Федор Михайлович ДостоевскийТитан золотого века русской литературы и христианин

На столь почитаемом многими цивилизованном Западе наиболее известны несколько русских фамилий: Достоевский, Толстой, Чехов (менее и только как драматург) и Калашников (как создатель автомата). Я в свое время имел удовольствие познакомиться с творчеством Л.Н.Толстого, открыл для себя глубину и многогранность этого русского писателя и вот теперь пришло время для знакомства с другим нашим известным писателем и мыслителем — Федором Михайловичем Достоевским.

Имея опыт знакомства с творчеством Толстого, я начал с конца — с публицистики, а именно с Дневника писателя. И был поражен. Достоевский так много предугадал и описал того, что сбудется значительно позже его времени, но ростки чего уже существовали при нем. Я обнаружил такую чуткую, ранимую и большую душу человеческую и опять же как и в Толстом — стремление к реализации христианства в жизни, пусть и несколько по иному.

К моему сожалению, в разделе литература я не нашел темы о Достоевском (возможно она где-то в ином месте), поэтому и создал сам такую тему. Готов здесь привести те места из Дневника писателя, которые произвели на меня наибольшее впечатление, если это не будет нарушением правил форума, а также узнать мнение о творчестве Ф.М.Достоевского тех, кто познакомился с ним до меня.

Здравствуйте Николай! Л.Н.Толстой стал для меня открытием. В десятом классе я прочитал полностью «Войну и мир». Потом еще раза два перечитывал. Потом случайно наткнулся на « в чем моя вера», «исследование догматического богослужения», «царство божие внутри нас». Никто из моего окружения с такой стороны Толстого не знает и никогда об этом не говорили. Достоевского я знаю еще меньше, тем более его дневники. Поэтому,если Вы меня с ним познакомите, я буду Вам благодарен. Если это противоречит правилам форума, то можно это сделать в личке.

я вот тоже «дневников писателя» не читал, а потому был бы рад избранным местам из них.

Николай, конечно, выкладывай. Если много, то можно часть (самое важное) запостить, а часть приложить в виде аттача.

Я сам читал несколько раз давным-давно «Преступление и наказание», а сейчас (в эти дни) читаю с большим удовольствием «Братьев Карамазовых», и ждут своего часа другие его романы (уже купил).

Чтобы читать Достоевского с открытой душой и впитывать каждую строчку, нужно очень созреть, нужно намучиться, натерпеться, почувствовать в душе настоящую духовную жажду, захотеть по-настоящему верить в Бога, любить и прощать. Поэтому у каждого свой день и час для чтения Достоевского.

Спасибо за отклики, тогда и начну. Выкладывать буду выдержки, если кого заинтересует — лучше читать в оригинале и в полном виде. И конечно буду выкладывать то, что поразило и произвело впечатление именно на меня, но другие темы могут показаться не менее интересными. Итак, приступим к знакомству с Достоевским.

Добрый день, Андрей! Я так Вас понимаю, сам открыл Толстого достаточно «случайно». То, что Вы перечислили, я читал, еще очень рекомендую «Так что же нам делать», «Четвероевангелие» и «Круг чтения». Первая вещь — изумительный анализ тогдашнего, да и теперешнего состояния общества (ведь ничего в принципе не изменилось, только усугубилось), вторая — прекрасный (хотя для многих не бесспорный анализ разных евангелий в попытке вычленить речь самого Христа и отделить от наслоений толкований, переводов и развития учения), а третья — большая аналитическая работа по сбору мудрости с древних времен и каталогизация изречений мудрейших людей по темам. Учитывая знание Толстым множества языков, прекрасную библиотеку в Ясной Поляне и чтение и перевод им оригиналов, — труд поистине мало кому посильный.


Да, мое нынешнее знакомство с Достоевским тоже пока ограничивалось «Преступлением и наказанием» (прочитано в школе и уже забыто) и «Братья Карамазовы» — читал уже взрослым и был очень сильно взволнован, особенно образом младшего брата Алексея. А сейчас я начал с Дневников, но специально хожу в библиотеку и собираюсь прочитать всего Достоевского, начиная с «Бедных людей» — вещь, которую с восторгом встретили Некрасов и Белинский.

Но впрочем вернемся к Дневникам.

Текст получился довольно большой, но уж очень трудно у Достоевского что-то убирать. Текст касается адвокатской работы. В теме о нагорной проповеди я встретил позицию, которая очень мне напомнила эту адвокатскую работу, но не ту, которую можно увидеть в судах, а другую, ту, которую мы сами ведем внутри себя. Какими ловкими иногда бывают люди в отстаивании некоторых позиций, которые явно не правые (хотя бы с моральной и этической точки зрения), но уж изначально требующих оправдания и получающих требуемое. Вот и Достоевский мне напомнил об этом же. Итак:

Дневник писателя, 1876 год, февраль, ГЛАВА ВТОРАЯ I. ПО ПОВОДУ ДЕЛА КРОНЕБЕРГА

"Я думаю, все знают о деле Кронеберга, производившемся с месяц назад в с.-петербургском окружном суде, и все читали отчеты и суждения в газетах. Дело слишком любопытное, и отчеты о нем были замечательно горячие. Я совсем не юрист, но тут столько оказалось фальши со всех сторон, что она и не юристу очевидна.
Напомню дело: отец высек ребенка, семилетнюю дочь, слишком жестоко; по обвинению — обходился с нею жестоко и прежде, Одна посторонняя женщина, из простого звания, не стерпела криков истязаемой девочки, четверть часа (по обвинению) кричавшей под розгами: «Папа! Папа!» Розги же, по свидетельству одного эксперта, оказались не розгами, а «шпицрутенами», то есть невозможными для семилетнего возраста. Впрочем, они лежали на суде в числе вещественных доказательств, и их все могли видеть, даже сам г-н Спасович. Обвинение, между прочим, упоминало и о том, что отец перед сечением, когда ему заметили, что вот хоть этот сучок надо бы отломить, ответил: «Нет, это придает еще силы». Известно тоже, что отец после наказания сам почти упал в обморок.
Помню, какое первое впечатление произвел на меня номер «Голоса», в котором я прочел начало дела, первое изложение его. Это случилось со мной в десятом часу вечера, совсем нечаянно. Я вздумал тотчас же съездить к одному слишком мне известному, хотя и очень мало знакомому человеку, рассчитывая по некоторым соображениям, что ему, в данную минуту, скорее всех моих знакомых может быть известно окончание дела, и что даже наверно, может быть, он и сам был в суде. Я не ошибся, он был в суде и только что воротился; я застал его, в одиннадцатом часу, уже дома, и он сообщил мне об оправдании подсудимого. Я был в негодовании на суд, на присяжных, на адвоката. Теперь этому делу уже три недели, и я во многом переменил мнение, прочтя сам отчеты газет и выслушав несколько веских посторонних суждений. Я очень рад, что судившегося отца могу уже не принимать за злодея, за любителя детских мучений (такие типы бывают), и что тут всего только «нервы», и что он только «худой педагог», по выражению его же защитника. Я, главное, желаю теперь лишь указать в некоторой подробности на речь адвоката-защитника в суде, чтобы яснее обозначить — в какое фальшивое и нелепое положение может быть поставлен иной известный, талантливый и частный человек, единственно лишь фальшью первоначальной постановки самого дела.
В чем же фальшь? Во-первых, вот девочка, ребенок; ее «мучили, истязали», и судьи хотят ее защитить, — и вот какое бы уж, кажется, святое дело, но что ж выходит: ведь чуть не сделали ее навеки несчастною; даже, может быть, уж сделали! В самом деле, что если б отца осудили? Дело было поставлено обвинением так, что в случае обвинительного приговора присяжных отец мог быть сослан в Сибирь. Спрашивается, что осталось бы у этой дочери, теперь ничего не смыслящего ребенка, потом в душе, на всю жизнь, и даже в случае, если б она была потом всю жизнь богатою, «счастливою»? Не разрушено ли б было семейство самим судом, охраняющим, как известно, святыню семьи? Теперь возьмите еще черту: девочке семь лет, — каково впечатление в таких летах? Отца ее не сослали и оправдали, хорошо сделали (хотя аплодировать решению присяжных, по-моему, публике бы и не следовало, а аплодисмент, говорят, раздался); но всё же девочку притянули в суд, она фигурировала; она всё видела, всё слышала, сама отвечала за себя: «Je suis voleuse, menteuse». Открыты были взрослыми и серьезными людьми, гуманными даже людьми, вслух перед всей публикой — секретные пороки ребеночка (это семилетнего-то!) — какая чудовищность! Mais il en reste toujours quelque chose, на всю жизнь, поймите вы это! И не только в душе ее останется, но, может быть, отразится и в судьбе ее. Что-то уж прикоснулось к ней теперь, на этом суде, гадкое, нехорошее, навеки и оставило след. И, кто знает, может быть, через двадцать лет ей кто-нибудь скажет: «Ты еще ребенком в уголовном суде фигурировала». Впрочем, опять-таки я вижу, что я не юрист и всего этого не сумею выразить, а потому лучше обращусь прямо к речи защитника: в ней все эти недоразумения чрезвычайно ярко и сами собой выставились. Защитником подсудимого был г-н Спасович; это талант. Где ни заговорят о г-не Спасовиче, все, повсеместно, отзываются о нем: «Это талант». Я очень рад тому. Замечу, что г-н Спасович был назначен к защите судом и, стало быть, защищал, так сказать, вследствие некоторого понуждения... Впрочем, тут я опять не компетентен и умолкаю. Но прежде, чем коснусь вышеупомянутой и замечательной речи, мне хочется включить несколько слов об адвокатах вообще и о талантах в особенности, так сказать, сообщить читателю несколько впечатлений и недоумений моих, конечно, может быть, крайне не серьезных в глазах людей компетентных, но ведь я пишу мой «Дневник» для себя, а мысли эти крепко у меня засели. Впрочем, сознаюсь, это даже и не мысли, а так всё какие-то чувства...

II. НЕЧТО ОБ АДВОКАТАХ ВООБЩЕ. МОИ НАИВНЫЕ И НЕОБРАЗОВАННЫЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ. НЕЧТО О ТАЛАНТАХ ВООБЩЕ И В ОСОБЕННОСТИ
Впрочем, собственно об адвокатах лишь два слова. Только лишь взял перо и уж боюсь. Заранее краснею за наивность моих вопросов и предположений. Ведь слишком уж было бы наивно и невинно с моей стороны распространяться, например, о том, какое полезное и приятное учреждение адвокатура. Вот человек совершил преступление, а законов не знает; он готов сознаться, но является адвокат и доказывает ему, что он не только прав, но и свят. Он подводит ему законы, он подыскивает ему такое руководящее решение кассационного департамента сената, которое вдруг дает делу совсем иной вид, и кончает тем, что вытягивает из ямы несчастного. Преприятная вещь! Положим, тут могут поспорить и возразить, что это отчасти безнравственно. Но вот перед вами невинный, совсем уж невинный, простячок, а улики, однако, такие и прокурор их так сгруппировал, что совсем бы, кажется, погибать человеку за чужую вину. Человек притом темный, законов ни в зуб и только знает бормочет: «Знать не знаю, ведать не ведаю», — чем под конец раздражает и присяжных, и судей. Но является адвокат, съевший зубы на законах, подводит статью, подводит руководящее решение кассационного департамента сената, сбивает с толку прокурора, и вот — невинный оправдан. Нет, это полезно. Что бы стал делать у нас невинный без адвоката?
Всё это, повторяю, рассуждения наивные и всем известные. Но все-таки чрезвычайно приятно иметь адвоката. Я сам испытал это ощущение, когда однажды, редактируя одну газету, вдруг нечаянно, по недосмотру (что со всеми случается) пропустил одно известие, которое не мог напечатать иначе, как с разрешения г-на министра двора. И вот мне вдруг объявили, что я под судом. Я и защищаться-то не хотел; «вина» моя была даже и мне очевидна: я преступил ясно начертанный закон, и юридического спору быть не могло. Но суд мне назначил адвоката (человека несколько мне знакомого и с которым мы заседали прежде в одном «Обществе»). Он мне вдруг объявил, что я не только не виноват, но и совершенно прав, и что он твердо намерен отстоять меня изо всех сил. Я выслушал это, разумеется, с удовольствием; когда же настал суд, то, признаюсь, я вынес совершенно неожиданное впечатление: я видел и слушал, как говорил мой адвокат, и мысль о том, что я, совершенно виноватый, вдруг выхожу совсем правым, была так забавна и в то же время так почему-то привлекательна, что, признаюсь, эти полчаса в суде я отношу к самым веселым в моей жизни; но ведь я был не юрист и потому не понимал, что совершенно прав. Меня, конечно, осудили: литераторов судят строго; я заплатил двадцать пять рублей и, сверх того, отсидел два дня на Сенной, на абвахте, где провел время премило, даже с некоторою пользою и кое с кем и с чем познакомился. А впрочем, я чувствую, что сильно соскочил в сторону; перейду опять к серьезному.
В высшей степени нравственно и умилительно, когда адвокат употребляет свой труд и талант на защиту несчастных; это друг человечества. Но вот у вас является мысль, что он заведомо защищает и оправдывает виновного, мало того, что он иначе и сделать не может, если б и хотел. Мне ответят, что суд не может лишить помощи адвокатской никакого преступника и что честный адвокат всегда в этом случае останется честным, ибо всегда найдет и определит настоящую степень виновности своего клиента, но лишь не даст его наказать сверх меры и т. д., и т. д. Это так, хотя это предположение и похоже на самый безграничный идеализм. Мне кажется, что избежать фальши и сохранить честность и совесть адвокату так же трудно, вообще говоря, как и всякому человеку достигнуть райского состояния. Ведь уж случалось нам слышать, как адвокаты почти клянутся в суде, вслух, обращаясь к присяжным, что они — единственно потому только взялись защищать своих клиентов, что вполне убедились в их невинности. Когда вы выслушиваете эти клятвы, в вас тотчас же и неотразимо вселяется самое скверное подозрение: «А ну, если лжет и только деньги взял?» И действительно, очень часто выходило потом, что эти, с таким жаром защищаемые клиенты, оказывались вполне и бесспорно виновными. Я не знаю, бывали ли у нас случаи, что адвокаты, желая до конца выдержать свой характер вполне убежденных в невинности своих клиентов людей, падали в обморок, когда присяжные выносили обвинительный приговор? Но что проливали слезы, то это, кажется, уже случалось в нашем столь молодом еще суде. Как хотите, а тут, во всем этом установлении, сверх всего бесспорно прекрасного, заключается как бы нечто грустное. Право: мерещатся «Подковырники-Клещи», слышится народное словцо: «адвокат — нанятая совесть»; но главное, кроме всего этого, мерещится нелепейший парадокс, что адвокат и никогда не может действовать по совести, не может не играть своею совестью, если б даже и хотел не играть, что это уже такой обреченный на бессовестность человек и что, наконец, самое главное и серьезное во всем этом то, что такое грустное положение дела как бы даже узаконено кем-то и чем-то, так что считается уже вовсе не уклонением, а, напротив, даже самым нормальным порядком...
Впрочем, оставим; чувствую из всех сил, что заговорил не на свою тему. И даже уверен, что юридической наукой все эти недоразумения давным-давно уже разрешены, к полному спокойствию всех и каждого, а только я один из всех про это ничего не знаю. Поговорю лучше о таланте; всё же я тут хоть капельку да компетентнее.
Что такое талант? Талант есть, во-первых, преполезная вещь. Литературный талант, например, есть способность сказать или выразить хорошо там, где бездарность скажет и выразит дурно. Вы скажете, что прежде всего нужно направление и уже после талант. Пусть, согласен, я не о художественности собрался говорить, а лишь о некоторых свойствах таланта, говоря вообще. Свойства таланта, говоря вообще, чрезвычайно разнообразны и иногда просто несносны. Во-первых, talent oblige, «талант обязывает» — к чему, например? Иногда к самым дурным вещам. Представляется неразрешимый вопрос: талант ли обладает человеком или человек своим талантом? Мне кажется, сколько я ни следил и ни наблюдал за талантами, живыми и мертвыми, чрезвычайно редко человек способен совладать с своим дарованием, и что, напротив, почти всегда талант порабощает себе своего обладателя, так сказать, как бы схватывая его за шиворот (да, именно в таком унизительном нередко виде) и унося его на весьма далекие расстояния от настоящей дороги. У Гоголя где-то (забыл где) один враль начал об чем-то рассказывать и, может быть, сказал бы правду, «но сами собою представились такие подробности» в рассказе, что уж никак нельзя было сказать правду. Это я, конечно, лишь для сравнения, хотя действительно есть таланты собственно вралей или вранья. Романист Теккерей, рисуя одного такого светского враля и забавника, порядочного впрочем общества, и шатавшегоя по лордам, рассказывает, что он, уходя откуда-нибудь, любил оставлять после себя взрыв смеха, то есть приберегал самую лучшую выходку или остроту к концу. Знаете что: мне кажется, очень трудно оставаться и, так сказать, уберечь себя честным человеком, когда так заботишься приберечь самое меткое словцо к концу, чтобы оставить по себе взрыв смеха. Самая забота эта так мелочна, что под конец должна выгнать из человека всё серьезное. И к тому же если меткое словцо к концу не припасено, то его надо ведь выдумать, а для красного словца не пожалеешь матери и отца.
Скажут мне, что если такие требования, то и жить нельзя. Это правда. Но во всяком таланте, согласитесь сами, есть всегда эта некоторая почти неблагородная, излишняя «отзывчивость», которая всегда тянет увлечь самого трезвого человека в сторону,
Ревет ли зверь в лесу глухом...
или там что бы ни случилось, тотчас же и пошел, и пошел человек, и взыграл, и размазался, и увлекся. Эту излишнюю «отзывчивость» Белинский, в одном разговоре со мной, сравнил, так сказать, с «блудодействием таланта» и презирал ее очень, подразумевая, конечно, в антитезе, некоторую крепость души, которая бы могла всегда совладать с отзывчивости«, даже и при самом крепком поэтическом настроении. Белинский говорил это про поэтов, но ведь и все почти таланты хоть капельку да поэты, даже столяры, если они талантливы. Поэзия есть, так сказать, внутренний огонь всякого таланта. А если уж столяр бывает поэтом, то наверно и адвокат, в случае если тоже талантлив. Я нисколько не спорю, что при суровой честности правил и при твердости духа даже и адвокат может справиться с своею »отзывчивостью«; но есть случаи и обстоятельства, когда человек и не выдержит: »представятся само собою такие подробности« и — увлечется человек. Господа, всё, что я здесь говорю об этой отзывчивости, почти вовсе не пустяки; как это ни просто по-видимому, но это чрезвычайно важное дело, даже в каждой жизни, даже у нас с вами: вникните глубже и дайте отчет и вы увидите, что чрезвычайно трудно остаться честным человеком иногда именно через эту самую излишнюю и разбалованную »отзывчивость«, принуждающую нас лгать беспрерывно. Впрочем, слово честный человек я разумею здесь лишь в »высшем смысле«, так что можно оставаться вполне спокойным и не тревожиться. Да и уверен, что с моих слов никто и не затревожится. Продолжаю. Помнит ли кто из вас, господа, про Альфонса Ламартина, бывшего, так сказать, предводителя временного правительства в февральскую революцию сорок восьмого года? Говорят, ничего не было для него приятнее и прелестнее, как говорить бесконечные речи к народу и к разным депутациям, приходившим тогда со всей Франции, из всех городов и городишек, чтоб представиться временному правительству, в первые два месяца по провозглашении республики. Речей этих произнес он тогда, может быть, несколько тысяч. Это был поэт и талант. Вся жизнь его была невинна и полна невинности, и всё это при прекрасной и самой внушительной наружности, созданной, так сказать, для кипсеков. Я вовсе не приравниваю этого исторического человека к тем типам отзывчиво-поэтических людей, которые, так сказать, так и рождаются с соплей на носу, хотя, впрочем, он и написал »Harmonies poйtiques et religieuses« — необыкновенный том бесконечно долговязых стихов, в которых увязло три поколения барышень, выходивших из институтов. Но зато он написал потом чрезвычайно талантливую вещь: »Историю жирондистов«, доставившую ему популярность и, наконец, место как бы шефа временного революционного правительства, — вот именно когда он и насказал столько бесконечных речей, так сказать, упиваясь ими первый и плавая в каком-то вечном восторге. Один талантливый остряк, указывая раз тогда на него, вскричал: »Ce n'est pas l'homme, c'est une lyre!« (»Это не человек: это лира!").
Это была похвала, но высказана она была с глубоким плутовством, ибо что, скажите, может быть смешнее, как приравнять человека к лире? Только прикоснуться — и сейчас зазвенела! Само собою, что невозможно приравнять Ламартина, этого вечно говорившего стихами человека, этого оратора-лиру, к кому-нибудь из наших шустрых адвокатов, плутоватых даже в своей невинности, всегда собою владеющих, всегда изворотливых, всегда наживающихся? Им ли не совладать с своими лирами? Но так ли это? Истинно ли это так, господа? Слаб человек к похвале и «отзывчив», даже и плутоватый! С иным нашим адвокатским талантом, взамен «лиры», может случиться в иносказательном роде то же самое, что случилось с одним московским купчиком. Помер его папаша и оставил ему капитал (читайте капитал, ударение на и). Но мамаша его тоже вела какую-то коммерцию на свое имя и запуталась. Надо было выручить мамашу, то есть заплатить много денег. Купчик очень любил маменьку, но приостановился: «Все же нам никак нельзя без капиталу. Это чтоб капиталу нашего решиться — это нам никоим образом невозможно, потому как нам никак невозможно, чтобы самим без капиталу». Так и не дал ничего, и маменьку потянули в яму. Примите за аллегорию и приравняйте талант к капиталу, что даже и похоже, и выйдет такая речь: «Это чтоб нам без блеску и еффекту, это нам никоим образом невозможно, потому как нам никак невозможно, чтобы нам совсем без блеску и еффекту». И это может случиться даже с серьезнейшим и честнейшим из адвокатских талантов даже в ту самую минуту, когда он примется защищать дело, хотя бы претящее его совести. Я читал когда-то, что во Франции, давно уже, один адвокат, убедясь по ходу дела в виновности своего клиента, когда пришло время его защитительной речи, встал, поклонился суду и молча сел на свое место. У нас, я думаю, этого не может случиться: «Как же я могу не выиграть, если я талант; и неужели же я сам буду губить мою репутацию?» Таким образом не одни деньги страшны адвокату, как соблазн (тем более, что и не боится он их никогда), а и собственная сила таланта.
Однако раскаиваюсь, что написал всё это: ведь известно, что г-н Спасович тоже замечательно талантливый адвокат. Речь его в этом деле, по-моему, верх искусства; тем не менее она оставила в душе моей почти отвратительное впечатление. Видите, я начинаю с самых искренних слов. Но виною всему та фальшь всех сгруппировавшихся в этом деле около г-на Спасовича обстоятельств, из которой он никак не мог выбраться по самой силе вещей; вот мое мнение, а потому всё натянутое и вымученное в его положении, как защитника, само собою отразилось и в речи его. Дело было поставлено так, что в случае обвинения клиент его мог потерпеть чрезвычайное и несоразмерное наказание. И вышла бы беда: разрушенное семейство, никто не защищен, и все несчастны. Клиент обвинялся в «истязании» — эта-то постановка и была страшна. Г-н Спасович прямо начал с того, что отверг всякую мысль об истязании. «Не было истязания, не было никакой обиды ребенку!» Он отрицает всё: шпицрутены, синяки, удары, кровь, честность свидетелей противной стороны, всё, всё — прием чрезвычайно смелый, так сказать, наскок на совесть присяжных; но г-н Спасович знает свои силы. Он отверг даже ребенка, младенчество его, он уничтожил и вырвал с корнем из сердец своих слушателей даже самую жалость к нему. Крики, «продолжавшиеся четверть часа под розгами» (да хотя бы и пять минут): «Папа! Папа!», — всё это исчезло, а на первом плане явилась «шустрая девочка, с розовым лицом, смеющаяся, хитрая, испорченная и с затаенными пороками». Слушатели почти забыли, что она семилетняя; г-н Спасович ловко конфисковал лета, как опаснейшую для себя вещь. Разрушив всё это, он естественно добился оправдательного приговора; но что же было ему и делать: «а ну, если присяжные обвинили бы его клиента?» Так что, само собою, ему уже нельзя было останавливаться перед средствами, белоручничать. «Всякие средства хороши, если ведут к прекрасной цели». Но рассмотрим эту замечательную речь в подробности, это слишком стоит того, вы увидите."

Сама речь тоже прелюбопытна и раскрывает в подробностях о чем пишет Достоевский. Заинтересованных — прошу читать первоисточник. Будут ли какие-то замечания и рекомендации или могу продолжать? Перед следующей темой из Дневника хочу сделать паузу, дабы желающие могли ознакомиться с приведенной выше и успели продумать ее, а может быть и даже прочуствовать, ибо как абсолютно прав Максим:

Здравствуйте Николай!

А ведь Достоевский пишет про конкретную девочку, про конкретного изверга отца, про конкретного адвоката и про конкретных присяжных. Тягостное впечатление! Сколько горя, стонов и плача на этой благословленной и в то же время проклятой планете (энрофе). А ведь раньше еще ноздри вырывали и отправляли на каторжные работы. А что творила инквизиция, а деспоты вроде Нерона, а концлагеря. Всего не перечислишь.

Здесь Достоевский затрагивает проблему судов и адвокатской деятельности. Каким может и должен быть судья, на этот вопрос я не могу ответить. Слишком уж это тяжело судить. Но каким может быть адвокат и юрист, на этот вопрос может ответить М.Ганди в своей автобиографии. Вот две главы из его автобиографии.


Какое влияние оказало чтение стихов из «Гиты» на моих друзей, могут
сказать только они сами; для меня же «Гита» стала непогрешимым руководством
в поведении, моим повседневным справочником. Подобно тому как я смотрел в
английский словарь, чтобы узнать значение новых слов, так обращался я и к
этому учебнику поведения за готовыми ответами на все свои тревоги и
сомнения. Такие слова, как «апариграха» (отказ от собственности,
нестяжательство) и «самабхава» (уравновешенность), всецело завладели моим
вниманием. Как воспитать и сохранить эту уравновешенность — вот в чем
проблема. Разве можно одинаково относиться к оскорбляющим вас наглым и
продажным чиновникам, к вчерашним соратникам, затеявшим бессмысленный спор,
и к людям, которые всегда хорошо относились к вам? Разве можно отказаться от
владения собственностью? Не является ли само наше тело собственностью? А
жена и дети — тоже собственность? Должен ли я уничтожить все свои шкафы с
книгами? Должен ли отдать все, что имею, и идти по стопам бога? Сразу же был
найден ответ: я не могу идти по его стопам, если откажусь от всего, что
имею. Мои занятия английским правом помогли мне в этом. Я вспомнил максимы
права справедливости, рассмотренные в книге Снелла. В свете учения «Гиты» я
более отчетливо понял значение слова «доверенное лицо». Мое уважение к
юриспруденции сильно возросло, потому что я открыл в ней религию. Я понял,
что учение «Гиты» о нестяжательстве означает, что тот, кто желает спасения,
должен действовать подобно доверенному лицу, которое, хотя и распоряжается
большим имуществом, не считает ни одной части его своей собственностью. Мне
стало совершенно ясно, что нестяжательство и уравновешенность предполагают
изменение души, изменение склада ума.

XLIV. НЕКОТОРЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ ОБ АДВОКАТУРЕ

Прежде чем перейти к рассказу о жизни в Индии, нужно вспомнить о некоторых
переживаниях в Южной Африке, рассказ о которых я сознательно опустил.
Друзья-юристы просили меня поделиться воспоминаниями об адвокатуре. Этих
воспоминаний так много, что они могли бы составить целый том и отвлекли бы
меня от основной цели повествования. Но о том, что имеет отношение к поискам
истины, пожалуй, стоит рассказать.
Я уже говорил, кажется, что в своих профессиональных делах я никогда не
прибегал ко лжи; юридическую же практику старался подчинить интересам
общественной деятельности, за которую не требовал никакого вознаграждения,
кроме возмещения своих собственных расходов, да и эти расходы мне подчас
приходилось возмещать из своего кармана. Я считал, что, сказав это, я
рассказал все, что было необходимо, о своей юридической практике. Но друзья
хотят от меня большего. Они, по-видимому, считают, что если бы я описал,
пусть даже в самых общих чертах, некоторые случаи, когда я отказывался
уклоняться от истины, то это принесло бы пользу юристам.
Будучи студентом, я не раз слышал, что профессия юриста — это профессия
лжеца. Однако это не оказало на меня ни малейшего влияния, поскольку у меня
не было намерения с помощью лжи добиваться положения или денег.
Мой принцип много раз подвергался испытаниям в Южной Африке. Часто я знал,
что мои оппоненты подговаривают своих свидетелей и что стоит мне лишь
посоветовать клиенту или его свидетелю солгать — и мы выиграем дело. Но я
всегда противился такому искушению. Помню только один случай, когда, выиграв
дело, я заподозрил, что клиент обманул меня. В глубине души я всегда желал
выиграть только в том случае, если дело клиента было правое. Не припомню,
чтобы, определяя свой гонорар, я обусловливал его выигрышем дела. Проигрывал
или выигрывал клиент, я ожидал получить не больше и не меньше обычного.
Я предупреждал каждого клиента, что не возьмусь за неправое дело и не
стану запутывать свидетелей. В результате я создал себе такую репутацию, что
ко мне не попадало ни одного неправого дела. Некоторые клиенты поручали мне
свои справедливые дела, сомнительные же передавали кому-нибудь другому.
Одно дело явилось для меня тяжким испытанием. Его поручил мне один из моих
лучших клиентов. Дело было запутанным и связано с очень сложными расчетами.
Его слушали по частям в нескольких судах. В конце концов часть этого дела,
касавшуюся бухгалтерских книг, суд передал на арбитраж нескольким
квалифицированным бухгалтерам-экспертам. Решение арбитров было в пользу
моего клиента, но в своих расчетах арбитры неумышленно совершили ошибку,
которая, как бы мала она ни была, являлась весьма серьезной, поскольку
поступление, которое должно было быть в графе дебета, оказалось в графе
кредита. Противная сторона опротестовала решение арбитров по другим
основаниям. Я был младшим поверенным клиента. Старший поверенный, узнав об
ошибке, высказал мнение, что клиент вовсе не обязан сообщать суду о ней. Он
твердо держался того мнения, что обязанность поверенного состоит в том,
чтобы не соглашаться ни с чем, что противоречит интересам его клиента. Я же
настаивал на необходимости сообщить об ошибке.
Старший поверенный возразил:
— В таком случае очень вероятно, что суд аннулирует решение арбитров в
целом. Ни один здравомыслящий поверенный не станет подвергать риску дело
своего клиента. Во всяком случае, я не пойду на такой риск. Если же дело
будет слушаться заново, неизвестно, какие еще расходы понесет наш клиент и
каков будет окончательный исход дела!
Клиент присутствовал при этом разговоре.
— Думаю, — сказал я, — что и наш клиент и мы обязаны пойти на этот риск.
Где гарантия того, что суд поддержит решение арбитров только в том случае,
если мы скроем ошибку? Но предположим, сообщив об ошибке, клиент потерпит
неудачу, что в этом плохого?
— Но зачем нам вообще сообщать об ошибке? — спросил старший поверенный.
— Уверены ли вы в том, что суд сам не раскроет этой ошибки или что наш
оппонент не обнаружит ее? — сказал я.
— Тогда, может быть, вы выступите в суде по этому делу? Я же не могу
отстаивать его на ваших условиях, — решительно заявил старший поверенный.
Я скромно ответил:
— Раз вы не хотите выступать в суде, я готов изложить свои доводы суду,
если наш клиент этого пожелает. Но коль скоро об ошибке не будет сообщено, я
отказываюсь вести дело.
С этими словами я взглянул на клиента. Он был несколько озадачен. Я вел
это дело с самого начала. Клиент всецело доверял мне и хорошо меня знал. Он
сказал:
— Хорошо, выступайте на суде и сообщите об ошибке. Пусть мы проиграем
дело, если так нам суждено. Бог защищает правого.
Я был рад. Именно этого я и хотел от него. Старший поверенный высказал
сожаление по поводу моего упрямства, но тем не менее поздравил меня.
Что произошло в суде, узнаем из следующей главы.

XLV. МОШЕННИЧЕСТВО?

Я не сомневался в правильности своего совета, хотя и не был уверен в своей
способности вести это дело в суде. Я предчувствовал, что изложить такое
трудное дело верховному суду — затея весьма рискованная, и явился перед
судьями, дрожа от страха.
Когда я указал на ошибку в расчетах, один из судей спросил:
— Не мошенничество ли это, м-р Ганди?
Во мне все так и закипело от гнева, когда я услышал такое обвинение.
Невыносимо, когда тебе бросают обвинение в мошенничестве, не имея на то
никаких оснований.
"Если имеешь дело с судьей, с самого начала предубежденного, мало надежды
на успех в сложном деле", — подумал я, но, собравшись с мыслями, ответил;
— Я удивлен, что ваша светлость, не выслушав меня до конца, подозревает
мошенничество.
— Я отнюдь не обвиняю вас, — сказал судья. — Это всего лишь предположение.
— Мне кажется, что в данном случае предположение равнозначно обвинению. Я
просил бы, ваша светлость, выслушать меня, а затем обвинять, если есть на то
основание.
— Весьма сожалею, что перебил вас, — ответил судья. — Пожалуйста,
продолжите свои разъяснения о неправильностях в расчетах.
У меня было достаточно материала, чтобы обосновать свои доводы. Благодаря
тому, что судья поднял этот вопрос, я с самого начала смог привлечь внимание
членов суда к своим доводам. На меня нашло вдохновение, и, воспользовавшись
случаем, я пустился в подробные объяснения. Члены суда терпеливо слушали.
Мне удалось убедить судей, что ошибка в расчетах совершена неумышленно.
Поэтому они не были склонны аннулировать потребовавшее такой значительной
работы решение арбитров в целом.
Адвокат противной стороны, по-видимому, был уверен, что после признания
нами ошибки не понадобится много доказательств, чтобы добиться аннулирования
решения арбитров. Но судьи все время перебивали его, поскольку были
убеждены, что ошибка представляет собой незначительную описку и ее легко
исправить. Адвокат изо всех сил старался доказать неправильность решения
арбитров, но судья, который вначале с подозрением отнесся к моему заявлению,
теперь определенно стал на мою сторону.
— Предположим, что м-р Ганди не сообщил бы об ошибке, что бы вы тогда
делали? — спросил он.
— Было бы невозможно найти более компетентного и честного
бухгалтера-эксперта, чем тот, который разбирал счета.
— Суд должен исходить из предположения, что вы знаете свое дело лучше
всех. Если вы не можете указать ни на одну из ошибок, за исключением этой
описки, которую мог бы совершить любой бухгалтер-эксперт, то суд не намерен
побуждать стороны к продолжению тяжбы и новым расходам из-за случайной
ошибки. Мы не можем требовать нового слушания дела, раз ошибку легко
исправить, — продолжал судья.
Таким образом, протест адвоката был отклонен. Я забыл, какое именно
решение принял суд: то ли он утвердил решение арбитров, исправив ошибку, то
ли предложил арбитру исправить ошибку.
Я был доволен. Мой клиент и старший поверенный также были удовлетворены
результатами процесса. Я же еще больше утвердился в своем убеждении, что
можно быть юристом и не подвергать опасности истину.

Николай, обязательно прочту, то что Вы порекомендовали и напишу свое мнение.

Добрый день, Андрей.

На мой взгляд, Махатма Ганди был один из прекрасных людей, родившихся в не такое далекое от нас время. Я как и Вы читал его биографию и знаю, что по своей смерти он оставил сандалии, набедренную повязку, прялку, очки, палку и несколько книг. Удивительный человек, удивительная жизнь, удивительное служение Богу. Не будучи христианином по конфессии — это был настоящий Христианин по сути. Я и к Толстому пришел через знакомство с Ганди, т.к. читая о Ганди узнал, что Махатма считал Толстого своим учителем в части идеи о «непротивлении злу насилием» и у них была не очень объемная, но все-таки важная для обоих переписка.

Что касается деятельности Ганди как адвоката, то это скорее исключение из правил. Ганди подтверждает собой поговорку: «Не место красит человека, а человек место».

Для меня важен сам факт возможности вести юридическую практику и достигать положительных результатов методом Ганди. Это может вооружить тех, кто желает того же и обезоружит тех, кто считает, что быть адвокатом и оставаться честным человеком невозможно.

Согласен, однако это похоже на вопрос: можно ли быть честным политиком (особенно у нас в стране)? Наверное можно, и наверное кто-то даже пробовал, но далеко он в этом не преуспевал, его просто заливали грязью, оклеветывали, подставляли и он уходил из политики.

А потом тот же Христос призывал нас «Не суди», а это значит и «не осуждай», «не приговаривай», но также и «не защищай» (как адвокат), ибо это другая сторона суждения. Толстой развил эту заповедь в виде пропагандиы не участия в судебных учреждениях, в армии, государственной службе и т.п.

Впрочем, вернемся к Достоевскому.

Дневник писателя, 1876 год, март. III. «ОБОСОБЛЕНИЕ»

«Право, мне всё кажется, что у нас наступила какая-то эпоха всеобщего »обособления«. Все обособляются, уединяются, всякому хочется выдумать что-нибудь свое собственное, новое и неслыханное. Всякий откладывает всё, что прежде было общего в мыслях и чувствах, и начинает с своих собственных мыслей и чувств. Всякому хочется начать с начала. Разрывают прежние связи без сожаления, и каждый действует сам по себе и тем только и утешается. Если не действует, то хотел бы действовать. Положим, ужасно многие ничего не начинают и никогда не начнут, но всё же они оторвались, стоят в сторонке, глядят на оторванное место и, сложив руки, чего-то ждут. У нас все чего-то ждут. Между тем ни в чем почти нет нравственного соглашения; всё разбилось и разбивается и даже не на кучки, а уж на единицы. И главное, иногда даже с самым легким и довольным видом. Вот вам наш современный литератор-художник, то есть из новых людей. Он вступает на поприще и знать не хочет ничего предыдущего; он от себя и сам по себе. Он проповедует новое, он прямо ставит идеал нового слова и нового человека. Он не знает ни европейской литературы, ни своей; он ничего не читал, да и не станет читать. Он не только не читал Пушкина и Тургенева, но, право, вряд ли читал и своих, т. е. Белинского и Добролюбова. Он выводит новых героев и новых женщин, и вся новость их заключается в том, что они прямо делают свой десятый шаг, забыв о девяти первых, а потому вдруг очутываются в фальшивейшем положении, в каком только можно представить, и гибнут в назидание и в соблазн читателю. Эта фальшь положения и составляет всё назидание. Во всём этом весьма мало нового, а, напротив, чрезвычайно много самого истрепанного старья; но не в том совсем дело, а в том, что автор совершенно убежден, что сказал новое слово, что он сам по себе, и обособился и, разумеется, этим очень доволен. Этот примерчик, впрочем, старый и маленький, но слышал я и еще на днях рассказ об одном новом слове: был некто »нигилистом«, отрицал, пострадал и, после долгих передряг и даже заточений, обрел в сердце своем вдруг религиозное чувство. Что ж, вы думаете, он тотчас сделал? Он мигом »уединился и обособился«, нашу христианскую веру тотчас же и тщательно обошел, всё это прежнее устранил и немедленно выдумал свою веру, тоже христианскую, но зато »свою собственную". У него жена и дети. С женой он не живет, а дети в чужих руках. Он на днях бежал в Америку, очень может быть, чтоб проповедовать там новую веру. Одним словом, каждый сам по себе и каждый по-своему, и неужто они только оригинальничают, представляются? Вовсе нет. Нынче у нас момент скорее правдивый, чем рефлекторный. Многие, и, может быть, очень многие, действительно тоскуют и страдают; они в самом деле и серьезнейшим образом порвали все прежние связи и принуждены начинать сначала, ибо свету им никто не дает. Так и гибнут свежие силы.

Вы говорите, что артели, ассоциации, корпорации, кооперации, торговые и другие всякие товарищества основаны на врожденном человеку чувстве общительности? Выгораживая русскую артель, которая еще слишком мало исследована, чтобы говорить о ней что-либо положительное, мы думаем, что все эти ассоциации, корпорации и проч. — всё это лишь союзы одних против других, союзы, основанные на чувстве самоохранения, вызванные борьбою за существование; и это мнение наше подтверждается историею возникновения этих союзов, которые заключались сначала бедными и слабыми против богатых и сильных, а потом и эти последние стали пользоваться оружием своих противников. Да, история несомненно свидетельствует, что все эти союзы возникли из братской вражды, основаны не на потребности общения, как вы полагаете, а на чувстве страха за свое существование или же на желании получить барыш, выгоду, пользу, хотя бы и на счет ближнего. Всматриваясь же в устройство всех этих детищ утилитаризма, мы видим, что главная их забота — это устройство надежного контроля каждого за всеми и всех за каждым, — попросту, поголовного шпионства из боязни, как бы кто не надул кого. Все эти ассоциации с их контролем внутри и завистливою ко всему постороннему внешнею деятельностию представляют поразительную параллель с тем, что творится в политическом мире, где взаимные отношения народов характеризуются вооруженным миром, прерываемым кровопролитными схватками, внутренняя же их жизнь — бесконечною борьбою партий. О каком же общении, о какой любви тут может быть речь! Не потому ли все эти учреждения так плохо и прививаются у нас, что мы еще слишком просторно живем, что нам нет еще основания слишком вооружаться друг против друга, что в нас слишком еще много расположения, веры друг к другу, и эти чувства мешают нам устроить такой контроль, такое шпионство друг за другом, как это необходимо при устройстве всех этих ассоциаций, коопераций, торговых в других товариществ, при недостаточности же контроля они идти не могут, они непременно лопаются."

Продолжаю публиковать выдержки из Дневника писателя Ф.М. Достоевского. На сей раз интересен его взгляд на демографическую ситуацию в Европе конца 19 века. Не правда ли, это напоминает уже и Россию 21 века, что уж говорить о Европе и Старом свете? Да и еще в свете падения рождаемости в развитых странах и демографическом взрыве в развивающихся и среди иммигрантов в развитых странах («Гавроши»).

III. ДЕТСКИЕ СЕКРЕТЫ , 1876, июль и август
Я только чтобы вывести лицо и познакомить его предварительно с читателем. Да и хотелось бы мне вывести его лишь как рассказчика, а со взглядами его я не совсем согласен. Я уже объяснял, что это «парадоксалист». Взгляд же его на «счастье и обязанность современной женщины» даже и не блистает оригинальностью, хотя излагает он его с каким-то почти гневом; подумаешь, что это у него самое больное место. Просто-напросто, по его пониманию, женщина, чтоб быть счастливою и исполнить все свои обязанности, должна непременно выйти замуж и в браке народить как можно больше детей, «не двух, не трех, а шестерых, десятерых, до изнеможения, до бессилия». «Тогда только она соприкоснется с живою жизнью и узнает ее во всевозможных проявлениях».
— Помилуйте, не выходя из спальни!
— Напротив, напротив! Я предчувствую и знаю все возражения заране. Я взвесил всё: «университет, высшее образование и т. д. и т. д.». Но не говоря уже о том, что и из мужчин лишь десятитысячный становится ученым, я вас серьезно спрошу: чем может помешать университет браку и рождению детей? Напротив, университет непременно должен наступить для всех женщин, и для будущих ученых и для просто образованных, но потом, после университета, — «брак и роди детей». Умнее как родить детей ничего до сих пор на свете еще не придумано, а потому, чем больше запасешь для этого ума, тем лучше выйдет. Ведь это Чацкий, что ли, провозгласил, что
...чтоб иметь детей
Кому ума недоставало?
И провозгласил именно потому, что сам-то он и был в высшей степени необразованным москвичом, всю жизнь свою только кричавшим об европейском образовании с чужого голоса, так что даже завещания не сумел написать, как оказалось впоследствии, а оставил имение неизвестному лицу, «другу моему Сонечке». Эта острота насчет «кому ума недоставало» тянулась пятьдесят лет именно потому, что и целых пятьдесят лет потом у нас но было людей образованных. Теперь, слава богу, образованные люди начинают и у нас появляться и, поверьте, первым делом поймут, что иметь детей и родить их — есть самое главное и самое серьезное дело в мире, было и не переставало быть. «Кому недоставало ума, скажите пожалуйста?» Да вот же недостает: современная женщина в Европе перестает родить. Про наших я пока умолчу.
— Как перестает родить, что вы?
— В Париже есть такая огромная промышленность под названием Articles de Paris, которая, вместе с шелком, французским вином и фруктами, помогла выплатить пять миллиардов контрибуции. Париж слишком чтит эту промышленность и занимается ею до того, что забывает производить детей. А за Парижем и вся Франция. Ежегодно министр торжественно докладывает палатам о том, что «la population reste stationnaire». Ребятишки, видите ли, не рождаются, а и рождаются — так не стоят; зато, прибавляет министр с похвальбой, «старики у нас стоят, старики, дескать, во Франции долговечны». А по-моему, хоть бы они передохли, старые <— — —>, которыми Франция начиняет свои палаты. Есть чему радоваться — их долговечности; песку, что ли, сыплется мало?
— Я вас, все-таки, не понимаю. К чему тут Articles de Paris?
— А дело просто. Впрочем, вы сами романист, а стало быть, может, и знаете одного бестолковейшего и очень талантливого французского писателя и идеалиста старой школы, Александра Дюма-фиса? Но за этим Александром Дюма есть несколько хороших, так сказать, движений. Он требует, чтоб французская женщина родила. Мало того: он прямо возвестил всем известный секрет, что женщины во Франции, из достаточной буржуазии, все сплошь, родят по двое детей; как-то так ухитряются с своими мужьями, чтоб родить только двух — и ни больше, ни меньше. Двух родят и забастуют. И все уже так, и не хотят родить больше, — секрет распространяется с удивительною быстротою. Потомство уже получается и с двумя, и, кроме того, имения на двух останется больше, чем на шестерых, это раз. Ну, а во-вторых, сама женщина сохраняется дольше: красота дольше тянется, здоровье, на выезды больше времени выгадывается, на наряды, на танцы. Ну, а насчет родительской любви, — нравственной стороны то есть вопроса, — так двух, дескать, еще больше любишь, чем шестерых, а шестеро-то нашалят еще, пожалуй, надоедят, разобьют, возись с ними!.. по башмакам только одним сосчитать на них, так сколько досады выйдет и т. д. и т. д. Но не в том дело, что Дюма сердится, а в том, что прямо решился заявить о существовании секрета: двух, дескать, — и ни больше, ни меньше, да еще с мужьями продолжают жить брачно в свое удовольствие, словом, всё спасено. Мальтус, столь боявшийся увеличения населения в мире, и не предположил бы даже в фантазии вот этаких средств. Что ж, всё это слишком соблазнительно. Во Франции, как известно, страшное количество собственников, буржуазии городской и буржуазии земельной: для них это находка. Это их изобретение. Но находка перешагнет и за пределы Франции. Пройдет еще каких-нибудь четверть века, и увидите, что даже глупый Эмс поумнеет. Берлин, говорят, страшно уж поумнел в этом же смысле. Но хоть и уменьшаются дети, но всё же министр во Франции не заметил бы этой разницы, если б обошлось лишь одной буржуазией, то есть достаточным классом, и если б не было в этом деле другого конца. Другой конец — пролетарии, восемь, десять, а пожалуй, и все двенадцать миллионов пролетариев, людей некрещеных и невенчанных, живущих, вместо брака, в «разумных ассоциациях», для «избежания тирании». Эти прямо вышвыривают детей на улицы. Родятся Гавроши, мрут, не стоят; а устоят, так наполняют воспитательные дома и тюрьмы для малолетних преступников. У Zola, так называемого у нас реалиста, есть одно очень меткое изображение современного французского рабочего брака, то есть брачного сожития, в романе его «Le ventre de Paris». И заметьте: Гавроши уж не французы, но замечательнее всего, что и эти сверху, вот — которые родятся собственниками, по двое и в секрете, — тоже ведь не французы. По крайней мере, я осмеливаюсь утверждать это, так что два конца и две противуположности сходятся. Вот уж и первый результат: Франция начинает переставать быть Францией. (Ну возможно ли сказать, чтоб эти 10 миллионов считали Францию за отечество!) Я знаю, найдутся, что скажут, тем лучше: уничтожатся французы — останутся люди. Но ведь люди ли? Люди-то, положим, но это будущие дикие, которые проглотят Европу. Из них изготовляется исподволь, но твердо и неуклонно, будущая бесчувственная мразь. Что поколение вырождается физически, бессилеет, пакостится, по-моему, нет уже никакого сомнения. Ну, а физика тащит за собой и нравственность. Это плоды царства буржуазии.

Сообщение отредактировал Николай - 24.11.2011, 9:08

Николай, спасибо!

На здоровье, Максим, у меня есть еще, но публиковать буду порционно, чтобы все желающие успевали прочитать и осмыслить