжила. Престол Тридевятого проходимцы заняли, которым лишь бы мошну и брюхо набить. А сейчас Вий весь мир поглотить вознамерился. Заморье у него вместо ложки, а Тридевятое — самый лакомый кусок. Вон как тешится, смакует — Кощея на службу нанял. Хотя мог бы Гороха мизинцем раздавить.

— И что же делать? — спросил Баюн. — И так вести каждый день невеселые, а ты, Иван, вовсе нарисовал мрак кромешный. Хоть ложись да помирай.

— Финист знает, — ответил Иван. — Он говорит, у него есть ключи от оковов грозы. Так и сказал — ключи от оковов грозы.

Шерсть Баюна встопорщилась. Он тихо произнес:

— Кто мы здесь, на земле, когда в небе бушует гроза,
Когда гром в лоскуты разрывает веков тишину?
Тусклый свет фонарей — это слабые искры костра,
А ночная гроза — это меч, разрубающий тьму.

— Что? — переспросил Иван.

— Это навья песня. Ее как-то раз мне спела бабушка Яга. Хотела, чтобы я проникся. Любит она музыку Нави, а по мне так просто грохот и вопли. И она мне сказала, что гроза тут — не просто молния и гром. Для нав это в первую очередь имя. Страшное имя.

— Страшное имя... Нет, такого мне Финист не говорил. Эти ключи, сказал — наша последняя надежда. Иначе сожрет нас Заморье целиком со всеми косточками. И еще такое имя называл — Волх Всеславич. Кто это, и на чьей стороне, я так и не понял. Но Финист говорит, Волх — это дело десятое. Нам ключи важнее сейчас. Не сами ключи, вернее, а то, что ими отпереть нужно. Только он из королевства выехать не может, я — из царства. Не пошлешь же голубя за такой вещью...

— Так вот что ты в виду имел, когда про путь говорил? Это я к Финисту должен поехать?

— Котик, ты же видишь, что творится. Ты удача моя. Я уже и не чаял гонца найти. Так-то все готово — карта, подорожная. Только имя твое прикажу вписать. А хотя она разве тебе требуется, ежели ты зверь?

Баюну было немного не по себе. Он, конечно, всегда мечтал, что появится богатырь, который спасет мир от наползающей тьмы, и даже рад был бы ему помочь — но себя, одного, в этой роли не представлял никогда. Однако кот тут же устыдился — раз судьба тебя выбрала, так тому и быть! — и притянул карту лапой поближе к себе.

— Аламаннское королевство, — прочитал он.

— Там Вий пока еще не хозяйничает. Поедешь через Залесье, у них сейчас неразбериха. Конь есть у тебя?

— Белогрив. Только что я бабушке Яге скажу?

— Об Ягжаль не волнуйся. Серый ей растолкует, что как. Понимаешь, котик, мы все тут как связанные сидим. Чуть куда дернешься, за тобой сразу погоня. Я голову ломал, думал, кого можно послать. Про тебя и забыл, а ты сам пришел. Господь так распорядился, значит.

— Ну и ну, — сказал Баюн. — Вот так живешь, живешь, а тебе на голову рраз — дальняя дорога и тайные заговоры какие-то. Хорошо, что я кот, а не человек. Послушай, Иван! — вдруг осенило его. — А что Светлый Князь? Ведь не может он сидеть сложа руки! Такие дела творятся, почему же Правь молчит?

Иван-Царевич не успел ответить, потому что в окно скакнула белка.

— Спасайся, Иванушка! — крикнула она. — Ярыги Гороха идут, скоро здесь будут! Сорок человек, а то и больше!

Иван свистнул, и в руку ему невесть откуда прыгнул меч-кладенец.

— Дознались-таки! — сказал он и выругался в сердцах. — Ну, Баюн, значит, Финист тебе остальное расскажет. Беги!

За воротами зашумели. По ним ударил кулак:

— Отворяй! Отворяй или выломаем!

— Иван, а ты как же?

— Да что они мне сделают? Я мечом-кладенцом сотню таких могу уложить. Беги, котик, у тебя сейчас дело поважнее, чем ярыгам глаза выцарапывать!

Баюн схватил карту в зубы и спрыгнул на пол. Снаружи что-то гулко и сильно бухнуло. Иван перехватил меч поудобнее:

— Эх, раззудись, плечо! Давно у меня славной схватки не было!

Когда Баюн выскочил во двор, ворота распахнулись ему навстречу. Кот едва уцелел, метнувшись под ногами ярыг. Те не обратили внимания — мало ли кошек — но последний, молодой и тощий, в сбившейся набок шапке, увидел карту.

— Стой, стой! Чего это у тебя? Стой, тебе говорят!

Баюн прыгнул прямо на ярыгу, загородившего ему путь, и во что-то впился когтями. Вопль оглушил его. Парень от боли завертелся на месте, оторвал от себя кота и зашвырнул через забор. Баюн не успел перевернуться в воздухе и неудачно приземлился на бок. Он настолько перепугался, что начал перебирать лапами, еще падая, и едва вскочил — рванул прочь, будто его подожгли. Кот бежал до самых ворот и остановился, только заметил вдали стражников. Подняв голову, он прошествовал мимо них с прежним надменным видом, хотя сердце так и прыгало.

— Мне надо взять себе другое имя, — сказал Баюн, когда Белогрив уже скакал на запад. — Зря я подорожную не взял.

Волшебный конь промолчал. Он умел говорить, но делал это редко.

Ночь они провели в поле, подальше от дороги. Баюн поужинал мышами и запил водой из ручья. Утомленный, он спал крепко и не заметил большую сову, следившую за путниками с ветки одинокого дуба. Сова сидела, будто изваяние, не моргая, не шевелясь и как будто даже не дыша. Только когда пропели первые петухи, она встряхнулась, недоуменно покрутила головой, ухнула и улетела в лес.

С утра Баюн решил, что назовется сыном Кота в Сапогах, который едет в гости к папе. Знаменитый убийца великанов был любим кошечками, поэтому детей у него было много. Большинство унаследовала его сумасбродный нрав, так что не пришлось бы объяснять наличие коня.

Порубежный стражник был сонный и пропустил Баюна, даже не дослушав. Легкость, с которой его выпустили из Тридевятого царства, вскружила Баюну голову, и когда чуть дальше по дороге его остановила уже чужеземная стража, кот сам себе все испортил.

Он знал, что в Залесье сменилась власть, но не был готов, что увидит вервольфов. Люди думают, что вервольфы — это то же, что и оборотени: нет, оборотень, вовкулак — это человек, перекидывающийся в волка, а вервольф — это нечисть королевств, не человек и не зверь, покрытый шерстью, уродливый. Одежда сидела на них, как мешки из-под репы. Один был расхристан и почесывал мохнатую грудь.

— Кар эсти нумеле тау? — потребовал он. Баюн беспомощно огляделся.

— Имя твое как? — спросил подбежавший толмач. Он чего-то жевал и был явно недоволен, что его оторвали.

— Б... — начал Баюн и осекся. Он выпалил первое, что пришло в голову: — Бегемот!

Бегемотом звали чудного зверя, который водился в южных царствах. Вервольфы этого, разумеется, не знали, поэтому никто не удивился — как будто больших черных котов, говорящих человеческим языком, так и должны звать.

Расхристанный вервольф еще что-то спросил. Толмач перевел:

— Куда путь держишь и зачем?

— Я заколдован, — брякнул новоиспеченный Бегемот. Он был готов проклясть свой язык. Но сказавши «Аз», говори и «Буки». — Еду к своему хозяину. Он меня расколдует.

— А зачем заколдовывал? — удивился вервольф.

— За непослушание.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 5.2.2012, 16:22

Глава третья

Вервольф снова почесался, и щелкнул зубами на выскочившую блоху. Смерив взглядом Баюна и Белогрива, он усмехнулся и пропустил их.

Вот и приключения начались, подумал кот, пока конь ускорял шаг. Какая разница между приключением и проблемой? Приключения происходят не с тобой.

Однако больше ему никто не препятствовал. Как и сказал Иван-Царевич, в Залесье царила неразбериха. И это было еще очень, очень мягкое слово.

Убивали вампиров — само собой. На солнечный свет их волокли редко, предпочитая изощренную расправу: отрубали по частям руки и ноги, а раны поливали чесночным соком — так они, ко всему прочему, не зарастали. Оцепили и сожгли мельницу, где пытался скрыться очень высокий уродливый человек (человек ли?). Бунтовщики, тот самый восставший народ, о котором твердили в новостях, почему-то не участвовали. Зверствовали вервольфы, ходячие мертвецы и какие-то странные создания, тонкие, светловолосые, с длинными ушами, говорящие на заморском. А еще убивали людей. Обычных людей. На глазах Баюна избивали кнутом плачущую старушку, а рядом вервольф держал в лапах молодую девицу, ее дочь или внучку, и распарывал на ней сарафан, похотливо дрожа всем телом. Мертвецы гонялись за крестьянами и пожирали их, иногда дрались за добычу между собой. Существа с длинными ушами ставили ноги на изуродованные трупы, принимали горделивые позы, и один из них вспыхивал маленькой черной коробочкой. Надо всем этим гордо реял новый флаг Залесья — со скрещенными факелом и вилами.

«О Боже», думал Баюн. «Это не просто тьма, это непроглядная бездна, в сравнении с которой Навь — маленькие котята. И я еще сомневался, ехать мне или нет. Ведь того же самого Вий хочет в Тридевятом царстве. Ушастые заморцы будут попирать ногами тела Ивана, Яги, Волка, и смеяться...»

На дороге к Аламаннскому королевству ему больше не встретилось залесских порубежников. Аламаннским кот уже без запинки повторил про Бегемота, добавив кое-какие подробности. Теперь выходило, что он — заколдованный нава, которого превратили в кота. Его мучитель бежал из Тридевятого царства, а больше снять заклятье никто не может. Порубежники посочувствовали, однако подорожную все-таки спросили, да еще и на деньги за проезд намекнули. Однако Баюн к этому был готов и жалобным голосом поведал, как залесские повстанцы отобрали у него весь скарб, а его самого чуть не съели. Пришлось пропустить.

— Заколдованный нава, — повторил насмешливо Белогрив, когда они уже были на аламаннской земле. Баюн вздрогнул от неожиданности: конь почти никогда не заговаривал первым. — А нав вообще можно заколдовать?

— Откуда им знать, что там в Навьем царстве творится, — ответил Баюн. Почему именно нава, он и сам не знал. Наверное, слишком уж много мрака увидели кошачьи глаза по дороге...

После Залесья Аламаннское королевство показалось Баюну воплощением мира и покоя. Он знал несколько слов из грубого, каркающего языка аламаннцев, которых ему с грехом пополам хватило, чтобы получить на постоялом дворе мисочку молока и странную мясную скрутку, всю политую маслом и пережаренную. Впрочем, скрутка оказалась очень недурна на вкус. Дородная веселая хозяйка не спросила с Баюна денег, но зато взяла на руки и долго гладила и тискала. Кот это стерпел, и даже помурлыкал, чтобы не обидеть добрую женщину.

В городе, где жил Финист, к Баюну пристала рыжая кошечка. Она была худой, потрепанной и, видимо, вообразила, что рядом с лоснящимся холеным незнакомцем ей перепадет каких-нибудь вкусностей.

— Тебя как зовут? — спросила она. Кошачье племя Баюн понимал без труда: мяуканье едино для любого королевства или царства.

— Васька! — буркнул уставший Баюн. Ему хотелось спать, да не в траве, а у камелька.

— Как, как?

— Василий!

— Базилий... Гутен таг, Базилий. А меня Аликс.

— Послушай, Аликс, — сказал он. — Я не просто гуляю сам по себе. Я должен найти одного человека.

— Он твой хозяин? — оживилась рыжая.

— Нет. Я должен... — Баюн прикусил язык. — В общем, это важно.

— А где твой хозяин? — не унималась Аликс.

— Далеко. — Тут Баюна осенило: — Если ты мне поможешь, я попрошу, чтобы тот человек тебя покормил.

Глаза Аликс вспыхнули. Мордочка стала хищной:

— Согласна. Только с условием: сливок — жирных, свежих сливок. И если рыба, то сырая или жареная. А то сейчас стали кошкам варить, а вареная рыба так пахнет, будто ее уже ели! Если мясо...

— Аликс, просто отведи меня к нему, — перебил Баюн. — И я тебе обещаю, получишь все, что пожелаешь.

Он не был уверен, что сможет выполнить обещание, но самому ему было Финиста не найти. Зато Аликс знала город, как свои четыре лапы. Порасспрашивав дворовую братию, такую же тощую и потрепанную, она уверенно двинулась по улочкам, заборам и крышам.

Дом Финиста оказался двухэтажным и неприметным. На крыше была голубятня. Баюну открыла кухарка.

— Здравы будьте, — сказал кот без особой надежды. К его удивлению, женщина ответила:

— И фам зтравы путьте, герр кот. Што прифести фас сюда?

— Иван-Царевич челом бьет, — торопливо заговорил Баюн, — я к Финисту — Ясну Соколу. Очень важное дело!

— От герр Ифана? Понимайт. Проходийт. Это есть фаш спутник?

— Это Аликс, — сказал Баюн. — Ей, пожалуйста, сливок и рыбы. Если можно.

— Разумейться, герр кот. Фам на фторой этаж. — Кухарка взяла Аликс на руки. Та прижала уши.

— Не кобенься, — посоветовал кошечке Баюн, — а то кормить не будут. — Он зашел внутрь, ожидая увидеть какие-то диковины, но Финист обставил свое жилье, как русич — лавки, сундуки, образа. Образа, впрочем, были навьими и изображали жутких тварей.

Статный чернокудрый хозяин дома сидел на втором этаже за столом. Выглядел он молодо, но глаза выдавали года и опыт. Финист был из тех, кто жить не может без молодильных яблок. Он смотрел поверх большой печатной книги и о чем-то думал. Брови его хмурились.

— Гутен таг, ви гейт эс дир? — сказал он, увидев вошедшего Баюна. — Иван присылал с голубем, что за ключами прибудет кот. Тебя, часом, не Манулом кличут?

— Как? — удивился тот. — Нет, я Баюн. У Яги живу.

— У Ягжаль? Да, припоминаю такую.

— Тот самый Финист... — прошептал Баюн. — Иван прислал вам голубя! Значит, он жив? Он отбился?

— Да, — хмыкнул Финист, — тот самый. Мой друг Иван был в добром здравии, когда писал весточку. Но дом свой он покинул. И куда ушел, он мне не сказал.

— Он говорил, что вы все разъясните. — Баюн вспрыгнул на лавку. — Сам он не успел...

— А что ты уже знаешь?

Баюн рассказал.

— Да, — Финист встал из-за стола и прошелся по горнице, — ты, кот, угадал. Гроза — это имя. Имя зла.

— Опять зло! — в отчаянии воскликнул Баюн. — А как же Светлый Князь? Его будто и нет — только навская нечисть, да ужасы этого, как его, Вия!

— Светлого Князя мы и хотим дозваться, освободив Грозу, — сказал Финист. — Это единственный путь. И рад был бы я его избежать, да все прочие закрыты.

— Что такое Гроза? — спросил Баюн.

— Это очень древняя сила, сила хаоса. Она старше, чем все светлые, пекельные и земные царства. Лишь тот, кого мы зовем Вием, древнее ее, да еще, пожалуй, сам Господь Бог. Гроза — это разрушение. Когда она вырывается на свободу, падают престолы, рассыпаются королевства, вспыхивают смуты.

— И вот это вы решили освободить? — ахнул Баюн. — Да Кощей Бессмертный нам скоро без вас такую Грозу устроит, мало не покажется!

— Дослушай меня, кот. Тридевятое царство обречено. Его будут рвать друг у друга царь Горох и Микки Маус, а кровь за этих вурдалаков прольют простые русичи. За что тебе приятнее жизнь отдать, Баюн? За человеческую мерзость и алчность — или за самого сатану?

— Я вообще не хочу отдавать жизнь, — ответил кот. — И крови я ничьей не хочу. Разве нельзя просто попросить Светлого Князя о помощи? Зачем нам какая-то Гроза?

— Затем, что мы должны его принудить. Вот зачем. После Багровых Лет боги Ирия отвернулись от Тридевятого. Это часть той тайны, которую вам всем запрещено знать.

— Багровых Лет?

— Так на самом деле зовутся времена, когда в Тридевятом правила Навь.

— Но ведь простые люди не виноваты! Почему Светлый Князь так поступил?

Финист помолчал.

— Это ведомо только самому Светлому Князю, — наконец сказал он. — Но когда Гроза вырвется, ему придется вмешаться. Пиршества разрушения в Тридевятом Князь не допустит. Это я знаю точно.

Он взял со стола шкатулку, открыл ее и показал Баюну три гладких зеленых шарика с ноготь величиной.

— Вот то, за чем ты пришел.

— Это те самые ключи? — разочарованно спросил Баюн. — Как же ими открывать?

— Я не знаю. Я даже не знаю, как выглядят замки или оковы. Но есть тот, кому это известно.

— И кто же?

Финист снова помолчал.

— Кощей Бессмертный.

— Значит, я опять угадал верно, — пробурчал Баюн. — Не будь вы Финист — Ясный Сокол, я бы подумал, что меня слуги Микки Мауса к себе переманивают...

Финист усмехнулся.

— Нам и придется сыграть в тавлеи Микки Мауса, кот. Придется, если мы хотим выведать у Кощея, где закована Гроза. Главное, чтобы мы его перехитрили, а не он нас.

Ночевал Баюн у Финиста. Ясный Сокол обещал отправить их с Белогривом домой на крылатом корабле, чем несказанно обрадовал кота. Ключи были у него на шее, в бархатном мешочке. Прокушенную и обслюнявленную карту Баюн выбросил.

Во сне кот бежал по лабиринту, полному тумана. Ему казалось, что то слева, то справа доносится звяканье цепей, которыми скована Гроза, и он бросался в ту сторону, однако каждый раз утыкался в тупик.

— Ты не там ищешь, — сказал ему голос. Голос говорил по-аламаннски, но во сне Баюн отлично его понимал. — И вообще, лучше бы тебе перестать.

— Я видел, что случилось в Залесье, — ответил кот. — Я не хочу, чтобы это повторилось и в Тридевятом царстве. Если только Гроза заставит Светлого Князя защитить нас, то я ее выпущу.

— Финист не сказал тебе всей правды.— Обладатель голоса выступил из тумана. То был величественный золотистый лев. — На вашем языке мое имя Скимен.

— Я кот Баюн.

— Мне это известно, хотя ты как только себя ни называл в своем путешествии.

— Финист мне солгал? Зачем?

— Не солгал, а утаил. Что в данном случае еще хуже. Ты хоть знаешь, кто он такой?

— Отлично знаю, — обиделся Баюн. — Он родился еще до сами знаете чего. Он трон бы занял вместо скомороха Бориски, да его предали. Всех бояр-заговорщиков казнили, а он скрылся. Люди думали, умер. И жалели. Такой царь был бы!

— Слова русича, — сказал Скимен. Баюн не понял, хвалит он так или осуждает. — Человек Нави, родился при Нави, защищал Навь. Почему же сейчас он так ратует за Светлого Князя? Попробуй это понять, Баюн.

— Навь не закрыта для света, — возразил кот. — Бывали даже светлые навы. Им давалось это сложнее, чем людям, конечно.

— Неверный ответ.

— Но про Грозу — это правда?

— Да.

— И про помощь Князя? Он вмешается?

— Да, он вмешается.

— Тогда мне сейчас и незачем знать остальное, — сказал Баюн. — Я стану сомневаться. А этого делать нельзя. Я должен помочь спасти Тридевятое царство.

На том он и проснулся. Простившись с Финистом, а заодно и с Аликс, которую сердобольная кухарка оставила жить при кухне, Баюн отыскал Белогрива, и они поднялись на крылатый корабль. Финист смотрел за ними из окна. Выражение его лица было довольным — и совсем, совсем недобрым.

— Я тебя, можно сказать, приютил! — рявкнул Скимен, появляясь у него в горнице. — А ты вот чем мне платишь, навья твоя рожа?!

— Тебе Свет все мозги выполоскал, — мирно сказал Финист. — Не дрожи. Нам тебя трогать незачем.

— Да мне самому с вами собачиться незачем, а что толку? Мне еще одна война совсем некстати.

— Ее не будет, если мы победим. А если не победим, Вий и тобой закусит, уж ты не сомневайся.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 6.2.2012, 17:05

Глава четвертая

В тексте использованы строки из песни Butterfly Temple — «Песнь вольных ветров».

Крылатый корабль, тихо поскрипывая, плыл среди облаков. Баюн завидовал аламаннцам. Постоили ведь, и не падает у них, и, небось, не утекло пол-казны на корабль на этот...

Русичей на корабле почти не было — только один, и тот, как назло, нава. Поначалу Баюн его сторонился, но скука взяла свое. Они познакомились. Наву звали Зирф. Он, как оказалось, ходил на Кощеевы сборища, но самого Кощея ненавидел.

— Тогда зачем тебе оно, Зирф? — спрашивал Баюн.

Нава усмехнулся.

— Ты знаешь, откуда берутся бабочки?

— Конечно, знаю. Я ведь кот ученый, а не дворовый. Из гусениц.

— А как гусеница становится бабочкой?

— Заворачивается в паутинку и спит.

— Не спит она там, она там умирает. Разваливается в кашку. И в этой кашке рождается маленькая бабочка, которая съедает остатки бывшей гусеницы, чтобы вырасти. Гусеницы в бабочке нет, она сама по себе. Если гусеница не умрет, то бабочке не родиться. А если гусенице просто приклеить крылья, то это не бабочка. Пояснять?

— Не надо, — сказал Баюн, — я понял. И как к вам на эти сборища попадают?

— Да просто. Берешь и приходишь. Если Кощей тобой заинтересуется, возьмет к себе в так называемую особую дружину.

— Это что за дружина такая?

— Мне откуда знать? Меня туда не брали.

Больше Зирф ничем не был полезен. Баюн пытался осторожно расспросить его о Багровых Летах, но нава грубо сказал, что это не кошачьего ума дело.

— А про Скимена что-нибудь знаешь? — спросил в другой раз кот.

Зирф задумался, затем прочитал:

— Пусть Скимен-зверь содрогнется,
Вновь чуя рожденье того,
Кто станет вершить волю предков
На злую погибель его.

— Это пророчество?

— Это песня, — ответил нава. — Могу ее спеть, но тебе не понравится. А кто такой этот Скимен, там не говорится.

Крылатые корабли не причаливают в Тридевятом — негде пока — но капитан, получивший мзду от Финиста, над Лукоморьем опустил корабль как можно ниже, чтобы Баюн и Белогрив сошли. Могли в лесах, но кот хотел проведать Ивана — вдруг тот вернулся домой. Однако на месте его терема было давно остывшее пепелище, из которого торчал обугленный остов печи.

У Ягжаль были гости. Кроме привычного уже Серого Волка, в избушке сидел никто иной, как воевода Черномор. И он был весьма зол.

— Знаешь, чего Горох удумал? — бушевал он. — Каждому из моих богатырей по золотому дать и по полной чарке браги, если они будут для птиц Гамаюн его славословить! Купить нас решил!

С появлением Баюна, впрочем, его беды были надолго оставлены без внимания. Нужно было накормить и напоить кота, потом коня, а потом, не давая разомлевшему Баюну уснуть, долго расспрашивать его — не только о том, что сказали Иван с Финистом, но и обо всем, что произошло в пути.

— Эльфы в Залесье... — задумчиво протянула Ягжаль. — Плохо. Ой плохо. Под боком у нас враг примостился. — Она покатала в руках ключи. — И что ими открывать?

— Я же говорю, — ответил кот, — Кощей Бессмертный знает.

— Час от часу не легче. В Кощеево логово лезть! — скривился Серый Волк. — Ну да где наша не пропадала!

Черномор присоединился к Волку и Баюну: на Кощея воеводе было плевать, а вот Гороха он ненавидел люто. Они договорились вместе пойти на ближайшее сборище — благо Кощей их стал устраивать часто.

— Как думаете, други, он с Хеллион Климмакс лично балакает? — спрашивал Волк. — А то я не вытерплю, ежели ее вблизи увижу — глотку сразу перегрызу. У меня на нее зуб еще с тех пор, как она рыцаря Милоша замучила.

Сборище оказалось неинтересным. Нужно было стоять, орать и ждать, пока нечисть и нежить не произнесет свои речи до конца. Кота и волка Кощей вниманием не удостоил, а вот Черномор его заинтересовал. Царских воевод среди его сторонников было мало. С предложением войти в ближнюю дружину Черномор, как и условились, согласился.

— Ох и мутят они там! — рассказывал старый воевода. — Для них Тридевятого и не существует уже вовсе. Хотят его на княжества раздробить, как в древние времена было. А себя — князьями, конечно. Кощея — в Лукоморье. Ведьму Хеллион, врать не буду, не видел. Зато прочие заморские к ним часто заезжают. Да и не одни заморские. Моргана у них была, с Авалона которая — ну и страшилище, померзее Климмакс будет. Откуда только берутся все эти кикиморы?

— А темницу Грозы не видел? — спрашивал Баюн. Ключи он всегда носил с собой.

— Нет, не видел. И не слышал даже пока что.

Долго ли, коротко ли, а время шло. Микки Маус кружил вокруг Аграбы, как бродячий пес вокруг жаркого: даже с Бармаглотом на джинна лезть страшновато. Зато «восставший народ» опять «смел тиранию» в маленьком басурманском царстве, где волею злого рока жили и русичи. Кое-кто из них не вернулся домой. Горох смолчал.

— Соловей-Разбойник за Кощея выступает, — рассказывал Черномор. — Обещает Гороха засвистеть до смерти, если тот Бессмертного хоть пальцем тронет. А сам Кощей к ушкуйникам подлизывается.

— Они же соловейских ненавидят! — ахнул Баюн.

— Вот то-то и оно! Смекаете, други, что начнется, когда первую юшку пустят? Орда Кощеева друг в друга вцепится.

— Так это же хорошо, — сказал Серый Волк. — Пусть одни других и сожрут.

— Так ведь мы-то посередке них как раз окажемся, — ответил Черномор. — Я нет-нет да и думаю — а может, не то мы делаем? Может, гороховцы правы? Сучий потрох наш царь, конечно, зато хоть при нем братоубийства нет...

Баюн тоже начал об этом задумываться, и слова Скимена не шли из головы. Но вскоре случилось то, что заставило его вспыхнуть к Гороху настоящей ненавистью.

Жаден был царь чрезвычайно и всюду искал, где бы ему найти себе выгоду. В один прекрасный день, проводив заморских купцов с подарками, он задумался: а почему это так подобает — раздаривать соболей? Жалко ведь драгоценных мехов, да и поубавлялось соболя в лесах в последнее время. Так себе ничего не останется. Тогда и пришло Гороху в голову: пусть наловят кошек — вон их сколько бегает, — а шкурки его мастер так перекроит, что не отличишь. Черная — соболь, белая — горностай.

Баюну несказанно повезло жить у Ягжаль. Да если бы он и сам захотел в Лукоморье, она бы его не пустила. Но бедный кот плакал, бессильно смотря по яблочку, как люди гоняются за безответными тварями. Чтобы долго не ждать, Горох пообещал горожанам за каждую шкурку полную чару водки (сильно разбавленную, разумеется). За считанные дни в Лукоморье и вокруг него погибли целые кошачьи семейства. Баюн лишился всех близких друзей. Один запойный пьяница украл у соседа домашнего котофея, а другой — снес котенка, которого сам пригрел в погребе.

Баюн едва не сошел с ума: вопил на весь лес, пугая белок, порвал скатерть-самобранку и два рушника. А когда все кончилось, и послы да купцы стали уезжать с поддельными шкурками, ярый гнев зажегся в кошачьей душе. И не пугало больше братоубийство: напротив, жажда мести проснулась в Баюне. Хотел он увидеть, как люди-палачи уже друг друга освежуют. Грело душу представлять Гороха на колу. И стали ему являться одни и те же сны: как спускается Гроза с черного неба, обнимает Баюна пушистыми крыльями, и становится так легко, что сама смерть уже не страшит.

После зверств Гороха Кощей заприметил Баюна. Он назвал его «невинной жертвой кровавого режима» (и откуда таких слов набрался? у заморских небось) и пригласил в ближнюю дружину. Особенно Кощею понравилось то, что кот был ученым. А то побеседовать не с кем, вздыхал Бессмертный — даже люди по большему счету грамоту не разумеют и ничего не знают, чего уж говорить про бестолковую нечисть.

Говорить Кощей любил, и в основном про то, какой он сам мудрый да хитрый. Секретов у него не было. Он и представить не мог, что кто-то осмелится ему помешать. Про Грозу Баюн все равно не решался спрашивать, но начать где-то надо было, раз уж Черномор ничего не выведал. И он начал издалека.

— Вот Горох приказывает говорить: все знают кто, все знают что. До этого Дадон так приказывал. А почему? — спросил однажды кот.

— Ну, — ухмыльнулся Кощей, — может, для гороховцев это и тайна за семью печатьями, а для меня нет. Чтобы демонов не поминать.

— Каких демонов?

— Существа такие есть, демоны. Правили нами в Багровые Лета.

— А разве нами не Навь правила?

— Ну ты и непонятливый, кот, а еще ученый. Тридевятым правили темные цари. А царями правила Навь. А Навью правили демоны. Ясно теперь?

А демонами правил Вий, подумал Баюн. Или Вий и есть демон? Но почему же их несколько? Тут его осенило: Гроза! Значит, союзники Вий с Грозою? Хотя нет, Иван же говорил: бунтовала Навь. А Гроза как раз бунтами заведует. Были союзники, стали соперники... После этого, видимо, Вий ее и заковал. Тогда Кощей сам Грозе враг, и выведать у него, где она — дело праведное. Ай как все хорошо сошлось!

— И какие они были, демоны? — небрежно спросил Баюн. — Крыльев не было у них?

Кощей пожал плечами.

— У наших-то? Черт их знает. Если б я демона своими глазами видел, я бы блаженным со страху стал.

Оно и понятно, подумал Баюн — узри ты, кому служишь, уже в церкви бы поклоны отбивал денно и нощно.

— Хотя они облик, говорят, умеют менять, — продолжал Кощей, — ну, на то они и демоны, верно? — Он подмигнул Баюну.

— А что сейчас с ними стало?

— Тебе зачем знать? — насторожился Кощей.

— Да так, незачем, — быстро ответил Баюн. — Просто спросил.

Не простачок Бессмертный, хорошо тайну охраняет. Куда там Черномору, если и Баюну не подлизаться. Кот начал терять надежду, а сны его тем временем становились все ярче. Лилась в них кровь, рушились терема, и появлялись совсем уж невозможные образы. Избранный Грозой, он бежал во главе целого кошачьего моря. Тут были и черные, и белые, и рыжие, и полосатые. Они врывались в царские палаты, набрасывались на Гороха, и царь навсегда тонул в этом море. А потом и Кощея с его присными постигала такая же участь. Гроза оборачивала Баюна крыльями, будто покрывалом, и шептала ему: выпусти, выпусти...

— Но я не знаю, как! — кричал ей Баюн.

Знаешь, отвечала ему Гроза. Ты просто не там ищешь.

И осенью Баюн сам это понял.

Горох почуял, что Кощей Бессмертный — уже не безобидный скоморох, а серьезный противник. Сборища Кощея были преданы анафеме. На это Заморье и Соловей-Разбойник ответили каждый по-своему: Заморье отправило посла с возмущениями, а Соловей пожег село Малые Ямины. Соловей тоже был предан анафеме. За его голову назначили цену. Королевство Авалон объявило его героическим мучеником и предложило помощь.

— Время настало! — сказал Кощей. — Собирайтесь, мы все пройдем прямо перед царским теремом. Пусть знают, что нас не сломить!

Ближней дружине он тайно сказал вооружаться. Идти — только в задних рядах. Оружие не показывать. На передние ряды Кощей поставил девиц, всех зверей и простой народ. Как он объяснил, шествие должно быть мирным. Горох и так в панике, с ним надо мягко.

— И ведь верят! — покачал головой Баюн. — Я в первых рядах не пойду и тебя, Волк, не пущу.

— Может, хватит уже ходить? — скривился Черномор. — И так под чужую дуду пляшем.

— Нет, — сказал Баюн, — в этот раз надо. Нутром чувствую.

По утрам уже подмораживало, но тот день выдался погожим. Пестрой рекой текло шествие по улицам Лукоморья. Кощей скакал рядом на буланом коне. Среди задних рядов шли Серый Волк, Черномор со своими богатырями и Баюн с ключами в мешочке.

Не там ищешь, не там ищешь... Вот и Скимен так же говорил. Где же искать? Опять вспомнился кусочек из той навьей песни — окончание, начала Баюн не помнил:

...Ну а мы слышим музыку буйных ветров
И уходим навстречу зарницам грозы.

Почудилось, что от этих слов потемнело небо. Крылья коснулись Баюновой шерсти. Оковы Грозы. Но как можно заковать Грозу? Почему ключи — это шарики?

Догадка пронзила Баюна, когда впереди уже близился царский терем. Он понял все разом, будто молния прошла сквозь его тело, и остановился, как вкопанный. Серый Волк налетел на него:

— Ты чего это?

— Я понял! — Баюн продолжил идти, чтобы Кощей ничего не заметил. — Серый, сними у меня мешочек с шеи!

Волк наклонился и сдернул мешочек зубами.

— Там ключи. Один дай мне, другой Черномору, третий возьми сам. Их надо проглотить.

— Что? — удивился Волк. — Зачем их есть?

— Затем, что они так работают! Быстрее, терем уже близко!

Волк повиновался.

— Я долго не понимал, хотя все эти сны видел, — продолжал Баюн, проглотив шарик. На вкус тот был горьким. — Нет темницы и оков, потому что они все в нас! Гроза — это мы! Мы, разрушая, творим Грозу, а не она заставляет нас. Это себя мы должны освободить.

— Недобрая эта свобода, — сказал Черномор.

— Знаю, — ответил кот. Пути назад не было. — Но я верю Ивану и Финисту. Мы пойдем до конца.

В передних рядах началось какое-то замешательство. Шествие встало. Над толпой пронесся женский визг.

— Проклятый тиран! — заорал Кощей.

В сторону терема свистнули стрелы. Задние и средние ряды по отмашке Кощея снова двинулись вперед, не давая передним бежать. Раздались крики — человеческие и животные: жалобные, мучительные. В середине шествия уже была давка, уже началась драка. Кощей снова отмахнул, ближняя дружина остановилась и достала луки. Открылись ворота терема, выпуская стрельцов с бердышами и пищалями.

— На колья! — кричал Кощей. — На колья их, как я вас учил!

Баюну ударило в голову, и он как будто опьянел. Стерлась разница между кощеевыми и гороховскими: обе стороны для него предстали злобными чудищами, между которыми гибли невинные.

— Черномор! Хватай змееныша! — вскричал кот. Он и сам не подозревал, что может так кричать. — Русичи! Наших бьют! Волк, созывай улицы!

Волк присел и завыл так, что многим заложило уши. А Баюн тем временем уже бежал звонить в набат.

Увидев Черномора, Кощей развернул буланого и бросился наутек. Воевода погнался за ним, но один из ближних дружинников отбросил капюшон и оказался Соловьем-Разбойником.

— Куда это ты, яхонтовый? — осклабился он. — Эй, братья, тут дядька Черномор! Повеселимся сегодня!

Еще несколько фальшивых дружинников откинули капюшоны и вступили в бой с богатырями. Над Лукоморьем разнесся звон набата. К терему уже бежали горожане, понявшие только то, что царь начал убивать. Столицу захлестнула кровавая свалка.

Надо опередить Кощея, проносилось в голове Баюна, пока он мчался во главе армии котов и кошек. Нельзя дать его сброду захватить терем... Что? Какой армии?

Так и сеть — все кошачье племя Лукоморья, уцелевшее после гороховской расправы, бежало вслед за ним, как во сне. Баюн не помнил, как и когда умудрился их собрать. Его разум словно погружался то и дело в небытие и выныривал оттуда. Кот издал клич, и ему ответили грозным мявом. Гроза летела над ними, как огромный ворон, и пела боевую песнь, которую слышал только Баюн.

На углу Кривой улицы кот увидел буланого и черную фигуру на нем.

— Бей его! — закричал Баюн. Хвостатая армия бросилась наперерез Кощею. Больше кот ничего не увидел, потому что удар швырнул Баюна в стену, и свет погас.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 7.2.2012, 17:26

Глава пятая

«Теряют ли кошки сознание?», почему-то было его первой мыслью. «Волшебные — да, это уже понятно. А обычные?»

— Очухался! — прогудел над Баюном голос. — Ну, сам напросился.

— Жалостливый ты, Горыня, — сказал другой голос. — Какой прок, чтобы он в отключке помер? Весь его род мучить надо медленно, с оттяжечкою...

— Да за что? — удивился первый.

— Как за что? Ты забыл уже, что стряслось? Кошки вообще нам первейшие враги, сам Кощей сказал. Так его в Авалоне учили.

— В королевствах все не как у людей. Кошка тварь мелкая, я их и не замечаю.

— Вот то-то Дубыня тоже не замечал!

— Ну и что? — простодушно сказал Горыня. — Это ж его разделали, а не меня.

Баюн открыл глаза. Он был в лесу, и уже давно опустилась ночь. Над ним стояли двое великанов с палицами. Поотдаль горел костер. Кот встал, что-то звякнуло, и он понял, что шею охватывает цепь, а другой конец ее привязан к могучему дубу.

— Сиди, сиди, — сказал второй великан. — Можешь нам сказку пока рассказать, или там песенку спеть. Ну, чтобы хоть запомнился! — Он гулко хохотнул.

— Где Кощей? — прохрипел кот. Все тело ломило.

— Ускакал, — ответил великан. — Тебя постановил казнить за измену и за смерть нашего брата Дубыни.

— К-какого Дубыни?

Великаны переглянулись и заржали, как лошади.

Оказалось, они прикрывали Кощею отход. Дубыня отшвырнул Баюна, и кошачья армия бросилась не на Кощея, а на великана. Его братья, Усыня с Горыней, отбить Дубыню живым не сумели, но много котов убили и еще больше покалечили. Остальные бросились наутек, а Кощей к тому времени уже выбрался из Лукоморья живым и невредимым.

— Царем себя Соловей объявил, — сказал Усыня. — Царь он поганый, ну да это не беда. Мы с ушкуйниками уже сговорились — как соловейские всех несогласных перевешают, мы их самих на колья насадим.

— А Горох? А Черномор?

— Гороха казнить не успели как следует, жалко. Он из терема бросился сдуру через главные ворота, там его насмерть и затоптали. Богатыри черноморовские почти все подохли — тел двадцать, что ли, валялось. А самому Черномору Соловей руку покалечил да глаз вынул — так тот и утек. Ну да недолго ему бегать.

«Все кончено», подумал Баюн и залился слезами. «Это я виноват. Я всех погубил. Будь ты проклят, Финист! Почему я не послушал Скимена? Навь ты и навью остался!»

— Мы сейчас маслице подогреем, — продолжал Усыня. — Это быстро, дрова хорошие. Или ты молоко любишь больше? Ты же кот?

— В молоке только баалы пустынные делают, — заспорил Горыня.

— Ну и что? Тебе-то кто запрещает?

— Может, вертел все-таки?

— Да ну, возиться с ним! А так и шкура сама слезет.

Усыня направился к костру, а Горыня остался с Баюном.

— Слушай, — вкрадчиво сказал кот, — чего это ты ему позволяешь собой помыкать?

— Ну, позволяю, — ответил Горыня. — Так он ведь брат мой. Как иначе-то?

— Я же тебе не враг, — понизил голос Баюн. — И Дубыню я не убивал.

— Знаю. Да не кипешись ты, все быстро кончится. Масло лучше воды. Жарче. Я ж тебе тоже зла не желаю. Ты с Кощеем ходил, а не с Горохом.

— Так может ты меня отпустишь, Горыня? Я ведь просто кот. Какой от меня вред?

Горыня задумался.

— Нет, — сказал он. — Извини, брат. У меня с утра маковой росинки во рту не было.

Масло закипело быстро. С Баюна сняли цепь. Кот рванулся изо всех сил, но в могучих руках Усыни не получилось даже шевельнуться.

— Ишь, — оскалил зубы великан, — разбежался!

Увидев бурлящий и шкворчащий котел, почувствовав жар, Баюн в ужасе закричал. Он снова забился, но великан держал его крепко.

— Дубыне привет! — было его последним напутствием. После этого мир превратился в одну чудовищную, невообразимую боль. Первые несколько мгновений в ушах Баюна звенели его собственные истошные вопли, а потом у него не стало ни ушей, ни рта. Он был комом агонизирующего мяса, затам исчезло и это.

Боль ушла. Баюн плавал в белом прохладном свете, отрешенно и даже с любопытством глядя, как далеко внизу два великана сливают масло, ставшее грязно-серым, а потом с аппетитом что-то поедают. Он позволил свету унести себя, и вскоре земля исчезла. Полупрозрачный Баюн плыл вверх, и в то же время ему казалось, что он на что-то опускается. Тут перед ним появился зеленый луг, и призрачные лапы кота утонули в сочной траве.

Луг был полон диковинных цветов. Журчал белый ручей, в котором вместо воды текли чистые сливки. Понюхав цветы, Баюн с удивлением понял, что они пахнут как свежайшая рыба или парное мясо, а на вкус от них и вовсе неотличимы.

— Баюн! Друже!

К нему бежал Серый Волк — тоже полупрозрачный и почти такой же, как был в жизни. Только на лбу появилась красная точка, да за спиной теперь росли крылья, как у Симаргла.

— Волк! Неужели ты тоже умер?

— Да, разорвала меня нечисть. Но бился я храбро и многих уложил.

Баюн опять заплакал.

— Прости меня, Волк! Я не должен был верить Финисту. Я предал вас всех, я предал Тридевятое!

— Нет, — сказал Серый, — не предал. Не кори себя. Они и так бы устроили то, что устроили. А мы их славно потрепали. Народ теперь уже никогда Кощею не поверит, а уж Соловья и подавно долго терпеть не станут.

— Да что толку, — вздохнул Баюн. — Было у нас одно зло, а стало их два. Где же Светлый Князь, про помощь которого Финист мне уши заливал?

— А вот Светлый Князь, — сказал Волк, — тебя как раз хочет видеть. Пошли.

Сколько Баюн слышал про небесный град Ирий, но и вообразить не мог, что там настолько красиво. Его глазам предстали тенистые рощи и цветущие сады, белоснежные ажурные мосты через теплые реки, башни из разноцветного мрамора, залитые солнцем побережья, заснеженные горы, терема, висящие в воздухе. У людей здесь во лбу был цветок или звезда, а многие звери щеголяли крыльями.

— А где боги Прави? — спросил Баюн.

— Боги выше. Еще выше терем Светлого Князя. Еще выше ангельские чертоги, а потом Небесный Престол. Нам подниматься нельзя. Князь сам спустится.

Они встретились со Светлым Князем в просторных, богато убранных палатах. Истинный облик Князя, как и любого высшего небожителя, могли видеть лишь боги и ангелы. Для Серого он предстал Белым Волком — царем всех волков. Для Баюна — русобородым человеком, одетым просто, но с алмазным венцом в волосах.

— Спасибо, Серый Волк, — кивнул Князь. — Можешь идти.

Они остались с Баюном наедине. Кот молчал, не зная, с чего начать. Не возмущаться же, что Князь не спас их. Это Финист в гордыне своей хотел угрожать Прави. Вот теперь Финист живет не тужит, подлая тварь, а отдувается за него наивный кот. Какой же он, Баюн, ученый после этого? Неуч!

— Даже Финиста я не виню, — сказал Светлый Князь. — Навий он человек, таким уж вырос, не зря огненная птица рарог у него на знамени. А тебя, Баюн, и подавно. Ты хотел справедливости, а не зла.

— И выпустил демона, — шмыгнул носом Баюн.

Князь улыбнулся.

— Гроза не демон. Ты все неправильно понял, потому что Финист от тебя скрыл самое главное. Он боялся, что если ты узнаешь правду, то не поможешь ему.

— Уж лучше бы не помог! Финист наплел мне, что вы, Княже, спасете Тридевятое царство, если Гроза будет на свободе!

— И это чистая правда, — сказал Князь. — Да, я должен сейчас защитить Тридевятое, иначе оно погибнет, а вместе с ним погибнет Ирий. Но силы Прави, так уж создал нас Господь, не могут вступать в бой на земле. Мы сражаемся только с Навью — и с тем, кого ты зовешь Вием, в его собственных мирах. Иначе мы не были бы Светом.

— Значит, все потеряно? — безнадежно спросил Баюн.

— Нет. Я не хотел идти на этот шаг. Потому я так долго ждал, потому не вступался. Но теперь вы выпустили Грозу — а она самая страшная из детей Вия.

— Вы же говорите, Гроза не демон?

— Истинно так. Одного демона ты уже видел, пусть и в наименее пугающем его облике. Это Скимен.

Баюн так и сел.

— Скимен?! Но он... он...

— Да, в аламаннском льве много света, — сказал Князь. — Небесные силы этой земли приложили большие усилия, чтобы не дать его сердцу ожесточиться. Слово «демон» — искаженное эллинское «daemon», что означает «хранитель». Демоны — это хранители государств, создаваемые по воле Света. Они защищают свои страны от враждебных демонов и таких существ, как Гроза, крепят военную мощь и единство народа, завоевывают новые земли руками подчиненных им царей. Демон суть меч Нави в руках Прави. Но разумный, хищный, злобный и очень строптивый меч.

На лицо Князя легла тень.

— Смерть демона русичей! Вот что люди Гороха пытались укрыть за словами «вы знаете что». Демон Заморья и демон Авалона, ведомые Вием, растерзали его на куски. Они хотели подбить на это и Скимена — стравить в очередной раз Аламаннское королевство с Тридевятым царством, — но тот отказался выступить на стороне зла. А я не препятствовал им. Я даже радовался. Слишком темным и жестоким был Ящер, слишком часто он бился со мной...

— Ящер?

— Это одно из его имен.

— Я знаю храмы Ящера, — сказал Баюн. — Некоторые люди верят, что Ящер, Великий Полоз, Змеиный Царь держит мир у себя на спине. А еще Ящер покровитель витязей и властитель подземного царства. Это он?

— Да, это он, это все его имена. Теперь ты сам можешь увидеть, откуда взялись все эти легенды. Волх их поощрял — даже искаженные, они ему льстили.

— Волх? — Баюн вспомнил, что уже слышал это имя. — Волх Всеславич?

Светлый Князь печально усмехнулся:

— Да, таково имя, которое я дал ему при рождении. Меня в Ирии зовут Всеслав. Волх — сын мой и Матери Сырой-Земли. План Финиста был таков: использовать Кощея, чтобы выпустить Грозу, и тогда я точно буду вынужден вернуть русичам Волха. Финист хочет не просто хорошо жить — ему и у Скимена в гостях живется неплохо. Нет, Ясный Сокол жаждет могущества Нави, жаждет вновь склоняться перед демоном и воевать во имя его. Он так устроен, что не может не служить.

— Как же можно вернуть Волха, Княже Всеслав, если он умер?

— Единовременно у государства может быть только один демон. Поэтому вся демоническая династия носит одно и то же имя. Последний Волх Багровых Лет погиб, но уцелел его потомок. Финист узнал об этом из пророчеств тех времен, я же просто его чувствую. Но этот юный Волх бежал, спасаясь от Вия, и где он сейчас, я не знаю.

Баюн потряс головой, словно пытаясь уложить в ней услышанное.

— Это точно все? — попробовал съязвить он. — Я больше ничего не узнаю такого, от чего у меня лапы отнимутся?

— Только одно. Грозу все-таки выпустил ты, пускай и с искренними намерениями. Поэтому поиск Волха я поручаю тоже тебе. Таково будет твое искупление. Я считаю, что оно вполне заслуженное и даже мягкое. Перун и Стрибог просили бросить тебя в чистилища, а прочие ратовали за несколько унизительных и мучительных перерождений подряд.

— Мягкое?! Как я это сделаю? Я всего лишь кот, да к тому же мертвый!

— Смерть суть преходяща, — сказал Князь Всеслав. — Люди боятся ее, а ведь это все равно, что снять одежду. Новую одежду я тебе дам, и ты уже будешь больше, чем кот.

Время в Ирии текло не так, как на земле, поэтому Светлый Князь позволил Баюну сначала отдохнуть. Кот блаженствовал день, или два, или несколько дней, а может быть, только пару часов — ведь в Ирии не было ночей, а спать ему не хотелось. Он объелся сливками и волшебными цветами, дивился на великолепие природы, заходил в башни и терема, где его радушно встречали, летал и даже плавал. Если кровавая свобода Грозы была «недоброй свободой», то здесь царила свобода светлая. Баюну не хотелось покидать Ирий, но он был должен. И к тому же, он беспокоился за оставленных в Тридевятом друзей.

— Я доверяю тебе, — предупредил его Князь Всеслав. — Твое новое тело будет лучше прежнего, и ты сможешь справиться с бедами. Поэтому умирать второй раз тебе нельзя. По крайней мере, пока не выполнишь свое задание.

« А потом можно я сам себя убью?», чуть не спросил Баюн, но прикусил язык. Что это за язва нашла на него? Он никогда не ехидничал.

— Удачи, — напутствовал Светлый Князь, и Баюн враз отяжелел. Его воздушное тело будто налилось свинцом. Как камень, он провалился сквозь золотые облака Ирия и был весьма негостеприимно встречен землей смертного мира.

Первое, что Баюн заметил, встав и отряхнувшись — он стал выше. Раньше трава кое-где смыкалась над его головой, теперь же она доходила ему только до живота. Баюн тут же помчался к воде, чтобы взглянуть на свое отражение.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 8.2.2012, 16:25

Читаю с увлечением!

Павел, спасибо! Приятно знать, что тебя читают Я и сам с увлечением пишу — по полторы главы в день. Если бы мог, и на сон бы не прерывался, так меня прет это дело.

Ты на сон прерывайся! Твои сны тебя тоже прут. И нас.

Максим, а что делать, приходится. Да и на свежую голову вдохновения больше. Прямо откуда что берется

Глава шестая

Глазам Баюна предстала широкая морда с мохнатыми бакенбардами. Его уши украшали кисточки, тело было пятнистым, пушистым и крепким. Рысь. Он стал рысем.

Выбор Всеслава немного разочаровал Баюна, который надеялся на пардуса или панфиру, если не тигра. Но тут же он вспомнил, что, вообще-то, наказан, и привередничать нечего.

— Снова ты! — раздалось у него за спиной. На лужайке появился Скимен. Он был настолько же крупнее Баюна-рыся, насколько лев крупнее обычной кошки. — Медом вам здесь, что ли, намазано?

— Это не моя вина, — ответил Баюн и обо всем рассказал. Лев подергал хвостом.

— Не люблю я русичей, — честно признался он. — В Багровые Лета вы по моей стране прошлись — живого места не оставили. Волх в мой Муспельхейм заявлялся, как к себе домой. Я только потому в поход на него не пошел, что понял: Заморье нечто замыслило, еще меня оставят крайним. Но у Светлого Князя случайностей не бывает. Раз уж он тебя к нам забросил, отсюда ты и должен начать.

Только тут до Баюна дошло, что все это время они свободно говорили на аламаннском. Он подумал, какие еще языки ему известны — и понял, что знает их великое множество, если не все. Вот это дар! Ай да Всеслав!

— Я начну с Финиста, — сказал Баюн. — Если он еще не сбежал.

— Не сбежал. — Скимен прищурился, смотря куда-то вдаль. — Но лучше поторопиться. Я тебе тут не помощник. Заморские маги нашу редиску заколдовали, теперь от нее у людей кровавый понос. Пойду кое-чьи присоски пообрываю...

Лев начал таять в воздухе.

— Постой! — воскликнул Баюн, вспомнив, что лишился карты. — Где я? Куда мне идти?

— В Железном Лесу. Следуй на юг, все главные дороги приведут в столицу.

— Но у меня нет времени! Пожалуйста!

— Доннерветтер, — пробурчал Скимен и не очень-то нежно схватил Баюна зубами за шкирку. Он прыгнул, еще находясь среди леса, пролетел через жаркое рыжее поле под фиолетовым небом — Баюн краем глаза увидел, как облик льва на этот миг сменился чем-то ужасным и зажмурился, — а приземлился посреди городской площади. Люди Скимена не заметили, свободно проходя прямо сквозь его тело. Лев разжал зубы, и Баюн выпал на мостовую.

— Бис бальд, — донеслось до рыся, когда Скимен уже исчез.

— Спасибо, — ответил Баюн в пустоту и поспешил к дому Финиста. Его с порога встретила Аликс, заметно растолстевшая на кухаркиных щедротах.

— Гутен абенд, — настороженно приветствовала она. — А ты кто?

— Я Баюн, то есть Василий! Ты забыла?

— Базилий? — Глаза Аликс расширились. — Что случилось?

— Я спешу, Аликс! Где Финист?

— Герр Сокол уезжает, он велел не мешать. Постой, постой, куда ты?

Баюн оттолкнул кошечку, проскочил мимо вскрикнувшей кухарки и взлетел вверх по лестнице. Финист ходил в своей горнице, что-то разыскивая. Сундуки были открыты, вещи разбросаны по полу. Одет Ясный Сокол был весь в черное, а на груди у него переливалась вышитая золотыми и красными нитями птица рарог. Поверх уже приготовленных в дорогу узлов лежала сабля.

— Финист! — угрожающе рявкнул Баюн, вздыбив шерсть. Опальный воевода повернулся. В руке у него сверкнул кинжал.

— А, соловейские пожаловали? Или кощеевы?

— Ни те, ни другие! Но ты мне за все отплатишь!

— Я тебя не знаю и знать не желаю, — ответил Финист. — А если ты прыгнешь, то погибнешь сразу же, потому что кинжал отравлен. — Он начал медленно и мягко отходить вбок, поближе к сабле — на случай, если пришелец яда не боится.

— Ты меня убил! — крикнул Баюн. — И Волка, и богатырей Черномора, и сотни русичей убил! Ты нам эти шарики подсунул! Про демонов рассказать забыл! Про Грозу умолчал! А меня из-за тебя живьем сварили!

Финист от изумления выронил кинжал.

— Баюн?! — Он согнулся и начал хохотать. — Вот так дела!

Рысь прыгнул и сбил его с ног.

Он еще не привык к новому телу: Баюн, как прежде, бил когтями со всего размаха, но теперь его когти были длиннее, лапы — сильнее, и кровь из ран Финиста хлынула фонтаном. Воевода схватил Баюна за уши и рванул. Боль ослепила рыся, позволив Финисту резко поджать ногу и отбросить противника ударом сапога. Тут же на спину Баюну прыгнула Аликс, свирепо шипя и кусаясь, а следом подоспела кухарка и стала охаживать метлой по рысьей спине. Баюн заметался, не желая на них нападать. В горницу вбежал конюший Финиста с сетями в руках. Через пару минут рысь был спутан.

— Оставьте его, пускай чуть остынет, — велел Финист, замазывая раны чем-то липким и непонятно пахнущим. — Лошади готовы?

— Да, герр Сокол, — ответил конюший.

— Прекрасно. Я скоро спущусь. Запамятовал, куда «Аленушку» спрятал.

Слуга подхватил узлы и вышел. Финист надел перевязь с саблей.

— Что убили тебя — виноват, каюсь, — сказал он, зарывшись в очередной сундук. — Но сейчас ты, я смотрю, еще лучше прежнего. Встретил-таки Светлого Князя?

— Он меня на поиски Волха отправил. Этого же ты хотел, нава проклятый?

— Еще не нава, — отозвался Финист, — вот выслужусь — может быть, стану... Цель у нас с тобой, Баюн, одна сейчас, так что давай честный бой до мирных времен отложим. Раз уж ты Волха ищешь, то нам по пути. Я в Навье царство еду, свои полки на битву поднимать.

— Ты все знал!

— Знал, да. Но клянусь — у меня и в мыслях не было, что Светлый Князь искать Волха поручит тебе.

— А ключи? Откуда они у тебя?

Финист рассмеялся.

— Баюн, и ключи, и замки, и оковы Грозы — они все в нас. Гроза не приходит, она каждый раз рождается заново. Плоть ей творят людская ненависть и жажда крови. То, что я тебе дал — это пилюли из дурман-травы с мухоморами, чтобы вы не испугались и врагу задали жару.

— Но я видел Грозу! И во сне, и наяву!

— Ты ее искал, вот она тебя и выделила.

Финист достал наконец из сундука диковинного вида короткий мушкет, обвернул его тряпицей и повесил через плечо. Оружие из Багровых Лет, догадался Баюн.

— Ну что, — сказал Ясный Сокол, — распутываю я тебя? Когти больше не будешь распускать?

Баюн помотал головой.

— Ну и славно. Ты, кстати, колдовством владеть не стал?

— Да вроде бы нет.

— Жалко.

Лошадей было две. Баюну досталась та, что была навьючена поклажей. Она захрапела и запрядала ушами, когда на спине у нее очутился рысь. Баюн осторожно покрутился, стараясь уцепиться получше.

— Я тебя все равно не простил, — сказал он Финисту. Тот странно посмотрел на него и ничего не ответил.

Путей в Навье царство, объяснил воевода по дороге, два — либо по земле в Тридевятое, либо сразу через Муспельхейм. Так бы он выбрал второй, ведь дорога опасна. Но сейчас в Муспельхейме жаркий бой: Скимен дерется с демоном Заморья.

— Королевства, — говорил Финист, — в основном или сами уже Вию служат, или боятся и пискнуть не смеют. Мало таких, чтобы противились. Аламаннцам со Скименом повезло. Он хоть и светлый — только демон Хидуша светлее, — но своих в обиду не дает.

Как странно, думал Баюн. Мы едем по мирной земле, где готовятся к Осеннему Пиру и не тужат, разве что редиска на время под запретом. А под этой землей, прямо там, где ступают лошади Финиста, идет сражение. И почти никто из аламаннцев не заметит его исхода. Да если даже и заметит, подумает совсем на другое.

— Но вообще демоны — темные?

— О да, — усмехнулся Финист. — Прежний Волх был сама тьма. А какие у него были планы, какие грандиозные замыслы! Вий даже избирал его для порабощения мира. Но Волх решил, что лучше поработит мир для себя, а не для Вия, чье владычество над собой он уже устал терпеть. Это его и погубило.

— А если его сын окажется светлым?

— Плевать, — ответил Ясный Сокол. — Истосковался я. Вон со Скименом же мы ладим. Но я — русич, а не аламаннец, и место мне в Нави, а не в Муспельхейме.

Баюн испугался поначалу, что они поедут через Залесье. Но Финист выбрал путь севернее.

— Имей в виду, — сказал воевода, когда устраивались на ночлег, — наш первый бой может быть уже на границе с Тридевятым. Гороха нет, но думаю, что соловейским я тоже не по вкусу. Спуститься в Навье царство я могу только по стволу Велесова Дуба в Лукоморье — точно так же, как в Муспельхейм попадают по стволу Иггдрасиля.

Зловещий крик прорезал ночную тишину, и над крышей постоялого двора что-то пролетело. Баюн, уже дремавший у очага, вскочил и зарычал. Он хотел зашипеть, но из горла его вырвался грозный, низкий звук, на который домашние кошки не способны. Над постоялым двором еще раз что-то пронеслось, потом еще и еще. В окно рысь увидел летящие на восток силуэты огромных птиц.

— Орлы Гваихира, — прошептал Финист. — Значит, Кощей уже добрался до своих покровителей.

Баюн уснул, уверенный, что ему привидятся кошмары, но едва ли не впервые за это время он спал без снов.

Через два дня — все же обычные лошади в подметки не годятся Белогриву — они вступили на землю Тридевятого царства. Финист сказал Баюну быть настороже, а сам держал руку на рукояти сабли и прислушивался к каждому шороху. Долгое время они никого не встречали, пока не наткнулись на побоище. Пять изрубленных разбойников остывали у обочины дороги. Кровь еще не успела засохнуть.

— Рано радоваться, — тихо сказал Финист Баюну. — Это, скорее всего, работа ушкуйников. И сами они, я думаю, неподалеку...

— А ну стоять! — гаркнули из зарослей. — Руки на виду!

— Нет! — крикнул Баюн, увидев, что Финист выхватывает саблю. — Я знаю этот голос!

На дорогу вышли девять человек, все в черных плащах с глубокими капюшонами, прятавших их в чаще леса и в ночной тьме. Их мечи Баюн узнал сразу, и сомнений у него не осталось.

— Черномор! Черномор, где ты? Это я, Баюн!

Крайний слева воин опустил меч и откинул капюшон. За эту осень Черномор словно постарел на десять лет. Уцелевший глаз был красным, налитым кровью. Оружие воевода держал в левой руке — на правой Соловей отрубил ему большой палец.

— Ты — Баюн? — удивленно спросил он. — Баюна Кощей казнил.

— Светлый Князь вернул меня. Черномор, это же я! Я давал тебе ключ в то утро, помнишь?

— Кот! Поверить не могу! — Старый воевода кивнул богатырям: свои. — Да ты теперь и не кот! А это кто с тобой?

— Я Финист — Ясный Сокол, — просто сказал тот. Богатыри разинули рты.

— Вот так встреча... — протянул Черномор и поскреб в затылке. — Воскресший из мертвых и живая былина... Пригласил бы вас в свои хоромы — да не стало их у меня. По лесам живем, по деревням ютимся. Соловей за меня, живого или мертвого, мешок золота назначил.

— А что Кощей? — спросил Баюн. — Возвращается, гадина?

— Не видно покамест. Какие-то заморцы начали шастать, вроде безобидные, но с хитрыми рожами. В Залесье зато целые полки стягиваются. Там же мягкое подбрюшье у нас теперь, открытая рана. Орлища эти здоровые полетели, высматривают, где что. Мы теперь днем от них хоронимся, все больше к вечеру выходим.

— О бабушке Яге что-нибудь слышно? Или об Иване-Царевиче?

— Про Ивана — молчок. Всякое бают. И что убили его еще до смуты. И что он где-то далеко на юге витязей собирает, чтобы со дня на день Лукоморье отбить. Иван же на престол первый наследник, законный, царская кровь. Народ в него верит. Ягжаль в степь ушла с богатырками. Тоже мерзость бьет разбойную да ушкуйную.

— А народ?

— Какой народ! Зайцы запуганные, по норам хоронятся. Ждут, пока мы придем и спасем их всех. Многие от страха к Соловью на службу подписываются. Он их дозором где-нибудь ставит, а к честным людям идет грабить да девок портить.

— В Багровые Лета не было бы ему такого раздолья, — мрачно произнес Финист. — Волх у людей в душах ярость бы разжег. Все бы в леса ушли с рогатинами.

— Нам тоже идти надо, — сказал Черномор. — Солнце не село еще, а мы на открытой дороге. Хотите — давайте с нами.

— Нет, — ответил Баюн, — прости, друже. Мы в Лукоморье торопимся.

— Тогда Бог в помощь. Свидимся.

Богатыри скрылись в чащобе, а всадники направились дальше. Уже смеркалось, когда Финист и Баюн подъехали к какому-то селу. Постоялого двора там не было, но путников пустил заночевать угрюмый молчаливый мужик, живший один. Баюн взглянул на лишние кровати, на неулыбчивое лицо хозяина, потом на Финиста. Воевода Нави только кивнул. Спали они мало и плохо, ушли еще затемно — словно горе, разразившееся в этом доме, превратилось в ощутимую душную пелену и не давало там находиться.

К полудню лошади приблизились к столице. Финист слез, вытащил из поклажи свою бронь и надел под кафтан. Потом взял дорожную сумку, положил туда деньги и грамоты, перекинул через плечо. Подтянул перевязь с саблей и снял тряпицу с «Аленушки». Остальной скарб он закрепил потуже, связал лошадей уздечками, гикнул, стегнул прутом — и те умчались.

— Далеко все-таки, — сказал Баюн. — Найдут дорогу?

— Мои — находят. Если даже разбойникам попадутся, так все ценное с собой у меня. Готовься, кот... рысь то есть. Располосуй их, как меня давеча. — Финист подмигнул, и они направились к воротам.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 9.2.2012, 16:40

Глава седьмая

Баюн не удивился, увидев, что над Лукоморьем новые флаги: сверху белые, снизу оранжевые, посередине — голубой кочет. Новый царь, видимо, хотел изобразить соловья, но не знал, как эта птица выглядит. Стража была берендейской и другого языка, похоже, не знала. Поэтому говорил с ними Баюн.

— Деньги давай, — потребовал стражник и наставил бердыш.

— У нас есть бумаги... — начал Баюн.

— Какие бумаги-шманаги! Я бумагу, что ли, есть буду? Деньги давай!

Откупиться удалось только четырьмя золотыми, и еще по золотому каждому стражнику «для детей». Получив деньги, стража потеряла к гостям всякий интерес. Финист и Баюн вступили на улицы города: Финист с любопытством, Баюн с ужасом.

Многие терема были сожжены. Прямо посреди улиц валялись мешки, набитые песком, и перевернутые столы и лавки. Деревянные мостовые были проломаны, каменные — разворочены. Заборы покрывала похабщина. Редкие прохожие жались к стенам и опускали глаза, зато повсюду бродили разбойники, лешие, кикиморы, залесские вервольфы и прочий лихой люд, вооруженные до зубов.

— Пока все идет спокойно, радует, — сказал Финист Баюну. — Ты помнишь, как отсюда попасть к Велесову Дубу? Я много лет уже не был в Тридевятом.

— Помню. — Баюн с трудом оторвался от безрадостных мыслей. Вид растерзанного Лукоморья ранил его и снова заставил вспомнить о своей в этом вине.

Велесов Дуб да статуя царя Огнеяра — вот были главные символы столицы и вообще всего Тридевятого. Когда свергли темных царей, выбирали, что поставить на флаг: дуб или статую. Выбрать не смогли и поставили медведя. А в статуе, ко всему прочему, было нечто грозное, чуть ли не навье, хотя Огнеяр безоговорочно почитался всеми, как великий князь и славный витязь.

Была только одна закавыка.

— Это обычный дуб, — сказал Баюн. — Как по его стволу спуститься в Навь?

— То наш, темный, секрет, — ответил Финист не без гордости. — Смотри и...

— Кого я вижу!

У подножия статуи стояла, уперев руки в боки, очень некрасивая и очень толстая женщина. Маленькие глазки смотрели подслеповато и зло. Баюн узнал ее: то была известная ведьма Василиса Ильинишна, свирепый враг Нави.

— Царевна-Лягушка, — назвал ее Финист старой кличкой. Василиса и вправду была похожа на жабу. — Ты нисколько не изменилась.

— Да и ты тоже, соколик ты наш помоешный! — визгливо заявила ведьма. — Что, Гороха укокошили, так ты страх и потерял? Поживиться думаешь, стервятник?

Финист улыбался. Василиса считала себя светлой, но вся Правь избегала ее, как чумы. В колдовстве она была не особо сильна, зато нравом отличалась премерзким и любила устраивать склоки. Об нее не хотелось даже пачкаться.

— Проваливай, пока цела, — сказал воевода беззлобно.

— Язык-то придержи! — ответила Царевна-Лягушка. — Укорочу! За мной теперь сила стоит!

Улыбка сползла с лица Финиста. На площади появились несколько крепких коренастых бородачей, вооруженных кирками. Впереди них шел толстенький безбородый человечек. Сапог он не носил, обладая зато очень волосатыми ступнями.

— Сам маршал Phoenix, — сказал заморец, почти не коверкая слова. — Мы поймали крупную рыбу, ребята!

— Никого вы пока что не поймали, — ответил Финист. Он положил ладонь на приклад мушкета.

Баюн родился и вырос котом, а кошки не дерутся стенка на стенку. Но ему было известно, что если против тебя трое и больше — всегда бей по вожаку. Потом, правда, полагалось бежать, да и проверить этот совет Баюну было негде. Однако времени на раздумья не оставалось. Рысь прыгнул на мохноногого человечка, и они покатились по мостовой.

Бородачи схватились за кирки, но их встретила «Аленушка». Оружие оглушительно рявкнуло, и первый противник упал с развороченной головой. Второй выстрел грохнул почти сразу же. Навьему мушкету не требовалось сыпать порох — только рывком встряхивать между выстрелами. Финист пятился к дубу, стреляя, пока мохноногий пытался достать Баюна коротким светящимся мечом. Рысь перехватил его руку зубами и сжал челюсти с такой силой, что достал до самой кости. Меч выпал, обжигая шерсть Баюна и волосы человечка. Тот, даже безоружный, бил Баюна по носу и норовил ткнуть в глаза, пока не обмяк с разорванным горлом. Не теряя времени, рысь поспешил на помощь Финисту.

«Аленушка» тем временем уже смолкла, иссякнув, и с последними двумя бородачами, один из которых был ранен, Финист бился саблей. Раненый едва не размозжил Баюну голову киркой, но тот поднырнул и прыгнул врагу на грудь, глубоко запуская когти. Твердый, как камень, кулак обрушился Баюну на морду. Рысь увидел звезды средь бела дня. Однако воспользоваться этим бородач уже не смог: силы его иссякали, и Баюн его добил.

Все еще оглушенный, рысь подошел к Финисту. Тот вытер саблю и вложил в ножны. Правая нога Ясна Сокола была распорота сбоку, кровь стекала в сапог.

— Ничего,— хрипло сказал воевода. — Сейчас прибудем в Цитадель, там нас с тобой подштопают.

«Я убил двоих», подумал рысь. «Сам. А до этого я ни разу не отнимал жизнь никого крупнее птички». Однако эта мысль грела мало. В настоящем, а не сказочном, бою увечья получают все, и глядя на рану Финиста, Баюн понимал, что со своей шишкой еще дешево отделался. Он оглянулся — Василисы нигде не было.

— За подмогой побежала, — угадал его мысли воевода. — Не успеет.

Он нагнулся, взял Баюна за шерсть на загривке, а свободную руку вытянул вперед и что-то пробормотал. На пальце Финиста сверкнуло кольцо с аметистом. Мир вокруг окутался дымкой и поплыл. Стало темно. Солнце превратилось в тускло-красную монетку, а земля — в серую пыль. Все Лукоморье посерело, лишилось красок. Промозглый холод заставил дрожать даже пушистого Баюна.

Велесов Дуб перед ними словно поднялся вверх. Между его корнями появился черным провал, куда уходили каменные ступени. Финист похромал туда, и Баюн поспешил за ним.

Проход освещало красноватое сияние, шедшее неизвестно откуда. Чем ниже они спускались, тем теплее становилось. В сапоге Финиста хлюпало. Наконец воевода и рысь вышли в огромный зал. Баюн сперва подумал, что они прибыли к великанам: потолок был так высоко, что свет до него не доставал, а каждую колонну могли обхватить не меньше десяти человек. К одной из этих колонн Финист и привалился, тяжело дыша. Баюн увидел, что к ним спешат навы с пиками наперевес. На остриях пик дрожали и потрескивали белые искры. Однако, разглядев Ясна Сокола, навы переменились в лицах — или в мордах, — опустили оружие и поклонились.

— Хватит кривляться, идиоты, — прохрипел воевода. — Помогите мне.

Стражи беспрекословно дали Финисту на них опереться и повели к выходу. На Баюна никто даже не взглянул.

Им поспешно подали сани, которых влекли два ящера с лосей величиной. Вместо полозьев было что-то светящееся и слабо гудящее. Без тряски, плавно, точно на ровном льду, эти сани полетели по улицам, в которых Баюн с замиранием сердца узнал Лукоморье. Да, оно было совсем иным: терема — высоченные, гладкие, блестящие, как бруски литого железа, земля — ровная, тоже гладкая и везде темно-серая. Все исполинское, безликое, ни тебе коньков, ни наличников, ни росписей, никакой выдумки. Нет дерева — только сталь, да стекло, да какая-то вороненая броня. Но вот же она Кривая улица, вот Серебряный поворот, от него отходит Ткаческий переулок: уж чего-чего, а улицы Лукоморья, рисунок их, Баюн всегда узнает, ведь он вырос в столице, это потом уже стал жить у Яги. Вот площадь, тоже огромная, и вместо статуи Огнеяра — нава на чудовище. А вместо царского терема черно-красная пирамида ступенями, уходящая в самые облака.

— Дорогу! Дорогу маршалу! Расступись!

Финиста, опять под руки, вывели из саней.

— В мои покои! — приказал он. — И воды мне! И лекаря! Ж-живо, уродцы!

Преобразился Ясный Сокол, даром что ранен. Сталь в глазах, сталь в голосе. Дома оказался. Здесь все привычно — каждый свое место знает, низшими помыкать, перед высшими склоняться.

Баюн толком убранство Цитадели рассмотреть не успел: зашли в тесный чуланчик, а тот стал подниматься вверх. Рысь уже устал дивиться и все чудеса полагал сами собой разумеющимися. Вот, думал он, откуда берутся все эти самокатные повозки да крылатые корабли. Говорят ведь, что Ящер якобы показал людям, как плавить железо и добывать самоцветы.

Финист навьи понятия о красоте не разделял, и свои покои в Цитадели обставил привычно, цветасто. Навы не понимали, ну да от них и не требовалось. Воевода лег на лавку, закусил зубами обшитую тканью деревяшку, и нава-лекарь занялся его раной. Баюн сказал, что получил по голове. Ему дали съесть какой-то безвкусный шарик.

— Проклятые гномы, — сказла Финист, когда его бедро зашили, а слуга принес браги. Навы питались черт знает чем, поэтому Ясный Сокол держал в Цитадели запасы из Тридевятого. — На всех «Аленушки» не хватило. Поскупился, дурак, патронов захватить. Ну да ладно, после живой воды должно быстро зарасти. Завтра я в войска, а ты — что хочешь делай. Можешь со мной, можешь по улицам бегать.

— Финист, — сказал Баюн, — где бы ты искал Волха?

— Я бы его не искал, — зевнул воевода, — а нашел дурня, который мне сам его отыщет.

На следующий день Баюн отправился вместе с Ясным Соколом, за неимением лучших идей. Войско пекельного царства состояло из нав, всяких ящеров да змеенышей, немногочисленных людей и огненных птиц рарог, которыми ведал сам Финист.

— Попляшет у нас Гваихир теперь, — сказал воевода. Самая большая птица уже была оседлана и внуздана.

— Здесь-то когда война начнется, как думаешь? — спросил Баюн.

— Она уже началась. Нападают чужие навы, отбиваемся. Вот когда демон Заморья лапы протянет — туго придется.

— А Гроза?

— А Гроза наверху пирует, здесь ей нечего делать.

Финисту выделили полсотни птиц рарог и вооруженных самострелами нав. Воевода долго собачился, чтобы дали побольше, но ему отказывали, несмотря на все почтение. Мол, и так мы почти беззащитны, кто нас от демонов прикроет?

— Тебя я, Баюн, оставляю, — сказал Финист. — Если мне память не изменяет, из тех, кто был к Волху близок, Садко-купец еще должен быть жив. Может, это тебе пригодится. А я в Тридевятое. Попробую еще старых друзей поискать. Знаешь, — добавил он, — я только что сообразил. Царь Дадон нам на флаг медведя поставил. А на старом флаге, в Багровые Лета, была рысь. Игра словами такая: рысь — русь...

Облачившись в особую бронь, воевода и навы сели на рарогов. Птицы поднялись в воздух и пропали в лиловом небе. Далеко вверху прощальной звездой блеснуло волшебное кольцо Финиста.

Глава восьмая

В тексте использованы строки из песни Doro — «Burn it up».

Былину о Садко Баюн прекрасно помнил. Даже странно, что раньше в голову не пришла. Только былина — не обязательно быль: где в ней правда, где сказка, поди пойми.

Рысь бродил по Навьему царству. Ему не мешали. Среди нав быстро разлетелась весть, что пятнистый зверь с поверхности — друг маршала Финиста. А маршал Финист известно кто: последний защитник Нави, не отступившийся, пока гибли все прочие. Навы даже спрашивали Баюна, каково это было, когда Бориска бил из пушек по Речному дому, и рысь устал объяснять, что он тогда еще не родился.

В былине, думал Баюн, Садко угодил к подземному царю, потому что тому понравилась его игра на гуслях. Правда, потом Садко отпустили... А вот отпустили ли? Догадка шевельнулась у рыся в уме, и он начал расспрашивать нав. Имя «Садко» было им незнакомо, но наконец один, белый от старости, переспросил:

— Цардок, что ли? Министр культуры?

— Я таких слов не знаю, — сказал Баюн. — Садко человек.

— Цардок тоже был человеком. Его повысили до навы за особые заслуги. Он, можно сказать, отец всей нашей музыки.

— Его можно увидеть?

Нава фыркнул:

— А рарога можно голыми руками поймать?

— Иван ловил, — сказал Баюн, имея в виду былину о Жар-Птице.

— На то он и Дурак, чтобы ему везло! Ну ладно. Раз уж ты друг маршала, можешь попробовать. Министерство на Подковерной.

Улицы здесь не только выглядели — они и назывались так же, как в Лукоморье. Нужное место Баюн нашел почти без труда. Это люди запоминают, как выглядят дома и деревья на пути, а маленькие кошки помнят саму дорогу. Рысь только жалел, что пришел без подарка. Если министр культуры — это важный человек, вроде царского дьяка, ему полагается поклониться гостинцем да соболем. А без этого может и не пустить дальше порога. Однако, услышав имя Финиста, стража дала Баюну войти. Правда, зачем-то его всего обхлопали, даже зубы и когти проверяли на остроту.

— Документы есть? — спросила нава в приемных покоях. Она сидела перед дверью к Цардоку и двигала пальцем какие-то картинки в волшебном зеркальце.

— Что есть?

Нава закатила глаза.

— Бумаги твои, дикарь! Грамоты, или как они там! Сколько вас ни учили, а вы как были животными, так и остались! Откуда мне знать, от Финиста ты, от Всеслава, или, может, от самого Микки Мауса!

— Усы, лапы да хвост — вот мои грамоты, — сказал Баюн. — Я ищу Волха Всеславича. От меня зависит теперь судьба Тридевятого царства, и Навьего тоже. Как вы без Волха хотите заморского демона останавливать?

Нава поджала губы и постучала по столу раскрашенными когтями.

— Многие искали, теперь их самих не найти. Глупо это. Надо знать свое место, иначе общество рухнет.

— И вы туда же, — обиделся рысь. — Всяк свою трусость оправдывает так, что она едва ли не благородной кажется. У Волха бы не отсиживались, верно? А вот сейчас Вий к вам нагрянет — сами пожалеете, что медлили.

— Голова от тебя болит, — вздохнула нава. Она наклонилась к блюдцу с яблочком и произнесла: — Господин Цардок, к вам посетитель.

Баюн ни за что бы не узнал Садко: нава навой, с крыльями и всем. Правда, глаза немножко другие. Человечнее. У нав они холодные, как у рыб. И речь его другая, не навий слог, который порой едва понимаешь.

— Здравы будьте, — поклонился рысь. — Светлый Князь Всеслав меня к вам послал.

— Светлый Князь? — удивился нава. — Прежде он все больше с мечом к нам приходил, а теперь и вовсе не ходит.

— Время настало страшное. Если старые распри не придержим, погибнем все. Я кот... тьфу... рысь Баюн. А вы Садко-купец?

— Был Садко, — задумчиво сказал Цардок. — Теперь я главный надо всеми навийскими песенниками. На том и богатство мое стоит. Лубков мы не рисуем, былины редко складываем — зато музыка свята для нас. Сам владыка Волх ее благословлял.

— Вы его правда видели? — спросил Баюн.

— Старика-то? Видел — вот как тебя сейчас. Жуткий он был, словами не описать.

— Я должен его найти. То есть, не самого Волха, а его преемника. Ну, то есть, он тоже Волх...

— Уцелевшего Всеславича... За тяжкое дело ты взялся, рысь.

— Не по своей воле, — ответил Баюн.

— Видел я и ту битву, — проговорил Цардок. — Мы, навы, тоже биться можем, но при живом Волхе нашим делом было его силой напитывать.

Он закрыл глаза. Как объяснить тому, кто впервые в пекельном царстве, что такое здешние сражения? Вспышки пламени, грохот и гром, алые лучи, режущие плоть и бронь, боевые ящеры в шипастых латах, железные самоходные големы. Нет бегущих — всех держит могучая воля владыки, и только если он падет, навы смогут брызнуть с поля. Потому стоят насмерть и идут прямо в огонь, покоряясь безжалостному демону. А высоко над ними заслоняют небо громадные, ужасные тени, рвут друг друга, сплетаясь в свирепой борьбе, и черная их кровь выжигает землю дотла.

— До последнего Волх боролся, — сказал бывший Садко. — Очень уж крепким был старик, да и мы старались. Но неравными оказались силы. Демон Заморья у меня на глазах вырвал сердце Волха. А до того вспорол ему живот, чтобы уничтожить преемников. Только один из змеевичей ускользнул. Остальные трепыхались, а этот сразу смекнул, что Навьему царству конец приходит. На запад ушел, да только где его искать там? Может, уже и сгинул.

— Не сгинул! Светлый Князь мне сам сказал — чувствует его.

— Ну, значит, подождать надо, — рассудил Цардок. — Сам придет. Нам же не резон в чужие царства соваться.

— Да кто кому больше нужен — он вам или вы ему? — возмутился Баюн. — Что вы все холоднокровные, как лярвы? Вы сидите, умствуете, а мое Тридевятое погибает. И ваша Навь тоже падет, неужели не понимаете?

Цардок криво улыбнулся.

— Верно ты говоришь, Баюн. Мы холоднокровные. А Волх — горячий, огненный. Мы ему служим потому, что так подобает. А люди — по зову сердца. У тебя с ним больше общего, чем у нас. Так что как знать — авось и сможешь его найти.

— Что находится на западе? — спросил рысь.

— Пекельные царства королевств да большие пустоши. На крайнем западе огненный окиян, а за ним — владения заморского демона. Путь твой через речку Смуродину, по Калённому мосту, в Муспельхейм. Там след змеевича обрывается.

— Еж твою мышь! — в сердцах воскликнул Баюн. — Бродячим становлюсь, куда там купцу Афанасию. Ну, дай Бог, чтобы там уже успокоилось все.

Не было в Навьем царстве ни лесов, ни полей. Все подземье Тридевятого навы превратили в один большой город. Понаставили свои дома-бруски, а где были горы — выточили их, как древесный жучок. За пределами пекельного Лукоморья Баюну стали попадаться развалины, и чем дальше он шел, тем чаще. Только тут он понял, какие раны нанес Нави Вий. Вокруг Цитадели город отстроили заново, а во всех остальных местах его еще продолжали восстанавливать. Баюн увидел тысячи рабов, влекущих каменные глыбы. С зашитыми глазами, чтобы не смотрели по сторонам, с зашитыми ртами, чтобы не разговаривали, они тянули свои бечевки, а вокруг похаживали двуногие ящеры и щелкали бичами с железными наконечниками. Передернувшись, Баюн поспешил дальше.

Рысь мог пройти дальше, чем кот, и быстрее, чем кот, но в Навьем царстве ему приходилось туговато из-за жары. А кроме того, здесь не было ни еды, ни воды. Навы же не отличались гостеприимством. Баюн обглодал какой-то куст и немного насытился, но пить захотелось еще сильнее. Солнце Нави висело в небе неподвижно, и он не мог понять, сколько уже идет. К речке Смуродине рысь вышел еле живой.

Вместо воды Смуродина текла вязким огнем. Жар от нее обжигал. Баюн понял, почему Калённый мост так называется: рысь не мог даже ступить на него. Но ему повезло. По Смуродине ходили корабли, защищенные от пламени волшебными пузырями. На один из таких кораблей Баюн и прошмыгнул. Корабь назывался «Нагльфар»; увидев аламаннское слово, рысь рассудил, что тот рано или поздно окажется в Муспельхейме.

Гружен «Нагльфар» был огромными железными бочками. У каждой из них был краник, как у бочек с вином. Измотанный Баюн не стал долго думать, повернул один из краников, и на пол трюма полилась тягучая, как патока, красноватая жидкость. На вкус она оказалась сладкой, но не приторной — так бывает сладка вода в горном ручье, но, в отличие от воды, эта жидкость утоляла еще и голод. Баюн пил, пока не вылизал лужу досуха, и уснул, спрятавшись между бочками.

Во сне он был огромен, величиною с весь «Нагльфар», а может, и больше. Тело его, пока юное, неокрепшее, не обросшее броней, уже двигалось быстро и юрко. Быстрота позволила ему прошмыгнуть мимо разъяренных битвой врагов. Еще он был хитер и отличался редким для своего племени терпением. Вплавь он пересек Смуродину и вылез в Муспельхейме. Тотчас дорогу преградили: взрослый, крупный, сильный. Щупальце обвилось вокруг горла, лязгнули угрожающе львиные клыки в несколько рядов. Тот, чьими глазами Баюн смотрел, сжался в комок, униженно упрашивая пропустить. Не верю, зашипел муспельхеймский и сжал щупальце, одни беды нам от всего вашего рода! Тут далеко сверху, словно удар колокола, раздался мощный и чистый глас на аламаннском, чьи слова Баюн понял как: «Позволь, тебе воздастся». Муспельхеймский неохотно посторонился, а его незваный гость змеей скользнул по чужим владениям и, не задерживаясь, устремился дальше.

Баюн проснулся оттого, что качка прекратилась. Корабль стоял. Рысь быстро напился из бочки и, прячась темными углами, вышел в порт.

Навы жили и здесь, но называли они себя «цверги». Ящеры Муспельхейма были более змееподобными, повозки влекли многоногие лошади, да еще ходили великаны, ничем не напоминавшие, впрочем, Усыню и Горыню. Пытаясь вспомнить свой сон получше, Баюн шел на запад. Направление он спросил у цвергов; как те, не видя ни заката, ни восхода, ни звезд, узнавали стороны света, рысь мог только гадать.

В Муспельхейме было оживленно. Сегодня же на земле Осенний Пир, вспомнил Баюн. Интересно, что в этот день делают цверги? Пировать им почти что нечем. Не зря ведь жители пекельных царств всеми правдами и неправдами лезут на поверхность.

По пути Баюн объедал редкие безвкусные растения. Питье он нашел: кое-где из земли, как аисты, торчали краники на длинной ноге. Вода из них была горячей и немного пахла серой. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем в отдалении не начали бить часы. Заслышав этот звук, цверги бросали свои дела, раскрывали крылья и куда-то летели мимо Баюна. Стремились они к западу, поэтому рысь вскочил на крышу одной самоходной повозки и вцепился изо всех сил. Он уже видел, как быстро эти повозки катят.

Самоходка привезла Баюна на улицы, в котоых он распознал столицу Аламаннского королевства. Толпы цвергов текли туда, где на поверхности находился королевский дворец. В Муспельхейме там было капище. Звуки, доносившиеся оттуда, заставили Баюна поморщиться: навская, ну или цвергская, музыка. Да и какая же это музыка? Барабанный бой да железный скрежет, будто точат ножи. А что поют, за этой какофонией часто вообще не разобрать. Однако тут Баюн остановился и прислушался. Во-первый, поющий голос был женским. Во-вторых, пел он на языке не Муспельхейма, а Авалона:

— A heartbeat like thunder, burning down under,
Ready to fly into the great sky.
When the flames getting higher, you're feeling the fire,
You know it's our turn — we're ready to burn.

Четыре раза огонь помянули — ну да хотя про что еще в пекельном царстве петь? Ни облаков, ни цветов, ни ручьев у них, а девицы все — такие же чуды-юды. Из любопытства Баюн подошел поближе. Музыка ревела так, что оглушала, цверги прыгали и бесились, перекрещивались лучи цветного света.

— Burn it up, bird of fire,
Come on and set this place on fire.
Burn it up, it will take you higher,
Feel the heat and feel the fire.

Ну, огненная птица и полеты какие-то — это про рарогов. Боевая песнь, должно быть. Война ведь скоро. Баюн хотел уже уйти, но всей шкурой почувствовал вдруг чье-то присутствие, да такое грозное, что сердце захолонуло.

— A body of iron hits harder then lightning,
He's got a sharp sense — it's his best defense.
He's a natural born leader, fast as a cheetah,
He's ready to win — come on, let's begin!

— Это обо мне песня, — объявил самодовольно голос в голове Баюна. — По-авалонски — так этой маленькой Fraulein больше нравится, короче получается. А тебя я, наверное, съем. Ты уже раздражать начинаешь.

Глава девятая

То, что рысь увидел, подняв голову, он немедленно пожелал никогда в жизни больше не видеть. И если бы это было возможно — увиденное забыть.

Кончиком щупальца Скимен выдернул Баюна из толпы и поднес к глазам. Давешний сон милостиво сгладил черты демона, да и герой его сам был таким же. Наяву рысь мог только зажмуриться, но боялся.

— Я не виноват, — жалобно сказал Баюн. — Послушай, но я же ничего не сделал!

— Ты хочешь вернуть Волха. Это уже достаточно. Так и быть, со Всеславом я спорить не могу, но чтобы его посланец мешался у меня под ногами — такого уговора не было.

— Если ты меня съешь, — набрался храбрости Баюн, — твой Светлый Князь тебя накажет, верно?

— С чего ты взял, что я ему подчинюсь? — ощетинился Скимен.

— Ты просто себя коришь, что тогде пропустил молодого Волха! Аламаннцев Авалон и Заморье столько раз норовили подтолкнуть к войне с нами, что ты уже решил, будто так и надо! Мы не должны быть врагами, Скимен. Хотя бы сейчас, когда нам всем опасность угрожает. Задуши в себе тьму, иначе Вий опять попытается ею воспользоваться.

— Легко сказать — задуши! — Но Скимен уже успокаивался. Баюн вспомнил, как Садко говорил об огненной, порывистой природе Волха. Видимо, все демоны были такими. Вместе с этим владыка Муспельхейма становился и менее страшен. Что-то в нем было даже благородное — для демона, конечно.

— Что это? — Баюн указал на шабаш внизу.

— Радение. В мою честь. — Тут Скимен сообразил: — Ты откуда знаешь, что я пропустил змеевича?

Баюн рассказал ему свой сон.

— Вот как... — Демон пробормотал непонятное слово на «-ция». — Что за корабль, говоришь? «Нагльфар»? Так он же... Постой... Ты сказал, ты из цистерны... Ахахахахаха!

Туша Скимена вся затряслась. От смеха он чуть не выронил Баюна.

— Вот разбойник! «Нагльфар» корм возит лично мне. Эта штука, которой ты напился — в ней силы на сотню смертных. Неудивительно, что ты на след сразу напал.

— Я не знал, — сказал рысь. — Я прошу прощения. Значит, Волх действительно ушел из Муспельхейма?

— Конечно! Стал бы я его здесь терпеть!

— Тогда я пойду туда же.

— Славно.

Щупальце неимоверным образом вытянулось, унося Баюна прочь так быстро, что у него перехватило дыхание. Скимен опустил его там, где уже никаких жилищ не было, а была бескрайняя унылая степь, и на прощание Баюн услышал:

— Мне это не по вкусу, но правду надо принять. Мой отец Светлый Конунг что-то знал в тот день. А уж он никогда не пожелает зла Аламаннскому королевству.

Как в лесу идут на шум воды, так Баюн шел на жар. Ближе к огненным рекам, заметил он, земля становилась теплее и тверже, а растения переставали попадаться. Все в этом мире было наоборот. Аламаннские корабли более не считались, и приходилось вспоминать, как выглядит пестрая карта королевств.

Баюн вскоре перестал сходить на берег и просто перебирался с корабля на корабль. Сны, вызванные пищей демонов, гнали его вслед за удирающим в них Всеславичем. Рысь даже проникся жалостью к молодому Волху: тот оказался совершенно один в землях, где у него были только враги. Демон приноровился идти через реки или пустоши, а корм воровал, нападая на корабли. Как узнал Баюн, не у всех королевств есть демоны — в мелких пекельных царствах живут существа, на них похожие, но своей природой ближе к Грозе. Некоторые из них чуяли Волха в своих владениях и нападали: даже не столько отогнать опасного пришельца, сколько желая напиться его горячей и сильной крови. Последний из рода Всеславичей защищался отчаянно. Кого-то он ранил и бежал, кого-то помельче — убил и сожрал сам. Силы понемногу росли, прибавлялось боевого опыта, но Волх понимал, что любой из настоящих демонов раздерет его, как медведь собаку. Ему нужно было убежище, где спокойно и много корма — укрыться, окрепнуть, вырасти.

И он такое убежище нашел — но только за окианом, под самым носом своего злейшего врага. Пока тот был занят в Нави, Волх проник в одно из маленьких царств южнее заморских владений. Своего демона у тамошних нав не было, подкармливали он заморского, хоть и неохотно. Волх потребовал себе долю пищи, за неповиновение обещав всех перебить. Навы подчинились, а когда демон, отъевшись, уничтожил одно из досаждавших им порождений хаоса — назвали его благодетелем.

Баюн уже достаточно имел дела с навами, чтобы сомневаться в их честности. Как и Финист, они жили, чтобы служить. Но Финист был всегда верен своей земле и своему роду демонов — а навы частенько выбирали того, кто сильнее. Потому-то, догадался Баюн, так мало их ему встретилось в пекельном Лукоморье. Бежали они, став цвергами, заморцами или кем-нибудь еще.

Сон об этом явился ему, когда рысь пробрался на корабль, идущий через огненный окиан. Тот был и не корабль даже, поскольку шел не по огню, а под ним. «Железная рыба», назвал его про себя Баюн. Есть в этой рыбе было нечего, зато она быстро плавала.

Демон Заморья был поглощен делами на востоке и о своих южных порубежьях не задумывался. Сам он ни за что бы не догадался, что в тех нищих краях спряталось за создание, и какие планы оно лелеет. Но Волх к тому моменту чуял уже свою накопленную мощь, тело его разрослось, сравнившись вполне с тем же Скименом, и демон решил: пора. Он протянул щупальца в Тридевятое царство, где тогда еще правил Дадон.

Люди нередко замечали в царях странности. Вот казалось бы, сидит и сидит на троне этот мешок. Не мешает жить, и то хлеб. Но тут вдруг заартачатся берендеи — им же посмотри не так, они и озлятся — а царь войска приведет, по шее им накладет, и берендейские княжества сидят тихо, не пискнут. Или, скажем, ни с того ни с сего послам рыкнет, притопнет: мы Тридевятое царство, а вы с нами через губу разговариваете! Или указ издаст правильный. А на следующий день опять тюфяк: казну тратить, роскошествам предаваться, перед Заморьем лебезить, недовольных — в темницы. Что только ни выдумывали разные грамотеи по этому поводу, целые книги строчили. А все просто оказалось: Волх себе слугу подыскивал, примерял, пробовал, на щупальце натягивал, как петрушку на руку. Всерьез, конечно, пока не размахивался: нужно было укрепиться. Но пригревшие его навы уже и этого испугались. Заморье узнает — в пыль сотрет. Один раз за вред, и второй — за предательство. Верховный нава прекратил Волху кормежку и сказал так: если ты нас будешь и дальше подставлять под удар, мы заморскому демону тебя выдадим со всеми потрохами. Он часть нас, конечно, поубивает в сердцах, зато прочие в живых останутся. А если хочешь жить, имей в виду: на твое честолюбие мы еды не дадим, получать будешь столько, чтоб не голодал.

Волх разъярился, только делать нечего. Ведь действительно предадут. Да и голод его пугал, силы терять не хотелось. Можно было, конечно, прямо сейчас в Тридевятое возвращаться, только на кого там опереться? Финист — Ясный Сокол хорош, но он один. Прочие не Бог весть что, ненадежны, еще и строптивыми могут оказаться. Еще и отец может заявиться, не пощадить.

Затаился Волх. Пришлось думать, а этого демоны не любят. По всему выходило: если хочешь пободаться с Заморьем, нужна помощь Прави. Только как ее добиться? Старый Волх Всеславу лютый враг был. Да и приползать к отцу, упрашивать его гордыня не позволяла. Сам должен милость явить, сам понять, что без детища своего Тридевятое не удержит!

И тогда пришла демону в голову мысль: чтобы Тридевятое царство отбить, нужно его сначала уничтожить. Не саму страну, конечно, а престол. В хаос русичей ввергнуть, выпустить свою вечную противницу Грозу. Ей-то все равно, кого пожирать, людей ли, Правь ли, Навь. Вон и почва для того уже готова — Кощей Бессмертный хочет царя Гороха свергнуть. Только одно требуется: медленно, аккуратно, исподволь подталкивать своего верного Финиста, щупалец не протягивать, чтобы никто ничего не заподозрил. Должно получиться, выжидать Волх умеет. И на знамени Финиста рарог, а про этих птиц в стародавние времена сказ такой ходил, что они, ежели стары становятся или увечны, сами себя сжигают и из пепла возрождаются.

Баюн, когда проснулся, даже расссмеялся. Финисту рассказать — не поверит.

Пекельное царство, на берег которого он сошел, было бедным. Дома здесь строили из камня, самоходок не встречалось. В обилии росли бурые кусты и травы, что для нав означало уродство и дикость. Местные жители были самого разбойного вида. Почти все они держали во рту подожженные бумажки, от вонючего дыма которых кружилась голова. На Баюна смотрели с подозрением.

— Эй, куда путь держишь, мучачо? — крикнул ему вслед какой-то толстый нава. Рысь не обернулся. Проехала мимо запряженная ящерами повозка, на которой покоилась одна из хорошо знакомых Баюну бочек. Он мог бы поспешить следом за ней, но и так знал, куда идти.

Через какое-то время Баюн снова увидел эту повозку, уже распряженную и разгруженную. Бочку водрузили на хитроумные железные держала, круглую крышку в ее боку откинули, и оттуда выходила толстая серая змея гармошкой. А на другом конце змеи присосалось, алчно вздрагивая, здоровенное щупальце. Тянулось оно за самый горизонт. Навы стояли вокруг, сложив лапы, и молча ждали, пока хозяин щупальца окончит трапезу. На мордах их читались усталость, скука, а у кое-кого и презрение.

— Ты чего здесь забыл, cabron? — окликнул Баюна один из них. — Ого! Да ты же заморский!

— Я не заморский, — ответил рысь, — я русич. Мне нужно...

— Зуго, правда, такие животные водятся в Заморье? — спросил нава у соседа, не слушая Баюна. Тот кивнул.

— Водятся-водятся. Правда, они там обычно другого цвета. Ни цветка себе русич, на иберийском шпарит, как на родном!

— Шпион! — зашумели навы. — Доигрался Волх, и нам тоже теперь крышка!

Они схватились за оружие — длинные широкие ножи. Баюн зарычал и напряг лапы.

— Говорил я, — пробормотал навий предводитель, — еще когда было надо выдать Разящему этого нахлебника, пока он был маленький. Сейчас разжирел, оборзел, нас самих может схавать.

— Вы его не тронете! Он орудие Светлого Князя! Наша единственная надежда! — Баюн выпустил когти, его короткий хвост подергивался.

— Похоже, действительно русич, — удивился кто-то из нав.

— Да какая разница, — отмахнулся предводитель, — чей шпион. Мы без тебя, фелино, по уши в... проблемах.

Баюн увидел, что присоска со чмоканьем отлипает от серой змеи. Часть нав тут же, побросав ножи, бросилась подбирать капли корма. Улучив мгновение, Баюн вскочил верхом на отползавшее щупальце и впился когтями в пластины брони.

Словно стрела, он пронесся над городом и ворвался в широкий каменный колодец. Вниз щупальце летело отвесно — Баюну пришлось из всех сил хвататься за толстую шкуру. Наконец оно втянулось в гигантский подземный зал, изогнулось, встряхнулось и отшвырнуло Баюна, как налипший мусор. Подняв голову, рысь встретился взглядом со мглистой горой, которую так долго искал.

Даже Скимен в истинном облике был довольно страшен — а ведь он обратился к Свету. От Волха же немел язык и отнимались поджилки. Тьма клубилась в нем, но не Виева тьма, а его собственная: жестокая, гордая, самонадеянная. Не представлялось возможным разжалобить эту тушу или воззвать к совести и чести, которых у нее не было. Баюн молчал, не зная, как заговорить. И Волх тоже молчал, только изучал гостя.

Наконец вытянутая пасть распахнулась. Рысь с трудом заставил себя не смотреть на ряды острейших зубов. Он уже видел, пусть даже очень смутно, как эти зубы разрывают вражескую плоть.

— Всеслав прислал вместо себя кошку, — изрек демон. — Забавно, забавно.

— Светлый К-князь не знал, г-где вы, — пролепетал Баюн.

— Ха! Захотел бы — узнал бы! Я его сын, а не иголка в стоге сена!

Подземелье вздрогнуло. Пол под лапами Баюна задрожал. Демон собрался, напружинился, выгнул длинную шею. Рычащий звук, будто гром, вырвался из его горла. Из колодцев, через которые Волх кормился, показались щупальца, толстые и как будто полосатые. Навы-предатели выполнили свою угрозу. Заморский демон шел уничтожать врага.

Глава десятая

В тексте использованы строки из песни группы Ария — «Страж империи».

Странное дело — страха не было. Будто весь страх из Баюна вышел, иссяк за эти дни. Рысь смотрел, как змеятся щупальца, выбирают, куда ударить. Волх напряженно поводил головой. Больше он не казался бесформенным и грузным — то была литая, сокрушительная сила, рожденная для битвы. Однако ему противостоял враг в разу сильнее, в разы больше. Одно щупальце Разящего было как три у Волха.

Страха Баюн не чувствовал — а вот боль, усталость и отчаяние навалились на него разом. Конечно, думал рысь, глупо даже и думать, что мы отобьемся. Заморский демон пожирал кого хотел и когда хотел. Во всем мире не было противника, равного Заморью. А его, Баюна, жизнь оборвется в душном подземелье, и душа падет в чистилища — если ею не полакомится Разящий...

Баюн припал к полу и зарычал. Крохотный, почти незаметный для двух исполинов, он стоял между Волхом и его погибелью, скаля бесполезные зубы и выпустив бессмысленные когти. Да, он жалел даже такое чудище, как Волх — сердце у Баюна было доброе — но сейчас рысь защищал не его. Перед глазами Баюна снова и снова вставало обреченное Тридевятое. Бьющееся в корчах, разграбленное Лукоморье... Погибшие друзья... Черномор-калека... Пиршество чужеземцев, торжество предателей, запуганный и покорный, точно овцы на заклании, народ, вражьи знамена, власть разбойников — в его, Баюна, стране! И бабушка Яга, и Иван-Царевич, и даже лукавый Финист — все они будут, живя лишь надеждой, до последнего биться с Кощеевыми слугами, а потом явится сам Кощей, ведя помощников из-за моря, чтобы погасить эту надежду навсегда. И только летописи будут помнить, что была такая земля — Тридевятое царство.

Пламя взревело внутри Баюна, алая пелена застелила глаза. Врешь, не возьмешь! Ты не так уж и силен, Разящий, ты побеждаешь лишь потому, что тебя боятся! Твои прихвостни сами распускают слухи о своем всемогуществе, питая этот страх, заставляя нас думать, что каждый их шаг просчитан, каждая наша мысль им известна, и весь мир давно опутан твоей паутиной. А на самом деле они лишь кучка жадной нечисти, уязвимой и смертной. С конца зимы до конца лета не могли они одолеть одного Дракулу, которого в Залесье и вправду не все любили, и чьей армии было — пара полков. А все потому, что не струсил князь, не склонился, принял бой, хоть и был тот безнадежным. Да и ты сам, Разящий, не очень-то умен, раз проворонил Волха у себя под носом!

Баюн почти прыгнул на приготовившееся атаковать щупальце. Даже не почти — он уже прыгал, задние лапы его распрямлялись, передние оторвались от пола, но Волх за его спиной в то же мгновение взвился и пронесся прямо сквозь него. На тот миг, когда тело Баюна очутилось в изменчивом туловище гиганта, какая-то искорка вспыхнула в рысьей груди. Она разгорелась зеленым светом, окутав Баюна с головы до хвоста, и плоть демона жадно вырвала этот свет, всосала его, а сам Баюн шлепнулся на пол. У него было такое ощущение, будто с него содрали шкуру.

Волх дрался со щупальцами, словно волкодав с клубком змей. Демоны удивительно проворны для своих размеров: присоски так и мелькали, противников трудно было различить. Но Баюн вскоре понял, что вокруг Волха мерцает слабое золотисто-зеленое сияние, цвета весны и листвы, цвета свежести и надежды, цвета, которого нет нигде в пекельном мире, и который глаза нав даже не могут видеть. Я что-то принес ему от Всеслава, подумал рысь, какой-то дар, принес вместе с этим телом. И дар тот был — благословение Светлого Князя.

Зубы вонзились в мякоть на внутренней стороне вражьего щупальца, распарывая ее и рассекая присоску. Хлынула черная дымящаяся жижа. Вздрагивая, извиваясь, щупальце начало уползать обратно в колодец. Прочие дернулись в сторону Волха, но тот был начеку. Самое тонкое из щупалец он разорвал пополам. Остальные поспешно убрались.

— Занят где-то опять, — прошипел Волх, тяжело дыша. Ему тоже досталось, но не сильно. — Повезло. Только ненадолго.

Благодарности от него не последовало, да Баюн ее и не ждал. Он заметил, что демон начинает таять, и быстро вспрыгнул на одно из его ближайших щупалец.

Словно вихрь, Волх пронесся через пекельные царства. Благословение Всеслава придавало ему сил, но на нем одном демону было бы не продержаться, да и схватка с Разящим его изрядно измотала. Посему, устало повалившись в капище Навьего царства (Баюн спрыгнул сам, не дожидаясь, пока его опять стряхнут), Волх рявкнул, чтобы тащили корм, да побыстрее, а откуда, его не волнует.

Навы сами были измотаны не меньше. На их рубежи, боясь не успеть поживиться после Вия, напало существо из соседнего мелкого царства. Демоном оно не было, но в кровожадности им не уступало. Умертвить его удалось только ценой больших жертв и разрушений. Вся Навь жила в страхе, оружие раздели каждому, кто мог его держать. Поэтому появление долгожданного владыки было встречено безумным ликованием. Кричали навы, ревели ящеры, клекотали рароги. Многие, побросав свои дела, побежали добывать Волху пищу и стряхивать паутину с давно позабытых бочек. Сам верховный нава, который до того спал, в накинутом наизнанку облачении явился пред очи демона, рассыпался в восхвалениях ему и обещал великое радение сразу после того, как Волх насытится.

Ну все, подумал Баюн, я свое дело сделал. Надо возвращаться домой. И чем скорее там кончится весь этот кошмар, тем лучше.

Он попросил у нав отправить его на поверхность, но те ответили, что у очень немногих есть «допуск» туда, а они не очень-то горят желанием появляться там в это время.

— Дождись маршала, — сказали Баюну. — Он сегодня явится за подкреплением. Только это безумие. В Лукоморье сейчас боевые действия.

Соловейские, подумал Баюн, и от сердца чуть отлегло. Значит, не в Тридевятом пока «занят» демон Заморья. После подземных чудищ разбойники казались чуть ли не безобидными.

Волх разомлел — впервые за долгое время он наелся досыта. Его тулово даже чуть подросло.

— Почему так медленно? Спите, что ли? — рыкнул он.

— Мало запасов осталось, господин.

— Распустились тут без меня... Придется трясти. Все поняли, что это значит?

— Да, господин.

— А что это значит? — спросил Баюн у одного навы.

— Войну, — ответил тот. — Волх будет потрошить кого-нибудь слабого. Для поверхности это вторжение Тридевятого царства в соседнее королевство или еще куда.

— Да нам и так не здорово! Нельзя без вторжения?

— Не выйдет. От господ демонов исходит сильнейший психический импульс пассионарности... — Нава поглядел в стеклянные глаза Баюна, усмехнулся и сказал: — В общем, считай, что это волшебство такое. Решит господин Волх, к примеру, авалонцам всыпать — и русичи проникнутся к Авалону ненавистью.

«Так вот что со мной было в том подземелье. А я-то решил, будто в настоящего героя превратился».

Баюну было обидно. Казалось бы, праведный гнев, готовность погибнуть за родную сторону — чувство святое, высокое. А это, выходит, всего-навсего чародейство отвратительного чудовища. Хочется верить, что есть у Волха хоть крупица света в его черной душе. Ведь не зря же он сын Князя Всеслава.

Началось радение. Баюн уже знал, что это означает, и поспешил убраться подальше. Вслед ему неслось:

— Страж империи
На далеком стыке двух миров,
Страж империи,
Часовой невидимых постов,
Страж империи во мраке и огне,
Год за годом в битвах на святой войне.

И тут тоже о своем демоне песни сочиняют. Когда только успели?

Финист так и не явился. Вместо него на крылатом ящере прибыл его друг — худой, длинноносый Ворон Воронович.

— Финист крепко занят, прижало его! Мы к площади пробиваемся. Разбойники в терема вбежать норовят и простыми людьми прикрываться.

— Ушкуйники есть? — спросил Баюн.

— В Лукоморье нет. На севере бузят. Там у нас никого пока.

— А из заморцев кто?

— Орлы, да эти... кирконосцы бегают. Их на улицах не очень много, в царском тереме засели. Еще нечисть Кощеева кое-какая. Сам Кощей, по слухам, тихариться будет, пока у нас силы не иссякнут окончательно.

Баюн примостился в пустой корзине из-под гром-камней. На спине ящера он удержаться не мог, как ни старался — все-таки это не лошадь.

— Зададим мы Соловью сейчас! — объявил Ворон. — На бойцов расщедрились — нав теперь батюшка демон прикрывает. Ну, трогай!

Они взлетели. Сверкнуло кольцо Ворона, и свет солнца — настоящего солнца — ослепил Баюна. Рысь уже забыл, каким должно быть небо. Щурясь, он осмотрелся: землю и крыши теремов под ними покрывал снег. Это сколько же он был в Нави?

В отдалении кипел бой с соловейскими. Огромные орлы кружили над улицей, то и дело выхватывая по человеку. Со стороны Медвяной улицы, видел Баюн, торопилась и подмога разбойникам.

— Ворон! Смотри!

— Вижу. Цут, Ивашка, ату этих псов! Ксайф, твой клин — до Финиста! Остальные за мной!

Крылатые всадники разделились. Двое, достав гром-камни, полетели к Медвяной, десяток исчез на юге, а Ворон атаковал орлов.

Баюн из своей корзины мог только смотреть. Ящеры бросались на птиц, рвали им перья, стараясь уйти от клювов и когтей. Всадники, навы и пара-тройка людей, били из самострелов. Вскоре полетел к земле ящер, обезглавленный, а следом — орел с перегрызенным горлом. Рухнул с небес еще один орел, которому прострелили глаз и сломали крыло.

— Надерите их хвосты! — кричал Ворон Воронович. Сам он в бой не вступал, облетая вокруг. — Уар — по правую руку!

Черная тень вынырнула из туч. Это был не орел: Баюн мельком увидел крылья летучей мыши и длинный тонкий хвост. Тень схватила Ворона и унесла в небо, разрывая добычу на лету. В сторону Баюна брызнуло кровью. Закричал, засуетился ящер, оставшись без седока. Рысь выпрыгнул из корзины на скользкое седло, уцепился как мог, завертел головой. Орлы, пользуясь замешательством, уже отжимали навье войско. Сразу два ящера пали на заснеженные крыши, проломив их.

Баюн не услышал — почуял нечто у себя за спиной. Он обернулся за миг до того, как тень его накрыла. Прямо в морду ему целились когти, длинные, словно кинжалы. Рысь прижался, увернулся, едва не слетев с ящера, и бросился тени на перепончатое крыло. Шкура твари была мерзкой, скользкой, упругой, как у рыбы-кита, голову венчали рога, а морды не было вовсе — ни глаз, ни рта, ни носа. Без единого звука тварь боролась, пытаясь достать Баюна. Тот висел, будто клещ, зубами и когтями пропарывая дыры в жесткой сухой плоти. Крови из ран врага не лилось — да и был ли он вообще живым?

Кувыркаясь, Баюн и рогатый падали на улицы Лукоморья. Тень не слабела, хотя крыло ее уже было изодрано в лоскуты. Она изгибалась всем своим скользким телом, вытягивала когти и наконец зацепила Баюна. Рысь ощутил, как острая боль входит ему в бок, но тут что-то черное пролетело мимо них на землю, ахнуло, полыхнуло, ослепило, и последним, что увидел Баюн, была смутная полупрозрачная туча, живым туманом восставшая во все небо.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 13.2.2012, 13:23

Глава одиннадцатая

Когда вернулись, постепенно, сначала слух, потом зрение, Баюн понял, что лежит плашмя на трупе рогатой тени. Это его обрадовало. Если бы тварь оказалась настолько живучей, что пережила падение, его бы не пережил сам Баюн.

Рысь поднялся и охнул. В боку вспыхнула боль. Шерсть там намокла от крови и слиплась. Боль, то тупую, то острую, причиняло каждое движение. Нужно найти воду, заметалось у него в голове. Но где? Если река успела замерзнуть, он не пробьет лед, да и холодная вода может остановить сердце. Вокруг никого не было: ни своих, ни чужих. Там, где упал гром-камень, зияла воронка, полная кровавой каши. Вокруг нее лежали тела. В небе кричали вороны. Терема глядели на Баюна пустыми окнами.

Рысь побрел прочь. Что ему делать, он не знал. Внутри словно опустело. «Скоро я вернусь в Ирий», подумал Баюн. «Там красота и покой, а не убийства и разрушения. Нужно лишь чуть потерпеть. Сперва будет больно, так бывает всегда. Можно лечь прямо здесь и уснуть. Если повезет — проснусь уже там».

Но эта мысль не принесла радости. Более того, она казалась неправильной. Баюну стало стыдно. Неужели он сможет нежиться в небесных лугах, пока его друзья страдают на земле? Бросить Тридевятое, когда он уже столько для него сделал? Не застать победы русичей?

Смелость, говорил ему в детстве один мудрый старый кот, это не отсутствие страха. Смелый — это тот, кто боится, но не отступает все равно. То же самое с волей. Сильному духом хочется поддаться слабости, еще как. Просто что-то в нем есть, что ему это сделать не даст.

Так и сейчас Баюн чувствовал нечто, говорящее: встань. Продолжай идти. Так надо и по-другому не будет. Ты не смеешь уходить из всего этого. Ты просто не имеешь права.

— Они ведь все равно умрут, твои друзья, — послышался голос. Мутным взором Баюн разглядел фигуру закутанного в бесформенный плащ человека. — Их ждет Небесный Град, потому что они погибнут с доблестью. Разве не к этому все стремятся? Жизнь коротка, жизнь грязна и полна мучений. Свет — вечен. И с чего ты решил, что застанешь победу, а не поражение?

— Финисту в Ирий точно нет дороги, — невнятно сказал Баюн. В голове у него шумело. Мучительный озноб начал сотрясать все тело. — И Ворону тоже. Я даже не знаю, куда после смерти попадают темные.

— Разве не Финист виноват во всем? Так ему и надо.

— Не ради... Финиста, — пробормотал Баюн. Он с трудом заставил себя прекратить дрожать. Ему стало казаться, что он где-то слышит голоса людей — живых людей. Незнакомец в плаще был на расстоянии нескольких шагов от него, но сколько Баюн ни шел, он не мог к нему приблизиться. Рысь вообще не был уверен, есть ли этот человек или он только чудится. — Ради... всех прочих. Ради нас.

— Это даже не твои собственые мысли. Твой героизм тебе внушает груда злобного мяса из подземных недр!

— Пусть так! — кашлянул кровью Баюн. — Но если у меня будут котята... или рысята... они не достанутся на поживу Грозе. И я не хочу, чтобы какой-нибудь Горох Второй снял их маленькие шубки, выдав за барса.

Он раскашлялся, словно хотел выплюнуть большой, застрявший комок шерсти. Снег забрызгал веер красных точек.

Незнакомец захихикал.

— Как же просто и глупо вы все мыслите! Неудивительно, что вами помыкают демоны.

— Глупо... Просто... Зато мы... всегда побеждаем... вас.

Туман перед глазами чуть прояснился, и никакого незнакомца Баюн не увидел. Он брел, заплетаясь лапами. Из озноба его бросило в жар. Раны чуть стянулись на морозе, но из-за ходьбы все время открывались заново. А еще говорят, что у кошки девять жизней! Хотя вряд ли найдется много кошек, попадавших в такие переплеты.

— Кис-кис-киииис...

Голос не сулил ничего хорошего. Баюн поднял голову. К нему приближалась кикимора: блекло-зеленая кожа, болотная трава вместо волос, кольчуга с чужого плеча. В руках она держала ржавый топор. Бледный язык облизывал губы, доставая чуть ли не до носа. Кикиморы ели все, и всегда были голодны.

Даже позорно — погибнуть в драке с эдакой гадостью! Баюн собрал все свои силы, приготовился, но тут что-то стукнуло, кикимора удивленно взмахнула руками и осела в снег. Топор упал рядом с ней. Из-под ее тела вытекала темно-зеленая жижа.

— Рысь! — окликнул Баюна негромкий голос. — Эй, рысь. Понимаешь меня?

В верхнем окошке одного из домов ему помахала чья-то рука.

— Да, — хрипнул Баюн. Силы оставляли его.

— Иди сюда тогда. Только быстро.

Рысь поплелся ко двери — распахнутой и хлопавшей на ветру. Внутри было пусто. Разбойники вынесли все, что могли. Только валялись обломки когда-то обшитых лавок. Баюн тяжело дотащился по лестнице до чердака и лег на пороге.

— Ты чего? Да ты никак ранен?

У окошка сидел старик в потертом стрелецком кафтане. На коленях он держал навье оружие, которое Баюн теперь распознавал сразу — темное, тонкое, не то что человеческие пищали да мушкеты.

— Машка! — позвал старик. — Поди сюда. У нас увечный.

Из полутьмы к Баюну вышла женщина, тоже почтенных уже лет. Она окинула Баюна взглядом, присела, положила руку ему на бок, и рысь почувствовал, как из ее ладони в его тело входит ласковая прохлада. Глаза женщины слабо светились.

— Знакомы будем, — сказал старик. — Я Федот-стрелец. Тот самый, да.

— Федот? — Баюн слышал это имя по яблочку. Был какой-то скандал при Дадоне с его участием. — Сколько же вам лет?

— Сколько ни есть, все мои. Я молодильных яблок не признаю. Не по-божески это, неправильно.

— А я из почтения к милому такая, — сказала Марья. Она отняла руку. Раны Баюна затянулись. Рысь еще был слаб, но жар и одурь проходили.

— Да вы чародейка посильнее, чем бабушка Яга, будете, — уважительно сказал он. — Меня зовут Баюн. Я с Финистом.

— Знаю, — ответил Федот. — Видел тебя среди них.

— Что вы тут делаете?

— Оборону держим. Машка мне снайперифль достала еще в начале года. Как знала, что этим кончится.

— И давно держите?

— Да, почитай, с тех дней, что Финист тайный сбор ополчения объявил. Ну, не с самого начала. Смех, да и только: вокруг кого собираться? Его, что ли? Дуракам он нравится, а мне еще один навий царь на троне не нужен. Потом в Лукоморье ушкуйники явились. Мы, мол, за тебя, Соловей, кровушку свою проливали, где наша доля? Соловей их послал, куда солнце не светит. Те, естественно, взбесились. Попытались захватить царский терем. Только не учли, что у Соловья эти... наблюдатели.

— Какие наблюдатели?

— Ну, заморцы. Они себя наблюдателями называют. Или советниками. Хотя наемники же, как ни назови. Это самые советники ушкуйников так отсоветили, что отбросили на самый север. Тут Финист решил, что надо выступать, пока Соловей не пришел в себя. Рассчитывал, народ за него встанет. А народу оно надо? Жили мирно — Горох потихоньку грабил, как не стало Гороха — разбойники грабят все и всех. Тут бы отсидеться, пока псы друг друга жрут.

Баюн топнул лапой.

— Да всем лишь бы отсидеться! Вам что, надо, чтобы враг прямо в дом вошел, а до того вы будете сидеть продолжать?

— Ты меня не перебивай и не учи! Молодой еще наставления давать. Я никого не трогаю, пока меня не трогают. И народ так же. Люди по домам сидят, двери на засовы запирают, да оружье к себе поближе держат. А воюют полевые воеводы какие-то. Ягжаль пыталась в Китеж войти и еле ноги унесла... Вот когда соловейские, от дружков твоего Финиста отбиваясь, ко мне домой нагрянули, я им отпор дал. И с тех пор не щажу. Особенно нечисть.

— А поесть у вас нечего? — смущенно спросил Баюн. — У нав особенно не поешь...

— Поесть... Разносолов не держим. Скатерть-самобранку мою украли, а Машка силы бережет. Ей для меня патроны творить надо, да от глаз прятать, да морок на дверь наводить.

— Феденька, — с укоризной сказала женщина, — он гость наш. Не ворчи.

— Гость... Я помню, какой-то Баюн у Кощея в свите крутился. Правда, другого цвета, да и втрое помельче...

— Тезки, — быстро сказал рысь.

— Феденька, я ему измыслю. Он на твой порог окровавленным приполз, а ты ему нравоучения читаешь. — Марья взмахнула рукавом, и перед Баюном появилась большая миска молока. Перевела дух, взмахнула еще раз — рядом с миской возник парной, освежеванный заяц.

— Кушай, Баюн. Ты на Феденьку не обижайся, он человек старый. Всякое повидал, осерчал малость за годы. — Марья утерла влажный лоб. — Да и я сдала... Волшебство ведь иссушает, если ты только не бог или еще какая сила.

Рысь принялся за еду. Женщина гладила его по голове и спине, теребила кисточки на ушах. Баюн не противился. Ему, напротив, хотелось, чтобы кто-то приласкал, сказал доброе слово.

— Сейчас их мало, вражин, — сказал Федот. — К царскому терему все стянулись. Там твой Финист и поляжет.

— Он не мой! И почему это?

— Потому, что Соловей тоже не дурак власть отдавать. Думаешь, откуда тут заморцев столько набралось? Это только частью Кощеева свита — а частью подмога Соловью с Авалона. И какие где, поди разбери, язык-то у них один. Если Финист умен, он отступит и подождет, пока все уляжется. Пока люди хоть в себя придут.

— Не уляжется, — сказал Баюн, приканчивая зайца. — Заморье нас хочет вообще уничтожить.

Федот фыркнул:

— Бред городишь. У них Аграба в мечтах, а тут они так, покрутятся, поищут, где бы поживиться. Они нас и так после сам знаешь чего в кулаке держали, зачем им через окиян к нам походом идти?

— Да что вы знаете! Я... — Рысь осекся. Про демонов рассказывать не хотелось, чтобы не проболтаться о своей в этом роли. Как хорошо, что в нем никто не признает прежнего Баюна! — Я должен быть там! — выпалил он наобум. — Со своими!

Федот удивленно пожал плечами.

— Ну иди, — сказал он. — Я-то думал, ты нас байкой какой угостишь. Скучно тут. Но если голову охота сложить, иди-иди.

С какими своими? Рысь прыжками мчался по улицам. С каких это пор Финист стал своим? Тьфу, о чем это он думает? Он, Баюн, никогда не был настолько мстителен и обидчив. Горох не в счет, он заслужил. Но и в самом деле, почему вдруг так отчаянно потянуло Баюна в бой? Да еще на стороне записного, в общем-то, злодея?

Баюн рывком остановился. Мысли его путались, и ни одна полностью не принадлежала ему. Стало вдруг страшно: точно он пылинка, которой, как хотят, играют буйные ветра. И опять померещился ему закутанный человек, в плаще ли, шубе, — не разглядеть, стоящий подле поваленного забора.

Со своими... А разве нет? Они такие же русичи, хоть и навьи. Да и не только Навь за Лукоморье встала, должен быть еще кто-то. Что это на него нашло?

— Демон входит в силу, — каркнул незнакомец. — Свои... Чужие... Это все его чары. Всегда одно и то же. Слабые покоряются и позволяют бросить себя на гибель.

— Слабые? А сильный — это Федот-стрелец, который на чердаке сидит, как барсук в норе? — Тут Баюн похолодел. — Всегда одно и то же...

Рысь попятился.

— Пошла прочь! — зашипел он. — Я тебе не добыча! Я тебя не боюсь!

Незнакомец развернул полы плаща, и те оказались крыльями. У Грозы не было лица, не было даже тела: лишь колышущиеся завесы, которые могли нечто прятать, а могли скрывать только пустоту.

— Ты творец мой, — пропела она. — Ты же все-все понял в тот день. Почему ты гонишь меня?

— Я ничего не понял! Я ничего не хотел понимать! Убирайся из моей головы!

— Предатель, — грустно сказала Гроза и полетела на Баюна, как черная медуза.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 14.2.2012, 14:01