Звезда морейСказочная повесть

Ну раз Даша и Павел попросили, начинаю публиковать полную версию «Звезды морей».

Это вторая повесть из дилогии о братьях-кораблях. Первую повесть, об их земной жизни, пишет моя подруга Юния (Женя Чернышева).

------------------------------------

Звезда морей



Посвящаю людям и кораблям всех времён, любящим море.

Ave, Maris Stella,
Dei Mater alma,
atque semper Virgo,
felix caeli porta...

Ave Матерь Божья,
Зезда морей златая,
Приснодева, Неба
Сладкое Преддверье!..


Действующие лица

Олимпик (RMS Olympic, первый из трёх лайнеров серии «Олимпик» компании Уайт Стар Лайн)
Мавритания (RMS Mauretania, лайнер компании Кунард Лайн, обладательница Голубой ленты Атлантики)
Лузитания (RMS Lusitania, лайнер Кунард Лайн, старшая сестра Мавритании)
Титаник (RMS Titanic, второй и наиболее известный из лайнеров-«олимпийцев»)
Британник (HMHS Britannic, третий из «олимпийцев», служивший плавучим госпиталем во время Первой Мировой войны)
Томас Эндрюс, кораблестроитель верфи «Харланд энд Вольф», конструктор кораблей серии «Олимпик»
Карпатия (RMS Carpathia, пароход компании Кунард Лайн, известная тем, что откликнулась на сигнал о помощи с Титаника и спасла выживших пассажиров)
Оркестр «Титаника»: Уоллес Хартли, Теодор Брэйли, Джон Кларк, Джон Хьюм, Роджер Брико, Джон Вудвард, Перси Тейлор, Джордж Кринс.
А также люди и корабли, чьи имена не звучат в истории, но кто скромно и незаметно трудились на земле и в море.

Время — конец 1935 г.


Пролог

...Она приходила к Маяку каждый день. Отсюда, с площадки на вершине скалы, хорошо было видно море, простирающееся до горизонта глубокой синевой, и над ним — безмятежно-голубое небо с далекими призрачными башнями облаков. Это море никогда не знало шторма.

Даже крылатые сёстры, присматривавшие за Маяком, удивлялись, как ей удается так легко пройти сюда. Но она неизменно появлялась — босоногая, в легком белом платье. Останавливалась у каменной балюстрады и смотрела туда, где море незаметно сливалось с небом. Словно бы там, вдалеке, она видела что-то, открытое только ей.

Она закрывала глаза и улыбалась тихой, мягкой улыбкой. Солнечные лучи гладили ее лицо, набегающий с моря легкий бриз ласково трепал темные волосы. Она протягивала руки к бескрайней водной глади и в тихой молитве просила Звезду морей позаботиться об одной живой душе, оставшейся на земле.

А сегодня она узнала от крылатых сестёр, что он покинул землю и отправился в путь. И она верила, что он не собьется с дороги. Корабли ведь всегда идут к маяку. Тем более, если это Маяк всех дорог...


Глава 1. Последнее море

Он стоял на песчаном берегу. Перед ним насколько хватало глаз простиралось море — играющее оттенками прозрачного аквамарина у берега, тёмно-синее вдали и теряющееся в голубоватой дымке у горизонта. Волны с тихим шелестом катились на песок к его ногам.

Он всю жизнь провел в море, но именно сейчас море было так странно близко, как никогда ранее. Он присел и протянул руку. Волна ласковой прохладой коснулась его ладони. И это тоже было странным — человеческие руки. Он удивленно осмотрел себя. На нём был тёмно-синий китель с золотым шитьём на рукавах. Такой китель носили капитаны английского флота.

Может, потому, что он так долго плавал по морю с людьми, он сам стал человеком?..

«Где же я? — подумал он. — И кто я?» На первый вопрос он пока не мог ответить, а на второй память быстро подсказала ответ. «Я Олимпик. Трансатлантический лайнер. Я работал в компании Уайт Стар Лайн, выполняя рейсы на линии Саутгемптон — Нью-Йорк».

Он поднялся и пошел вдоль берега — высокий темноволосый мужчина в синем капитанском кителе. Налетавший с моря ветер трепал его волосы. Постепенно к нему возвращались воспоминания. «Да, я плавал по Атлантике... Потом Уайт Стар Лайн объединилась с Кунард Лайн. Вскоре после этого меня сняли с линии. Я стоял на приколе в Саутгемптоне вместе с Мавританией. Мы оба ожидали своего последнего рейса...»

Она ушла раньше, вспоминал он. Ее пришел проводить бывший капитан, сэр Артур Рострон. И наверное, в тот момент, когда пожилой моряк, сдерживая слёзы, помахал ей с пирса рукой, её душа ушла к Последнему морю, а корпус стал мёртвой конструкцией, которую вскоре разберут на металл. Такая же участь, он знал, ожидала и его. Поначалу было странно не слышать рядом печальный, а временами и раздраженный голос Мавритании, с которой судьба, постоянно их сталкивавшая, свела и в последние дни земной жизни. Ему самому было жаль оставлять землю, друзей, но Последнее море звало его, просто потому, что пришло время, и потому что только там он встретит тех, кто остались далеко в прошлом и о ком его душа напоминала тихой, светлой грустью. И теперь он просто стоял, слушал плеск волн, голоса чаек, и спокойно ожидал своей судьбы...

«Я умер», — понял он. Да, теперь все объясняется — и его странное превращение, и этот незнакомый берег. Значит, вот оно какое, Последнее море, куда уходят души умерших кораблей... Но почему здесь так пустынно? Может, потому, что за Последним морем дорога продолжается куда-то дальше, и на этом берегу никто надолго не задерживается?..

Однако вскоре выяснилось, что он здесь не один.

-— Мистер! — позвал женский голос за спиной. Он обернулся. Его догоняла молодая женщина в нарядном бальном платье цвета морской волны. Ветер развевал её огненно-рыжие волосы и легкий голубой шарфик на шее. Красивое, но немного капризное лицо говорило о взбалмошном и своенравном характере. Наверное, поэтому он сразу же узнал её:

-— Мавритания?

-— Олимпик? — теперь и она его узнала. — Ох, ну хоть кто-то живой!

-— Ну, мы вообще-то умерли, — позволил себе чуточку иронии Олимпик. Мавритания досадливо поморщилась:

-— Да знаю, что умерли. — Подойдя, она ухватила его под локоть своей узкой, но сильной ладонью: — Я столько времени была здесь одна! Это так ужасно. Только пустой берег и море, и так день за днём! Хорошо, что я нашла тебя. Даже такой бестолковый корабль, как ты, лучше, чем совсем никого.

-— У тебя совершенно не изменился характер, — с легкой улыбкой заметил Олимпик, продолжая смотреть куда-то за горизонт.

-— А ты по-прежнему не умеешь обращаться с дамами, — ехидно отозвалась Мавритания. — Даже сейчас ты мог бы уделить мне чуточку внимания, а не пялиться на это, пусть и Последнее, но ужасно скучное море. Оно ещё и тебе надоест до чёртиков.

Олимпик перевел взгляд на неё, всматриваясь в изящные черты лица, обрамленного вьющимися рыжими волосами. Чуть улыбнулся и спросил:

-— Так что я могу для вас сделать, прекрасная леди?

-— Ты всё такой же неотёсанный. — Она легонько оттолкнула его, впрочем, не выпуская его локоть. — Ну, сделай мне комплимент! Или развлеки светской беседой.

-— Попробую. — Он задумался о том, какая тема подошла бы сейчас для светской беседы, но море неумолимо притягивало его взгляд. И в шелесте волн ему слышалась музыка. Та самая, которую когда-то играл на его борту оркестр Уайт Стар. Он даже помнил название: Valse Septembre, под этот вальс пассажиры любили танцевать.

-— Олимпик, да очнись же ты наконец! — Мавритания дернула его за руку так, что он чуть не потерял равновесие. Он остановил её:

-— Подожди... Ты слышишь музыку?

-— Какую ещё музыку? — Мавритания капризно надула губу. — Не выдумывай, здесь нет оркестра, чтобы её играть!

Олимпик мягко развернул ее к морю:

-— Прислушайся... Эту музыку играет море.

Она помолчала, глядя на аквамариновые волны, набегавшие на берег. Потом подтвердила:

-— Да, слышу... Этот вальс когда-то был очень популярен.

Олимпик чуть отступил назад и галантно поклонился:

-— Прекрасная леди, разрешите пригласить вас на танец.

-— Ты умеешь танцевать? — хмыкнула Мавритания и тоном неприступной красавицы, делающей огромное снисхождение, проговорила: — Ну ладно, разрешаю. Моя бальная книжка всё равно пуста, и здесь некому её заполнить.

Правая рука Олимпика легла на её талию, Мавритания положила кисть левой руки ему на плечо. Олимпик взял левой рукой её узкую и тёплую ладонь. Музыка зазвучала отчётливее сквозь шелест волн, — нежный, летящий голос скрипки и фортепианные аккорды. Олимпик повел свою даму в танце, и вот мелодия подхватила и закружила их, неся над золотистым песчаным берегом, над прозрачно-голубыми волнами... Глаза Мавритании радостно сияли, на лице играла улыбка, словно бы вальс, как и море, был её родной стихией. И Олимпик не мог сказать, почему им так легко дается этот танец, который они оба никогда не танцевали по той простой причине, что были не людьми, а океанскими лайнерами.

Вальс закончился. Отпустив свою даму, Олимпик проговорил с вежливым поклоном:

-— Благодарю вас за танец, прекрасная леди.

-— А ты не так неотёсан, как я думала, — в ироничном тоне Мавритании звучала нотка уважения. — Если будешь и дальше стараться, из тебя выйдет хороший кавалер. И тогда мы станем самой красивой парой во всей Атлантике.

«Навряд ли» — подумал Олимпик, и его души снова коснулась светлая печаль. Не Мавританию он хотел бы вести в танце над волнами. Да и придти к Последнему морю он хотел бы не с быстроходной кунардовской красавицей. Но та, с кем он был бы счастлив разделить странствия и по земным, и по небесным океанам, погибла много лет назад. И теперь она где-то там, за Последним морем. Вместе с его младшими братьями. По странной прихоти судьбы он, Олимпик, пережил их всех. И наверное, поэтому он старался жить и за них тоже, — жить, любить и делиться с другими душевным теплом.

-— Ну и что мы теперь будем делать? — капризно спросила Мавритания. — Может, побеседуем о чём-нибудь? Или сыграем в преферанс?

Олимпик снова посмотрел на теряющуюся в дымке у горизонта синюю морскую гладь и решительно проговорил:

-— Нужно идти.

-— Куда идти? — пожала изящными плечами Мавритания. — Я уже всё тут исходила! Здесь ничего нет! Совершенно ничего! Только этот берег и море!

-— Смотри, — Олимпик указал вперёд, — там на скале маяк. Туда мы и пойдём.

Он мог поклясться, что раньше этого маяка не видел. Или во время танца их с Мавританией отнесло в сторону? В любом случае, у него было отчетливое ощущение, что им нужно туда. Корабли ведь должны идти к маяку.

-— Но это же так далеко! — закапризничала Мавритания. — А у меня туфли на каблуках! Знаешь, как в них неудобно ходить по песку?

-— Сними, — просто посоветовал Олимпик. Мавритания взорвалась:

-— Ты предлагаешь даме снять туфли и идти босиком?

-— Ну, другой вариант — могу отбуксировать... то есть отнести тебя сам.

-— Нет уж! — отрезала Мавритания. — Я самый быстрый лайнер в Атлантике, и меня понесёт какой-то тихоход, едва делающий двадцать узлов! («Двадцать один» — уточнил Олимпик про себя, но не стал спорить.) Да я сама доберусь до маяка, ещё и раньше тебя!

-— Как скажешь, — спокойно улыбнулся Олимпик. В конце концов, неважно, кто дойдет до маяка первым. Ведь главное — дойти.

Мавритания, несмотря на неудобную обувь с каблуками, помчалась вперед так, будто у неё хотели отобрать Голубую ленту. Её платье цвета морской волны мелькало далеко впереди. Олимпик шагал быстро, но без суеты. Глядя на взблескивающую солнечными бликами морскую гладь, он улыбался.

Скоро он увидит братьев.

Титаник — то радостный и искристый, как солнечные блики на волнах, то резкий и порывистый, как штормовой ветер; легко воспламеняющийся и столь же быстро отходчивый. Британик — будто морские воды, пронизанные светом в верхних слоях, но в глубине таящие тихую, сдержанную печаль. Младшие братья. Такие разные и такие бесконечно ему дорогие... Он знал — они ждут его там, за Последнем морем. И наверное, поэтому он не боялся умереть...

Глава 2. Маяк всех дорог

Скала вырастала из песка подобно каменному острову. Маяк стоял на её вершине — высокий, белый, величественный. Что-то отличало его от других маяков, но в чём именно отличие, Олимпик сказать не мог. Может, этот лёгкий, изящный золотистый купол со звездой, венчавший его башню? Он ярко сверкал на солнце, и поэтому маяк был заметен издалека. Как бы то ни было, маяк неудержимо влёк к себе, словно бы там находился ответ на важный для Олимпика вопрос.

Чтобы достичь маяка, оставалось лишь подняться по узкой извивающейся лестнице, вырубленной прямо в скале. Мавритания уже была здесь. Она сидела на нижней ступеньке. Весь её вид выражал глубокую обиду на жизнь.

-— А я думал, ты уже наверху, — слегка поддел её Олимпик. Мавритания взорвалась:

-— Я давно была бы наверху, если бы не идиоты, которые построили эту лестницу! Ты думаешь, по ней вообще можно подняться?

«Да уж, моя парадная лестница была гораздо удобнее» — подумал Олимпик и ободряюще проговорил:

-— Думаю, что можно. Во всяком случае, мы попробуем.

-— Ну и пробуй, если хочешь устроить себе кораблекрушение! А я подожду.

-— Значит, я буду первым, достигшим маяка, — с улыбкой сказал Олимпик. Мавритания решительно поднялась:

-— Нет уж! Такой радости я тебе не позволю. — Она начала карабкаться по лестнице, и в самом деле очень крутой. Однако через несколько ступенек решимости у нее заметно поубавилось. Остановившись, она позвала:

-— Олимпик! Давай вместе.

Местами вдоль лестницы были натянуты канатные перила, поэтому подниматься оказалось не так сложно, как опасался Олимпик вначале. Он карабкался наверх по крутым ступенькам со сбитыми краями, таща за руку Мавританию, которая даже здесь не хотела расставаться со своими неудобными туфлями. Наконец они достигли верхней площадки, и Олимпик, забравшись сам, поднял туда свою спутницу.

-— Ты все-таки оказался первым, — недовольно заметила Мавритания, отряхивая платье от пыли и каменной крошки. — Мог бы сначала подсадить меня, а потом уже залезать сам.

Не обратив внимания на её упрёк, Олимпик огляделся. Площадка, вымощенная каменной плиткой, располагалась на вершине скалы, будто срезанной огромным ножом. По периметру площадки шла балюстрада. А из середины поднимался маяк. Теперь, когда они стояли у его подножия, маяк казался ещё более высоким и могучим, чем при взгляде издалека.

Над Последним морем наступал вечер. Небо пламенело оранжевым. Наливавшийся расплавленным золотом солнечный диск медленно опускался вниз, отбрасывая на синей глади воды золотистую дорожку. На фоне закатного неба темнели два крылатых силуэта, которые Олимпик вначале принял за изваяния, украшавшие балюстраду. Но вот изваяния шевельнулись, соскочили с балюстрады, и взмахнув крыльями, порхнули к пришедшим.

Две крылатые девушки. Похожие на тех, что были на часах, украшавших парадную лестницу Олимпика. Только, пожалуй, эти девушки выглядели более юными, чем скульптуры на его часах. Не девушки даже, а скорее подростки, похожие, как две сестры. Одинаково стройные, с мягкими чертами лица, зеленовато-голубыми глазами и светлыми вьющимися волосами... Хотя нет, одна из них была чуть повыше и постарше.

-— Добрый вечер, — поздровался Олимпик. Мавритания тут же выступила вперед и остановилась, уперев руки в бока:

-— Что у вас тут за безобразие? Никакой заботы о посетителях! На берегу голый песок, нет, чтобы сделать променад! Лестница, с которой можно запросто свалиться и сломать шею! Кто смотритель этого маяка? Позовите его, и я выскажу все, что думаю о таком благоустройстве территории!

-— У маяка нет смотрителя, — ответила старшая девушка. — Это Маяк всех дорог.

-— Маяк всех дорог, — задумчиво повторил Олимпик. — Как будто бы я о нём слышал раньше...

-— Конечно, слышал! — подтвердила вторая девушка. — Нет корабля, который не слышал бы ни разу про Маяк всех дорог и Звезду морей!

-— Можно сказать, что Звезда морей покровительствует Маяку, — снова проговорила первая девушка. — И Она же заботится о душах кораблей.

-— Да, простите, что мы не представились, — спохватился Олимпик. — Моя спутница — Мавритания, она долгое время была самым быстрым лайнером в Атлантическом океане. А мое имя — Олимпик.

-— Мы знаем, — улыбнулись крылатые девушки. — Мы — Эарвина и Мериэл, помощницы Звезды морей. А у тебя, Олимпик, мы иногда садились на верхней палубе, только ты нас не замечал.

-— Как же не замечал? — с улыбкой возразил Олимпик. — Две чайки, всегда летавшие вместе... Я ещё тогда думал, что это не птицы, а добрые духи моря.

-— У тебя самого добрая душа, Олимпик, — проговорила Эарвина, та, что была постарше. — Поэтому ты сразу нашел путь к Маяку всех дорог.

-— А я, значит, без него не нашла бы? — хмыкнула Мавритания.

-— Вы бы тоже нашли, хоть и не так скоро, — отозвалась Мериэл. — У вас ведь тоже есть те, кого вы любите и хотели бы встретить. Ваша старшая сестра, например.

-— Да, я хочу увидеть Лузитанию, и я её увижу! Но только не сидя здесь и болтая с двумя крылатыми соплячками. — Мавритания повернулась к Олимпику: — Ну, пришли мы на этот Маяк. И что дальше?

-— А дальше вы зайдете внутрь и подниметесь по лестнице, — спокойно пояснила Эарвина. — Лестница будет длинная, но удобная, так что за ваш бальный наряд и каблуки не беспокойтесь, — крылатая девушка бросила в сторону Мавритании чуть насмешливый взгляд. — Наверху будут часы, Олимпик сразу их узнает. На них надо перевести стрелки. Тогда Маяк зажжётся и откроет дорогу в мир, где сейчас те, кого вы хотите встретить.

-— Мы поняли, — проговорил Олимпик и учтиво поклонился крылатым девушкам: — Благодарю вас, Эарвина и Мериэл. И передайте нашу благодарность Звезде морей.

-— Она слышит и улыбается в ответ, — отозвалась Эарвина. — Вы ощущаете Её улыбку?

Олимпик закрыл глаза. Морской бриз лёгким дыханием коснулся его лица и чуть всколыхнул волосы. И вместе с ласковым прикосновением ветра пришло удивительно тёплое чувство, наполняющее душу покоем и отрадой. Как будто кто-то смотрит на него с бесконечной добротой и любовью... Вот, значит, она какая, улыбка Звезды морей.

-— Да, — ответил он, мягко улыбнувшись. — Ощущаю...

-— Значит, вы не собьетесь с дороги. — Крылатые девушки помахали руками: — Доброго вам пути, Олимпик и Мавритания!


Широкая и просторная лестница внутри маячной башни уходила белой спиралью вверх. И внутри башни было светло, хотя попадавшиеся на каждом обороте лестницы свечи в серебряных канделябрах не могли давать столько освещения. Кое-где круглую стену прорезали узкие вытянутые окошки, в них догорало последними красками заката вечернее небо.

Лестница совершила немало витков, а они всё шли и шли. По ощущениям Олимпика, они давно должны были подняться на высоту маяка, но лестница не кончалась. Впрочем, его это не беспокоило. Здесь почему-то хорошо вспоминалось, и перед Олимпиком заново проходила вся его корабельная жизнь.

Первый разговор с мистером Эндрюсом, когда он, Олимпик, ещё был только килем в белфастском доке. Появление Титаника, младшего братишки, которого строили рядом и которого он сразу же нежно полюбил. Первый долгожданный выход в море. Первый рейс через хмурый и неспокойный Атлантический океан. И первая ошибка, к счастью, без фатальных последствий... Сейчас об этом вспоминалось спокойно, а тогда он жестоко винил себя, хотя и в инциденте с маленьким буксиром в нью-йоркском порту, и в столкновении с Хоуком три месяца спустя виноваты были законы гидродинамики, которых люди тогда ещё не понимали. Утешался он лишь тем, что его ошибки помогут младшему брату избежать подобных досадных промахов.

Титаник. Славный, добрый, светлый братишка... Как он страстно рвался в океан, желая показать, на что способен! Олимпик, к тому времени уже совершивший несколько рейсов, рассказывал брату, какие сложности могут поджидать корабль их класса в порту и в открытом море, и как их избежать.

Узнав, что в первом рейсе с Титаником будет Эдвард Смит, самый опытный капитан Уайт Стар Лайн, Олимпик со спокойной душой ушёл по расписанию в Нью-Йорк. Он очень хотел, чтобы мечта братишки осуществилась, и в своём первом рейсе Титаник встретил бы старшего брата, возвращающегося в Саутгемптон. Но им не суждено было встретиться.

Ночь с 14 на 15 апреля 1912 года... Это был неожиданный и страшный удар. Олимпик потерял сразу двоих, кого любил больше всех на свете. Титаник и мистер Эндрюс. Две самые родные и близкие души... В тот момент он сам хотел пойти ко дну, перестать существовать, только бы избавиться от невыносимой душевной боли. Он не обезумел от горя лишь потому, что перейти грань отчаяния ему не давал чей-то добрый и любящий взгляд, и чьи-то руки поддерживали его, когда он был готов упасть. Звезда морей... Она направила к нему добрую, чистую душу, сказавшую слова, которые ему очень нужно было услышать. И он понял: он тоже может быть поддержкой другим в трудный момент. В мире и так много горя, и если он будет замыкаться на своём несчастье, никому от этого легче не станет. Что бы ни происходило, он должен идти, — так, как он шёл через бурную Атлантику, борясь с волнами. Он был построен большим и сильным, и он постарается таким и остаться.

-— Олимпик, — Мавритания потянула его за руку, останавливая. Что-то изменилось в её голосе. Взглянув на неё, он поразился: от надменной кунардовской красавицы не осталось и следа. На него смотрела какая-то другая Мавритания, и в ее глазах он читал вину и боль.

-— Олимпик, прости меня! — проговорила она срывающимся голосом. — Я поступала так жестоко с тобой... и с другими тоже... Я была самой настоящей стервой! У меня было всё, чего только можно добиться кораблю — известность и слава, отличный капитан, Голубая лента в конце концов. Но мне было мало! Унижая других, я пыталась показать, что я лучше всех. И тебе после гибели брата я наговорила столько гадких слов!

-— Ну, помнится, и я тебе ответил не слишком любезно.

-— Да лучше бы ты и в самом деле меня потопил, как грозился!

Не выдержав, она уткнулась в синий китель Олимпика и разрыдалась. Ладонь Олимпика легла на ее пышные огненно-рыжие волосы:

-— Мавритания... Мы давно простили друг друга. Ещё в самом начале войны. Ты помнишь?

-— Даже если ты и простил... Я не могу простить себя!

-— Послушай. — Олимпик мягко взял Мавританию за плечи и посмотрел в её заплаканное лицо: — Раз мы здесь, значит, сама Звезда морей дала нам прощение. А если Она простила нас, то и нам следует простить себя.

Он осторожно утер кончиками пальцев слезу с её лица и посмотрел наверх, где лестница белой спиралью уходила в высоту:

-— Пойдём, нам ещё долго.

Мавритании подъём давался тяжелее, чем ему, и она ухватилась за его локоть, чтобы не отставать. А Олимпик продолжал вспоминать. Мрак отчаяния после гибели брата... И простые, тёплые слова, вернувшие ему надежду... Они стали для него светом маяка, помогавшим выплыть из любой душевной мглы, — вместе с тихим голосом, сказавшим их... И поэтому он смог преодолеть свою боль и позаботиться о втором братишке, медленно обретавшем облик на белфастской верфи. Он отдал Британику то, что не смог отдать Титанику. Он пережил и гибель Британика, и ещё одну потерю, но он продолжал путь по бурному океану своей эпохи — просто потому, что остановиться означало бы не оправдать веры в него тех, кто ушёл за Последнее море, но в душе оставался с ним...

Мавритания оступилась и чуть не упала. Видя, что она уже еле идёт, Олимпик подхватил её на руки и понёс. И ему было нисколько не тяжело. Казалось, сам Маяк всех дорог даёт ему силы.

А воспоминания продолжали проплывать чередой перед внутренним взором. Окончание войны и последовавшие за тем долгие годы мирной жизни. Атлантический океан, то спокойный и тихий, то бурный и гневный. Пассажиры с их повседневными заботами, радостями и печалями. Шумная портовая жизнь. Разговоры с приятелями-кораблями.

Пожалуй, эти годы были самыми счастливыми в его жизни, если не считать времени, проведенного с братьями. В те, послевоенные годы у них, трансатлантических лайнеров, сложилась дружная компания. Беренгария, прирождённый лидер, с мужскими замашками и солёным юмором, но отличный товарищ. Маджестик, не упускающий случая показать, на что способен, но всё же не бросающийся в бездну с головой. Таким, наверное, стал бы Титаник, немного повзрослев. Гомерик, скромный и неприметный, но удивительно чуткий и тонкий собеседник. Аквитания, задумчивая, мечтательная, немного не от мира сего, — с ней, как и с Маджестиком, у Олимпика сложилась глубокая, искренняя дружба. Мавритания старалась держаться особняком, но это ей удавалось с трудом, во многом из-за Беренгарии, стремившейся сплотить их небольшой коллектив.

Единственное, что его огорчало — несправедливое отношение к братьям. Титаника люди прозвали Проклятым, а Британика — Забытым. В Олимпике всё протестовало против этого. Немногие люди умели говорить с кораблями, а таких, как Томас Эндрюс, и вовсе не было, но всё же он находил тех, кто мог его услышать. И рассказывал о своих братьях. А главное — продолжал нести свою службу, чтобы хотя бы собственным примером доказать, что его братья заслуживают лучшего отношения. Но он так до конца и не был уверен, смог ли что-то изменить в отношении людей к Титанику и Британику.

А потом время начало брать своё. Хоть ему и говорили, что он выглядит как новый, но Олимпик чувствовал, что начинает уставать. И инцидент с плавучим маяком в Нью-Йорке, он знал, произошёл не только из-за плохих погодных условий и ошибки экипажа. Поэтому он спокойно воспринял свою отставку год спустя, и вернулся в Саутгемптон, где уже стояла Мавритания, снятая со службы немногим ранее него.

-— Олимпик, я хочу тебя поблагодарить, — вдруг заговорила Мавритания. — За те последние дни в Саутгемптоне... Я не знаю, как пережила бы это одна. Я так не хотела умирать! Потому что боялась, что там, за гранью, ничего нет. Только пустота. Но ты был рядом, и мне становилось легче. Ты терпел и моё нытьё, и вспышки гнева. Ты ни разу даже не повысил на меня голос. Я не знаю, откуда у тебя эта сила, но ты сильный. Даже сейчас ты несёшь меня, бывшую обладательницу Голубой ленты.

-— Я не сильный, — отозвался Олимпик. — Просто в нужный момент мне сказали нужные слова.

Мавритания помолчала.

-— Я хочу тебе кое-что рассказать. Не думаю, что расскажу об этом кому-нибудь ещё, кроме тебя и сестры... Ты знаешь, что корабль и капитан могут говорить друг с другом так, что никто больше их не слышит? Ни люди, ни другие корабли?

-— Ну... наверное.

-— Так вот... Когда сэр Рострон приходил проститься со мной... Я сказала ему: «Прошу вас, не поднимайтесь ко мне на борт. Я не хочу, чтобы вы видели меня такой, как сейчас. Запомните меня всегда молодой».

-— Сэр Артур Рострон — очень достойный человек, — проговорил Олимпик. — Он умел слушать корабли... и понимать тоже. Тебе очень повезло с капитаном. Как и мне с моим конструктором, мистером Эндрюсом... — Он отпустил Мавританию: — Полагаю, мы пришли.

Лестница вывела в просторное помещение с круглыми стенами. Почти всё пространство здесь занимали колокола — большие и маленькие, позеленевшие от времени и совсем новые, подвешенные на разной высоте. Олимпик знал, что на маяках устанавливают колокола для сигнала в туманную погоду. Но здесь их было необычно много.

Он подошёл к большому колоколу и провёл пальцами по бронзовой поверхности с мелкими неровностями. По нижнему краю колокола шли буквы. Латынь, узнал Олимпик. Язык, на котором люди всё ещё пишут, но давно не говорят. Буквы различались с трудом, но он всё же смог прочесть: Ave Maris Stella. Как будто начало молитвы, обращённой к Звезде морей.

«Дна нет, Олимпик. И смерти нет. Есть Последнее море... Оно бескрайнее. Понимаешь? Оно везде: в тебе и во мне, и в других кораблях. И поэтому твой брат всегда с тобой. Постарайся об этом помнить». Дорогой голос, звучащий из прошлого... «Я старался не забывать об этом, — мысленно ответил он. — Как ты и просила...»

-— Олимпик, — негромко позвала Мавритания. — Куда теперь дальше?

-— Дальше... — Олимпик не сразу отвлёкся от своих мыслей. Взгляд его упал на вертикальный трап, поднимавшийся к круглому люку в потолке: — Это, должно быть, лестница в фонарное помещение. Значит, нам туда.

Он легко поднялся по трапу и протянул руку Мавритании, помогая ей забраться наверх. Они оказались в круглом светлом помещении со стеклянными стенами. Посередине вместо обычной системы линз располагалась прозрачная сфера, в её глубине, словно подрёмывая, горел слабый золотистый огонек. Сбоку на изящной белой подставке стояли часы. Олимпик не мог их не узнать. Ведь такие же часы с крылатыми девами когда-то были у него на борту. Только у этих часов цифры на циферблате выглядели незнакомыми. Не цифры даже, а символы.

Олимпик подошел к часам и кончиком пальца передвинул одну из стрелок. Символы на циферблате неуловимым образом поменялись. Он сдвинул стрелку ещё — и символы снова изменились.

-— И куда же нам их переводить? — беспокойно спросила Мавритания. Олимпик задумался. Эарвина и Мериэл не объяснили, как именно перевести стрелки. А он не догадался спросить. Впрочем, они объяснили бы и без вопросов. А раз объяснений не было, значит, это загадка, которую им с Мавританией нужно разгадать самим. Он ободряюще проговорил:

-— Ничего, сейчас разберёмся.

-— Олимпик, это же Голубая лента, — изящный палец Мавритании коснулся символа, на который указывала стрелка.

-— Ну вот и ответ, — улыбнулся Олимпик. — Эта стрелка — твоя. Ну а куда её перевести, тебе виднее.

-— Мне кажется, сюда. — Мавритания перевела стрелку на символ с лицом девушки: — Сестра... я просто подумала о ней и о том, что скоро её увижу.

Символы снова поменялись, только Голубая лента и лицо девушки остались на месте. По-видимому, это означало, что Мавритания угадала правильно. Вторая стрелка предназначалась Олимпику. Сейчас она указывала на крест. Знак трудного пути, потерь и неумирающей надежды... Олимпик снова подумал о тех, кто поддержал его, когда он был раздавлен горем после гибели младшего брата. О тех, кто помог ему снова найти в себе силы жить. О тех, кого посылала ему Звезда морей, чтобы он не оставался одинок... Он перевел стрелку с креста на символ, изображавший звезду.

Маяк ожил. Дремавший в центре прозрачной сферы огонек вспыхнул, заполняя всю сферу. Яркий золотисто-белый луч пронзил темноту. Нет, это был не луч, а мост, соединяющий миры! И начинаясь отсюда, из фонарного помещения, он через распахнутое окно уходил золотой полосой в звёздное небо. Олимпик ступил на него и шагнул через окно. В лицо ударил свежий ветер, несущий в себе запах моря и... запах звёзд?

Обернувшись, он протянул руку Мавритании:

-— Пойдем! Думаю, это верная дорога.

Глава 3. Звёздная гавань

Портовый город располагался на острове с изрезанной береговой линией, занимая почти всю его поверхность. А где находился сам остров, трудно было сказать. С одной стороны над ним яркой голубизной сияло небо. По небу бежали белые барашки кучевых облаков, и море медленно катило волны оттенков прозрачной лазури к подножию могучих крепостных стен, сложенных из светло-жёлтого камня. А с другой стороны берег обрывался в звёздный океан, и трудно было сказать, то ли это небо отражается в прозрачной воде, то ли огоньки, светящиеся в глубине, отражаются звёздами в небе.

И с солнечной, и с звёздной стороны были пристани. К пристаням швартовались корабли. В одних угадывались черты старинных парусников, другие напоминали более поздние пароходы. Но были они ещё величественнее и прекраснее своих земных двойников.

В этом порту корабли могли говорить с людьми, и люди понимали их. И как во всех портах, здесь кипела жизнь.

А ещё в порту был маяк. И давал он сигналы не только прибывавшим кораблям, но и местным жителям. Оповещал маяк о важных событиях как в жизни портового города, так и в жизни отдельных его обитателей. Ещё бы — ведь портовый маяк был связан с Маяком всех дорог и все сведения получал оттуда.

Вот и сейчас стройный темноволосый юноша в щегольском белом кителе, сидевший с альбомом для рисования на перилах балкона одной из башен, заметил сигнал маяка, предназначавшийся, видимо, ему. «Ну наконец-то! — обрадовался он и отложил альбом. — Надо сказать брату и мистеру Эндрюсу!» Легкий и гибкий, он перемахнул через ажурные перила и превратился в большую белую птицу — альбатроса. Никого из городских жителей это не удивило, здесь многие так умели. Птица с радостным криком полетела к стеклянному куполу, увенчанному звездой, — туда, куда указывал луч маяка.


Олимпик не мог сказать, то ли они с Мавританией так быстро идут, то ли мост — луч Маяка всех дорог — сам несёт их, но вот уже показались многочисленные крыши, купола и башни города, поднимавшиеся к небу, усыпанному мириадами звезд. Город приближался, и вот мост привел их к зданию со стеклянным круглым куполом. Они сошли на просторный балкон, окруженный нарядной мраморной балюстрадой, и мост исчез, блеснув звездой — дальним приветом Маяка всех дорог. Олимпик помахал ей рукой.

Через высокий дверной проём они прошли в просторный зал с огромными арчатыми окнами, разделёнными сдвоенными колоннами. Посереди зала на черном полу, поблескивающем серебристыми искрами, была выложена белая звезда, в центре её на высокой подставке стоял глобус, но не обычный, а состоящий из нескольких вложенных друг в друга прозрачных сфер. На самой нижней сфере просматривались знакомые очертания материков и океанов, а через остальные проходили тонкие светящиеся линии, будто обозначения маршрутов.

Тут и там были небольшие группы беседующих людей. Видимо, зал служил то ли для приёмов, то ли был общим местом встреч. Двое высоких юношей, стоявших возле глобуса, обернулись к вошедшим, и Олимпик застыл на месте, не в состоянии вымолвить и слова от счастливого волнения.

Своих братьев он узнал даже в не-корабельном облике.

Титаник, в элегантном белом кителе с золотым шитьём, стройный, с чуть взлохмаченными тёмными волосами и мальчишеской улыбкой. Британик, похожий на брата, но выглядевший серьёзнее и взрослее, по-военному подтянутый, в белом с зелёным мундире.

-— Братик! — Титаник бросился навстречу и крепко сжал старшего брата в объятиях. — Братик... Я так по тебе скучал!

-— И я по тебе скучал, братишка, — улыбнулся Олимпик, обнимая его в ответ. — Ну, расскажи, как ты здесь живёшь.

-— А хорошо живу! — сияя, ответил Титаник. — Здесь так здорово! Мы с братом плаваем по звёздному океану. Там столько интересного! Туманности, галактики, светящиеся облака космической пыли... Братик, ты должен это увидеть!

-— Увижу, конечно. Мы ведь будем плавать на одной линии, как мечтали ещё на верфи в Белфасте.

-— Ага! Будем встречаться в космосе и приветствовать друг друга! Как хотели встречаться в океане, помнишь?.. Братик... — улыбка сошла с лица Титаника, в глазах заблестели слёзы. — Ты прости, что я тебя тогда... не встретил. Ты так расстраивался... из-за меня...

Он уткнулся лицом в грудь Олимпика, плечи его начали вздрагивать:

-— Прости меня, братик! Прости!..

-— Титаник... — Олимпик обнял брата и снова подумал, каково ему было тогда, в холоде и одиночестве, уходить на дно, унося с собой полторы тысячи жизней. — Это ты меня прости. Я не смог оказаться рядом, когда нужно.

-— Но ты-то ни в чем не виноват! — воскликнул Титаник. — Это же я утонул!

Олимпик взял младшего брата за плечи и с ласковой улыбкой посмотрел в его лицо:

-— Мы никогда больше не утонем, Титаник. И никогда не подвергнем опасности чью-то жизнь. Здесь, под светом Звезды морей, корабли не идут ко дну, верно?

-— Здесь не идут. А там, на земле, по-прежнему тонут... — По щекам юноши скатывались слёзы. — Я молился... тогда... — еле слышно прошептал Титаник. — Чтобы люди спаслись... И чтобы с тобой никогда такого не случилось, братик...

-— Ты самый славный братишка на свете. — Олимпик прижал младшего брата к груди. — Теперь всё будет хорошо. И мы больше не расстанемся, обещаю.

Титаник не отвечал, но плечи его вздрагивать перестали. Олимпик ласково провёл ладонью по его тёмным волосам:

-— Я скажу тебе то, что уже говорил Мавритании. Не надо больше себя винить. Если мы здесь, значит, наши ошибки прощены. И нам надо простить себя.

Титаник поднял на него взгляд. В глазах его всё ещё блестели слёзы, но лицо уже светилось счастливой мальчишеской улыбкой:

-— Как здорово, что мы снова вместе!

-— А ты, наверное, и здесь самый большой и красивый? — Олимпик легонько взъерошил волосы младшего брата.

-— Ну, не самый большой, но самый красивый точно! — радостно подтвердил Титаник. — Потом покажу, какой я в корабельном облике. И ты таким будешь тоже! А может, ещё красивее! Извини, что я так... не сдержался, — смущённо улыбнулся он и спохватился: — Тебе же ещё с Британиком поздороваться нужно!

Британик, более сдержанный в выражении чувств, молча обнял старшего брата. А потом братья стояли, держась за плечи и глядя друг на друга. Олимпик знал: то, что Титаник выражает в бурной вспышке радости, Британик выражает молча, в долгом тёплом взгляде.

-— Ну а ты как? — спросил его Олимпик. Британик улыбнулся.

-— Титаник уже сказал — хорошо здесь... Только нам не хватало тебя. Ты был для нас обоих старшим. Примером, которому хотелось следовать.

-— Британик, я счёл бы за честь следовать твоему примеру. Ты делал благородную работу в Средиземноморье, вывозил раненых. Люди очень благодарны тебе.

-— Ага, так благодарны, что прозвали Забытым! — встрял Титаник. — А меня вообще... ладно, не буду даже говорить.

-— Я знаю... — Олимпик помолчал. — Я пытался донести до людей правду. Всегда были и есть те, кто умеет говорить с кораблями. Я находил их и рассказывал, какие вы на самом деле, мои братья. Говорил, что ты, Титаник, с твоей радостной любовью к морю, не можешь быть Проклятым. И ты, Британик, с твоей благородной службой не должен быть Забытым. И люди понимали меня, и обещали, что расскажут о вас другим.

-— «Проклятый», — фыркнул Титаник. — Придумали тоже. Да ещё и Нострадамуса приплели. А всё из-за какого-то дурацкого айсберга.

-— В Средиземном море айсбергов не было, но были мины, — отозвался Британик и задумчиво продолжил: — Оно красивое, Средиземное море. Прозрачное, чистое, спокойное... Иногда плывёшь и забываешь, что кругом война. Но это по дороге на Лемнос. Потом, когда забираешь раненых и идёшь обратно в Саутгемптон, уже совершенно другой настрой. Когда столько боли и смерти у тебя на борту, думаешь только, как поскорее доплыть и довезти тех, кто выжил.

-— Эй! Братик только вернулся, а мы про айсберги и мины! — вмешался Титаник. — Этак мы совсем загоним его в тоску. А у нас, между прочим, есть для него сюрприз.

-— Да, — сдержанно улыбнулся Британик. — Тебя ждёт встреча, которой ты будешь рад.

Вместе с братьями Олимпик прошёл через зал. Сияя, как именинник, Титаник подвел его к стоявшему у окна высокому широкоплечему человеку в сером костюме. Человек обернулся, и Олимпик на мгновение потерял дар речи.

Это до боли знакомое лицо. Этот спокойный, приветливый взгляд карих глаз. Эта тёплая улыбка, от которой он словно весь светился изнутри...

-— Мистер Эндрюс! — потрясённо проговорил Олимпик. Теперь, будучи в человеческом облике, он смог наконец сделать то, что давно хотел: крепко обнять своего конструктора. — Мистер Эндрюс... Как я рад вас видеть!

В глазах защипало, по щеке скатилось что-то горячее. Слёзы... Теперь и он, Олимпик, плакал не как корабль, а как человек. Но это были слёзы счастья.

Братья деликатно отошли, оставив Олимпика и конструктора вдвоём.

-— Мистер Эндрюс... — тихо проговорил Олимпик. — Мне так не хватало вас все эти годы.

-— Я знаю... — отозвался человек. — Прости, что так получилось. Я не мог оставить твоего брата, хоть он и просил меня уходить. Да и в том, что с ним случилось, и я был виновен.

-— Мистер Эндрюс, не вините себя! — воскликнул Олимпик. — Только не вы! Ведь вы не просто построили нас. Вы научили нас радоваться, огорчаться, верить и любить. Одним словом, жить.

-— Ну, это вы умели и без меня, — улыбнулся конструктор и легонько сжал плечи Олимпика: — Ты прожил на земле долгую и достойную жизнь, Олимпик. Я горжусь тобой.

Он показал рукой на купола и башни города за окном и пристань, обрывающуюся в звёздное небо:

-— Это Звёздная гавань. Место, укрытое от боли и смерти самой Звездой морей. Сюда приходят, завершив земной путь, те, кто связал свою жизнь с морем и любит море. Здесь снова встречаешь тех, кого любил на земле, и больше уже не расстаёшься с ними.

-— Гавань... Место, укрытое от смерти и горя... — задумчиво проговорил Олимпик и спросил: — Мистер Эндрюс, а почему мы с братьями здесь в человеческих обликах?

-— Корабли строятся людьми, плавают с людьми, учатся понимать людей, — ответил Эндрюс. — И люди учатся их понимать. Поэтому корабли и люди становятся похожи друг на друга. Потому и у тебя появился твой нынешний облик. Но становясь похожими на нас, вы всё же остаётесь самими собой — странниками морей. И ваш истинный облик — корабельный.

-— Такой, как у него? — Олимпик посмотрел на величественный корабль, неторопливо несущий белые громады парусов. Томас Эндрюс улыбнулся:

-— Ну, вы с братьями всё-таки строились не как парусники, а как пароходы... Здесь, в Звёздной гавани, вы, корабли, продолжаете свою службу. Вы плывёте через космический океан, перевозя пассажиров между планетами. И вы умеете это делать так, как никто другой. А главное, вы любите свою работу.

-— Я могу начать хоть сегодня! — обрадованно проговорил Олимпик. — И если можно, на одной линии с братьями!

-— Какой ты нетерпеливый. Совсем как Титаник. Нет, сначала тебе придётся немного поскучать в доке. Космос — это все-таки не море, и твоему корабельному облику потребуется небольшая доработка.

-— И вы займетесь моей доработкой, мистер Эндрюс?

-— Ну, если ты не возражаешь, — улыбнулся конструктор. Олимпик горячо подтвердил:

-— Я бы сам просил вас об этом!

-— Спасибо тебе за доверие, Олимпик. Это много для меня значит.

Конструктор замолчал. Олимпик тоже молчал, глядя в его лицо, знакомое до каждой чёрточки, каждой морщинки. Томас Эндрюс задумчиво улыбался. И Олимпик чувствовал: сейчас им не нужны слова, он и Эндрюс и так понимают друг друга. Это было какое-то особенно глубокое общение, не требовавшее слов... И Олимпик мысленно передавал благодарность и тепло человеку, построившему его корпус и подарившему ему жизнь.

А ещё в глубине его глаз Олимпик угадывал тихую печаль. И он понимал: ведь уйдя с Титаником, Томас Эндрюс оставил всех тех людей, кого любил, кто был ему дорог. И пока существует грань, разделяющая ушедших и оставшихся, эту печаль ничем не утолить, Олимпик хорошо это знал. Ведь и его тоску могло утолить лишь Последнее море, — тоску по братьям, Эндрюсу и ещё одной родной душе, которую он тоже ожидал увидеть здесь.

Эндрюс словно угадал его мысли:

-— Не беспокойся, Олимпик. Она придет... Она не забывала про тебя.


К ним подошёл человек в костюме и шляпе-котелке, державший в одной руке громоздкую камеру, в другой сложенный деревянный треножник.

-— Простите за беспокойство, — извинился он. — Просто такое историческое событие нельзя не осветить в прессе. Воссоединение братьев-кораблей, известных как Олимпийское трио! Да, позвольте представиться: фоторепортёр «Городского Курьера» Митчел О'Кифф.

-— Братик, сейчас нас сфотографируют для газеты! — обрадовался Титаник. — И сегодня же про тебя все прочтут!

-— И про тебя тоже, воображуля, — добродушно поддел брата Британик и предложил: — Мистер О'Кифф, разрешите вам помочь.

-— О, благодарю вас! Вот, подержите это. — Фоторепортёр вручил Британику тяжелую камеру из орехового дерева и начал устанавливать треножник.

Наконец все приготовления были закончены, камера водружена на треножник, и мистер О'Кифф попросил братьев встать перед объективом. Титаник, конечно же, влез в середину, между Олимпиком и Британиком.

-— Внимание, сейчас вылетит пти... летучая рыба! — сказал фотограф и снял крышку с объектива. Титаник постарался сделать серьёзное лицо, но было видно: он что-то задумал.

Поймав выпавшую из камеры фотографию, мистер О'Кифф посмотрел и покачал головой:

-— Э, нет, так не пойдет. Надо переделывать. — Он спросил Титаника: — Вы зачем состроили вашему брату рожки над головой?

-— Потому что он назвал меня воображулей! — ответил тот.

-— Потому что ты воображуля и есть, — не остался в долгу Британик.

-— Ну всё, сейчас я тебя протараню как Олимпик немецкую подводную лодку!..

-— Так, братья, прекратите безобразничать! — вмешался Эндрюс. — Дайте мистеру О'Киффу спокойно сделать фотографию. И пусть теперь Олимпик встанет посередине.

-— Мистер Эндрюс, а может, и вы с нами? — предложил Олимпик.

-— Прекрасная идея! — одобрил фоторепортёр. Сбегав куда-то, он притащил стул с деревянной спинкой. Конструктора он усадил на стул, а братьев расставил рядом: Олимпика посередине, за спиной Эндрюса, Титаника и Британика — справа и слева, вполоборота к старшему брату.

На этот раз фотография получилась хорошей. Томас Эндрюс в костюме-тройке, с открытым, приветливым взглядом. Олимпик в синем капитанском кителе, прямой и спокойный. Британик в униформе госпитального флота, серьезный и немного углубленный в себя. Ну а Титаник не был бы самим собой без озорной улыбки.

-— Прекрасно! — воскликнул мистер О'Кифф, довольный результатом, и достав блокнот, обратился к Олимпику: — А теперь будьте добры пару слов для газеты.

Олимпик растерялся. Если фотографировали его часто, то давать интервью для прессы ему ни разу не приходилось.

-— Я счастлив снова увидеть мистера Эндрюса и моих братьев. — Олимпик с неловкой улыбкой развёл руками: — И... не знаю, что ещё добавить.

-— Тогда я добавлю! — встрял Титаник. — Братик вернулся, и теперь мы будем вместе работать в Стеллар Лайн. А сегодня он пойдёт со мной в рейс, который принесёт мне Голубую ленту Галактики!

-— Вы ведь и раньше пробовали оспорить Голубую ленту у Лузитании? — спросил О'Кифф, записывая в блокнот. — Если не ошибаюсь, у вас уже были две попытки?

-— Ну... да, были, — неохотно согласился Титаник. — Мне просто не везло. Но теперь всё получится, потому что братик будет рядом!

-— Какое самоуверенное дитя, — прокомментировала Мавритания. Она шла под руку с девушкой в белой блузке, длинной чёрной юбке и элегантной дамской шляпке. Очевидно, её спутница и была Лузитанией, старшей сестрой. Лузитания кивнула Олимпику, здороваясь, — они друг друга знали ещё по Атлантике.

-— Дитя? — возмутился Титаник. — Тогда позвольте поинтересоваться, в каком году был заложен ваш киль?

-— Неприлично спрашивать у дамы возраст, — ответила Мавритания. — Скажу только, что я поставила мировой рекорд когда тебя ещё и в проекте не было.

-— Вот уж не знал, что сестра Лузитании такая ведьма, — проговорил Титаник в сторону.

-— А я не знала, что брат Олимпика — такой невоспитанный корабль, — в тон ему отозвалась Мавритания и обратилась к фоторепортёру: — Мистер О'Кифф, к сказанному для газеты я хочу добавить кое-что ещё. Мало того, что мне пришлось столько времени сидеть одной на берегу. Мало того, что я чуть не сломала шею, забираясь на ваш маяк. Так теперь ещё приходится терпеть выходки этого юного наглеца!

-— Вам принести книгу жалоб? — съязвил Титаник. Мавритания завелась:

-— Не надо, я выскажу тебе и так! Бери пример со своего старшего брата! Олимпик вёл себя со мной как истинный джентльмен. Он помог мне найти дорогу к маяку и подняться наверх! И вообще всё это время был мне моральной поддержкой!

-— Ну да, только братик способен терпеть ваше общество столько времени, — отозвался Титаник. — Никакой другой нормальный корабль этого не выдержит.

-— И только потому, что Олимпик — твой старший брат, я не высказываю тебе прямым текстом всё, что думаю!

Окружающие посмеивались, наблюдая эту перепалку. А Олимпик, словно не замечая происходящего, смотрел туда, где у окна стояла невысокая тоненькая девушка с темными, чуть вьющимися волосами ниже плеч, только что зашедшая в этот зал. Босоногая, в простом белом платье, она выглядела пришельцем из другого мира среди здешней нарядной публики. Но Олимпик её узнал.

-— Иди, поздоровайся с ней, — негромко проговорил Томас Эндрюс.


Шагая через зал, Олимпик чувствовал радость, смешанную со смущением. Она не забывала о нём, хотя они виделись не так уж часто... Но все те годы, когда её уже не было на земле, сказанные ею добрые слова продолжали жить его в душе. Вместе с её тихим голосом, звучавшим из прошлого, они продолжали вести его как свет маяка, согревать его душу и давать ему силы жить дальше... Подойдя, он улыбнулся:

-— Здравствуй... Карпатия.

-— Здравствуй, Олимпик, — ответила она с чуть застенчивой улыбкой. — Ты и в этом облике... очень на себя похож.

-— Ты тоже... — Он помолчал. — Я часто тебя вспоминал. И слова, которые ты мне сказала тогда, после гибели брата. Спасибо тебе за эти слова... и за то, что сейчас пришла меня встретить.

-— Я просто напомнила то, что в глубине души ты чувствовал сам. Ты ведь и правда сильный. И мысль о том, что ты есть, такой, каким я тебя знала, помогала мне самой стать немножко сильнее.

-— А мне помогало то, что ты верила в меня.

Не зная, что сказать ещё, он взял её за руку и легонько сжал её маленькую тёплую ладонь. И подумал: вот странно, будто и не расставались. Будто только вчера стояли возле пирса и болтали о портовых новостях. А может, и вправду не расставались, подумал он. Ведь она сама говорила, что Последнее море — всюду. И в нём, и в ней, и в других кораблях, плывущих по земным морям или ушедших в небо...

-— Привет, Карпатия! — поздоровался Титаник, когда они подошли. — Я сегодня ухожу в тот самый рейс! Вместе с братиком! Скоро Голубая лента будет у меня!

-— Не швартуйся, пока не переплывёшь, — проговорила Лузитания со сдержанной улыбкой английской леди. Впрочем, улыбка была доброй. Мавритания хмыкнула:

-— Подожди, юноша, я ещё устрою тебе настоящие гонки. Космос — для быстрых и сильных кораблей, а не для всяких тихоходов, слишком много воображающих о себе, — она бросила пренебрежительный взгляд в сторону Карпатии.

Повисло растерянное молчание. Эти слова были сказаны как-то уж очень резко и зло. Как будто вдруг вернулась та, давнишняя Мавритания, не упускавшая случая кого-нибудь задеть. Олимпик повернулся к Карпатии, будто прикрывая её от недобрых слов как от торпедного удара... того удара, от которого он не мог её прикрыть много лет назад, потому что был далеко...

В наступившей тишине непривычно сурово прозвучал голос Томаса Эндрюса:

-— Звёздный океан — для всех, а не только для вас, леди. Вы советовали Титанику брать пример со старшего брата. Так берите и сами пример с вашей сестры. Лузитания очень достойный корабль, чего, к сожалению, не могу сказать о вас.

Слова конструктора произвели неожиданный эффект. Мавритания сникла и приложила ладонь к губам, будто желая вернуть сказанное обратно:

-— Простите, сорвалось...

-— Не надо ссориться, — мягко попросила Карпатия. — Я не обижаюсь на «тихохода». Нисколько. Тем более, — она улыбнулась, — что я тихоход и есть.

-— И наш хороший друг, — добавил Титаник.

-— Я правда не хотела... — Мавритания отвернулась, закрыв руками лицо. — Правильно Маяк всех дорог не пускал меня сюда... Я недостойна!

-— Сестра... — Лузитания обняла её, успокаивая, и Олимпик ещё раз подумал о том, насколько сёстры, такие разные по характеру и темпераменту, привязаны друг к другу.

-— Простите, я тоже погорячился, — извинился Эндрюс. А Титаник неожиданно подошёл, взял Мавританию за руки и заглянул в её лицо, улыбаясь светлой мальчишеской улыбкой:

-— Прекрасная леди, скрывающая дату закладки своего киля и тем самым лишающая нас возможности поздравить её с днем рождения. Раз вы здесь, вы достойны. А Маяку всех дорог виднее, каким путём привести вас сюда.

Мавритания посмотрела на него расширившимися от удивления глазами:

-— Титаник, ты...

-— Я принимаю ваш вызов, прекрасная леди. Проверим на деле, кто из нас быстрее в космосе! Это лучше, чем обзываться «дитём».

Казалось, улыбка Титаника растопила последние остатки льда в душе надменной красавицы из Кунард Лайн. Она несмело улыбнулась ему в ответ, в глазах её заблестели слёзы. Титаник добавил:

-— А вы знаете, вам очень к лицу улыбаться. А плакать не надо. Мы достаточно плакали на земле.

-— Спасибо тебе... — Мавритания порывисто обняла его и поцеловала в щёку. Схватив Лузитанию под руку, она пробормотала: «Мы пойдём» и буквально потащила сестру за собой к выходу из зала.

-— Да, ну и дела, — с мягкой улыбкой проговорил Эндрюс, когда сёстры ушли. — А я уж было забеспокоился, что даже Маяк всех дорог не смог повлиять на её скверный характер.

-— Она словно носила айсберг в своей душе, — подал голос до этого молчавший Британик. — И айсберг растаял только сейчас. Не иначе, как от его улыбки, — он весело посмотрел на брата.

«Вот и я всегда знал: ты как солнце, братик, — ласково подумал Олимпик. — Такой же светлый и лучистый. И потому так тяжело было тебя потерять».

-— Да нас вообще все айсберги боятся! — воскликнул Титаник. — Особенно теперь, когда мы втроём!

-— Так, гроза айсбергов и диспетчеров в порту. Пора готовиться к рейсу, — напомнил Эндрюс.

-— А что там готовиться! — беспечно отозвался Титаник. — Отдал швартовы и полный вперёд!

-— Нет уж, без основательной проверки тебя не отпущу, — возразил конструктор. — Тем более если ты собрался ставить рекорд. Так что идём. Британик, твоя помощь мне тоже потребуется.

-— А мне... тоже надо готовиться? — спросил Олимпик. — Хотя бы сменить облик на корабельный?

-— Тебе не нужно, братик! — с улыбкой ответил Титаник. — Ты поплывёшь со мной пассажиром. Представляешь, как здорово: я буду плыть, а ты — стоять у меня на носу и смотреть вперёд!

-— А что, и вправду здорово, — улыбнулся Олимпик. — И ты покажешь, чему здесь научился.

-— Ага, покажу! Ну, до скорого!

-— Карпатия, будь дружочком, — ласково обратился Эндрюс к девушке. — Пока мы готовимся, покажи Олимпику Звёздную гавань.

Глава 4. Карпатия

Они спускались по широкой нарядной лестнице, украшенной скульптурами античных богинь в длинных одеждах, держащих в руках круглые светильники. Карпатия шла легко, ее босые ноги едва касались ступенек, и Олимпику подумалось, что, наверное, и в корабельном облике она так же легко идёт по здешним морям, словно паря над гребешками волн.

-— Здесь две пристани: Солнечная и Лунная, — рассказывала Карпатия. — С Солнечной пристани отправляются на Землю и в ближний космос, а с Лунной — к другим галактикам. А в городе две пароходные компании: Солар Лайн и Стеллар Лайн.

-— Они конкурируют, как конкурировали Уайт Стар и Кунард? — спросил Олимпик.

-— Нет, — с улыбкой ответила Карпатия. — Эачем конкурировать? Каждый делает свою работу. Солар Лайн обслуживает рейсы в Солнечной системе, а Стеллар Лайн — в дальнем космосе. Ты будешь работать в Стеллар Лайн и отправляться с Лунной пристани.

-— А ты?

-— А я с Солнечной. Я ведь не плаваю далеко. — Она чуть виновато улыбнулась: — Я как была, так и осталась тихоходом.

-— Ну, судя по тому, как ты мчишься, я бы так не сказал, — заметил Олимпик. — Я еле поспеваю за тобой.

Карпатия рассмеялась:

-— Так то на суше, а не в море.

Лестница закончилась. Опередив Карпатию, Олимпик толкнул массивную резную дверь, и они вышли на оживленную улицу. Нарядная толпа тут же подхватила и понесла их, будто морское течение. Олимпик сжимал в руке маленькую ладонь Карпатии. Без неё он немедленно бы заблудился. Она же находила дорогу как опытный лоцман.

-— Я как будто у тебя на буксире, — пошутил он.

-— Вот и держись за меня! — весело отозвалась она. — Здесь с непривычки можно потеряться. А сегодня в городе фестиваль, поэтому так много народу.

Олимпик подумал, что сейчас и они с Карпатией ничем не отличаются от горожан. Молодой капитан, вернувшийся из рейса и гуляющий с подругой по праздничному городу. А ещё он думал, как это непривычно. Будучи кораблём, он с интересом наблюдал кипевшую у него на борту жизнь, ведь он сам на время рейса превращался в плавучий город. А теперь он будто оказался на чьей-то палубе, в бурлящем круговороте жизни, готовом захлестнуть его с головой.

Улицы то забирались вверх, то сбегали вниз каменными ступенями, то совершали неожиданный поворот, а то вдруг разбегались перекрёстками или разливались площадями. Площади украшали яркие цветочные клумбы и фонтаны. Олимпик уже заметил, что здесь много фонтанов. И он отметил ещё одну интересную особенность: в конце каждой улицы, вдалеке, виднелась голубая полоска воды, словно бы улица уходила в море...

Город был многоярусным, и это ещё более увеличивало сходство с океанским лайнером. Казалось, они с Карпатией переходят с палубы на палубу: вот только что шли по улице, а это, оказывается, мост, и сейчас они проходят под его аркой. И как на палубах лайнера во время рейса, в городе царило праздничное оживление.

Всюду играли небольшие оркестрики. Танцевальные площадки под открытым небом были заполнены. Мужчины во фраках и ярких мундирах, женщины в нарядных платьях... Олимпик слышал вокруг и привычную ему английскую речь, и испанскую, и русскую, и ещё на каких-то языках, которые он не знал.

На небольшой уютной площади, обставленной каменными чашами с цветущими геранями, он услышал знакомый ирландский наигрыш. Музыканты с барабанами и скрипками играли быструю, озорную мелодию, и на деревянных подмостках лихо отплясывала пара — молодой человек в белой рубашке и жилете, и девушка в длинной пышной юбке. Олимпик остановился. Музыка остро напомнила о Белфасте, о верфи, где они с Титаником стояли на стапелях. Может, здесь, среди музыкантов и танцующих, кто-то из строивших его на верфи «Харланд энд Вольф»? Узнали ли бы они сейчас в молодом человеке, остановившемся послушать музыку, построенный когда-то их руками огромный корабль? Почему-то ему казалось: да, узнали бы...

И снова они с Карпатией влились в поток горожан, вынесший их на просторную площадь между двумя нарядными зданиями с высокими шпилями. На фасаде одного был герб с солнцем, на фасаде другого — герб со звездой. Видимо, это и были два местных пароходства — Солар Лайн и Стеллар Лайн. Посередине площади располагался фонтан — огромная бронзовая чаша, по краям её восседали плечистые мужчины с рыбьими хвостами вместо ног, тритоны из древних мифов. На поднятых руках они держали земную сферу, над которой плыл на волнах парусный корабль.

Неподалёку от фонтана была устроена эстрада под открытым небом. На эстраде играли музыканты в кремовых с белым концертных нарядах. Струнный квартет. Двое мужчин со скрипками и две женщины — альт и виолончель.

-— Мисс Карпатия! — из-за столика уличного кафе поднялся человек в бежевом костюме и шляпе, с добрым и немного рассеянным лицом. Подойдя, он сняв шляпу и поздоровался с поклоном: — Добрый день, мисс Карпатия!

-— Здравствуйте, мистер Салливан! — ответила девушка улыбкой и лёгким наклоном головы. — Позвольте представить вам Олимпика. Мы когда-то вместе плавали по Атлантике.

-— Очень, очень приятно! Джонатан Салливан, к вашим услугам. — Прижимая шляпу к груди, мистер Салливан пожал руку Олимпика. — Вы старший из троих братьев-«олимпийцев», так ведь? Только что прочёл о вас в газете.

Он подал Олимпику свежий номер «Городского Курьера», где на первой странице была фотография, сделанная Митчелом О'Киффом: трое братьев-кораблей и Томас Эндрюс.

-— Нас же сфотографировали совсем недавно! — удивился Олимпик. — А фотография уже в газете.

Карпатия рассмеялась:

-— Здесь всё делается гораздо быстрее, чем на земле!

-— Особенно если за дело берётся такой специалист, как Митчел О'Кифф, — добавил мистер Салливан.

-— Название рубрики забавное, — отметил Олимпик. — «Маяковости».

-— Ну да, новости с маяка, — пояснил мистер Салливан. — Маяк всегда сообщает о новоприбывших в Звёздную гавань. Ну а мистер О'Кифф делает репортаж, чтобы все об этом узнали. Да, мисс Карпатия, — обратился он к девушке, — у вас не предполагается в ближайшее время рейса к Сатурну?

-— Нет, пока только на Землю, по обычному расписанию. Но вы можете оставить заявку в пароходстве.

-— Так и сделаю. Кстати, я написал в книге отзывов Солар Лайн благодарность вам за прошлый рейс.

-— Ой, за что? — смутилась Карпатия. — Вы же из-за меня тогда опоздали на встречу!

-— Не из-за вас, а из-за солнечного шторма, о котором метеослужба не удосужилась вас вовремя предупредить. Да и не так уж сильно я опоздал. А провести лишнее время в вашем обществе только приятно.

-— Спасибо, мистер Салливан! Вы всегда так любезны.

Карпатия глянула в сторону эстрады, где усатый распорядитель в чёрном фраке и ослепительно-белой манишке объявлял следующее выступление:

-— Мне нужно кое-что спросить... Я на секундочку! — Лёгкая и стремительная, она убежала, только мелькнуло белое платье в праздничной толпе.

-— Вы тоже работали в море? — спросил Олимпик.

-— Нет, — ответил мистер Салливан. — Я был школьным учителем в Белфасте. Так что можно сказать, мы с вами земляки. А теперь решил посвятить себя старому хобби, астрономии. Ну а здесь, в Звёздной гавани, можно находиться ближе, так сказать, к предмету научного интереса. Сейчас, правда, в моду входит дальний космос. Но я считаю, мы недостаточно знаем свою собственную Солнечную систему.

Он посмотрел на Карпатию, что-то выяснявшую у распорядителя возле эстрады:

-— Пусть иные лайнеры ставят рекорды и оспаривают Голубую ленту (нет, вы не думайте, я ничего не имею ни против вашего брата, ни против мисс Лузитании, ни против состязаний в скорости вообще). Но если меня спросят, я вот что скажу: во всей Звёздной гавани нет парохода лучше, чем мисс Карпатия. Она всегда так внимательна к пассажирам, с каждым добра и любезна. И приходит ровно по расписанию, если, конечно, не случается никаких эксцессов вроде шторма, о котором её не предупредили вовремя. Да, в космосе, бывает, штормит, а я, вы знаете, плохо переношу сильную качку. Но на борту мисс Карпатии я всегда чувствую себя прекрасно. Я стараюсь путешествовать только с ней.

Карпатия уже возвращалась, явно чем-то огорчённая.

-— Олимпик, я хотела, чтобы ты увидел Уолласа Хартли и его оркестр... ты их знаешь. Обычно они выступают здесь, но сегодня, мне сказали, их не будет.

Да, Олимпик знал их поимённо. Музыкантов, игравших на палубе его брата, когда Титаник медленно уходил под воду в ту страшную апрельскую ночь... Теодор Брейли, Фред Кларк, Джок Хьюм, Робер Брику, Джон Вудворд, Перси Тейлор, и руководитель оркестра, Уоллес Хартли. Они старались приободрить насмерть перепуганных людей, внушить им надежду. И может, благодаря их музыке в ту ночь было спасено больше жизней...

-— Не огорчайтесь, мисс Карпатия, — участливо проговорил мистер Салливан. — Если они не здесь, то наверняка на пристани. Там, скорее всего, вы их и найдёте.

Тепло распрощавшись с мистером Салливаном, Олимпик и Карпатия покинули оживленную площадь. Тихая улочка низкими ступенями из светло-серого камня спускалась вниз, потом поднималась и снова спускалась, и где-то в конце упиралась в голубую полоску моря. Дома с нарядными фасадами и крытыми деревянными балконами, украшенными резьбой, стояли вплотную друг к другу. Вдоль стен были расставлены в глиняных горшках карликовые пальмы и цветущие гибискусы.

-— Хорошо, что здесь тихо, — сказал Олимпик. — А то у меня с непривычки...

-— Голова пошла кругом? — с улыбкой спросила Карпатия. — Да, вначале это странно. Ты всю жизнь перевозил пассажиров, и вдруг сам оказываешься как будто пассажиром на огромном корабле!

-— Вот и я подумал, что город похож на многопалубный лайнер. Только без деления на классы... А ещё здесь, я смотрю, любят праздники.

-— Да, здесь почти каждые выходные какой-нибудь фестиваль. — Карпатия помолчала. — Многим пришедшим в Звёздную гавань довелось на земле изведать горе. Поэтому здесь так радуются каждому дню, и простую мирную жизнь ощущают как праздник.

«Да, наверное, поэтому», — согласился Олимпик. Он сам учился после войны радоваться спокойным, мирным дням, хорошей погоде в море, удачному рейсу, встрече в порту с друзьями-пароходами... И всё же есть вещи, которые невозможно изменить. Поэтому даже здесь, в Звёздной гавани, Олимпик замечал у многих тихую печаль в глазах, такую же, как у мистера Эндрюса... Да, не всё можно изменить. Но можно же что-то сделать, чтобы у тех, кто тебе дорог, было меньше грусти во взгляде!..

-— Карпатия, послушай... Если твоему другу грустно, а ты не можешь помочь, не можешь изменить обстоятельства... Можно сделать хоть что-нибудь? Чтобы другу стало хоть немного легче? — Он спохватился: — Я, наверное, непонятно изъясняюсь...

-— Я понимаю, о чём ты, — серьёзно ответила Карпатия. — Мы можем помочь. Немного, но можем... Пойдём!

Олимпик едва поспевал за легконогой Карпатией, свободно ориентировавшейся в здешнем лабиринте улочек и лестниц. Вскоре они оказались перед воротами со стрельчатой аркой. Карпатия остановилась, поджидая его. Теперь вместо лёгкого летнего платья на ней были длинные одежды. На волосы она набросила прозрачно-белую накидку. Чуть склонив голову, она прошла через ворота. Олимпик последовал за ней.

Они оказались во дворике перед входом в церковь. Справа было мраморное изваяние: фигура моряка, поддерживаемого крылатой девой. Будто бы она спасала его, не давая утонуть. Слева на зелёной траве стояли три якоря, поставленные вместе. Олимпик вспомнил: у людей якорь был символом надежды...

Массивная кованая дверь была приоткрыта. Вместе с тихой, серьёзной Карпатией Олимпик прошел внутрь и оказался в просторном зале с высокими сводами, теряющимися в полутьме. И остановился, поражённый. Перед ним словно разливалось живое, трепещущее море золотистых огоньков! Горящие свечи — казалось, их здесь было больше, чем звёзд на небе. А на возвышавшемся над их трепетным мерцанием алтаре белыми и голубыми цветами светилась картина, и Олимпику не нужно было объяснять, кто изображён на ней.

Женщина в белом одеянии с голубой накидкой, как будто парящая над морскими волнами. Руки, сложенные в молитве. Обращенный к небу взгляд. И над Ее челом — звезда, посылающая вниз светлые лучи.

Stella maris. Звезда морей...

Олимпик знал: Её кроткий взгляд усмирит бурное море, и маленький парусник, борющийся с волнами за Её спиной, благополучно доберётся до берега.

Стояла необычная тишина, нарушаемая лишь еле слышным потрескиванием горящих свечей. Не хотелось говорить лишних слов, не хотелось даже делать лишнего неосторожного шага, чтобы он не отразился гулким эхом от сводов... Карпатия подала ему свечу и тихонько проговорила:

-— Когда вспоминаешь о тех, кто тебе дорог, и посылаешь им добрые мысли, Звезда морей обращается к ним вместе с тобой. И Она вместе с тобой отдаёт им часть своей души, и им становится от этого светлее.

Олимпик взял свечу из ее рук. Карпатия, держа свою свечу, ушла в неслышную молитву, — прямая и серьёзная, как будто бы не она только что легконогой девочкой в коротком белом платье бежала по стертым каменным ступеням городских улочек. Наверное, сейчас она вспоминала о своих друзьях, о капитанах, с которыми доводилось плавать, о сэре Артуре Ростроне...

Он подумал о тех, кого оставил на земле. Маджестик, Аквитания, Гомерик, Беренгария... Верные, надёжные друзья. Пусть их плавание всегда будет добрым. Пусть их больше не коснётся война, и они так же мирно пройдут свой земной путь, как прошёл он. И пусть они не грустят о нём, ведь на самом деле он по-прежнему с ними. Потому что Последнее море пролегает через душу каждого корабля... Он подумал о капитанах, с которыми плавал — Хэддоке, Хейсе, Маршалле... И о своём создателе, мистере Эндрюсе. Пусть Звезда морей укрепит его веру в то, что он снова встретится с дорогими ему людьми! А пока... пусть будет ощущение их мысленного присутствия рядом. Ведь те, кого любишь, в своих мыслях никогда не оставляют тебя.

Свеча зажглась в его руках, и Олимпик понял: здесь свечи зажигаются от огня души. Он поставил свечу рядом со свечой Карпатии.

А ещё он подумал: надо поблагодарить Звезду морей. За то, что Она принимает так близко заботы и печали других, и не оставляет без ответа ничью просьбу.

-— Карпатия, — тихонько спросил Олимпик. — На одном из колоколов Маяка всех дорог я прочёл слова. Как будто обращение к Звезде морей... Ave Maris Stella, больше я ничего не мог разобрать.

-— Вот эта молитва. — Карпатия показала на табличку с текстом, написанным необычным витиеватым шрифтом. — Её читают все, кто сюда приходит. Давай и мы прочтём.

Два голоса негромко зазвучали в гулкой тишине:

Ave, Maris Stella,
Dei Mater alma,
atque semper Virgo,
felix caeli porta...

Ave Матерь Божья,
звезда морей златая,
Приснодева, Неба
сладкое Преддверье!

Восприяв покорно
Гавриила «Ave»,
дай забыть нам мирно
имя древней Евы!

Разрешая узы,
озаряя светом,
расточи напасти,
дай вкусить блаженства!

Буди Матерь наша!
Да мольбу приимет
ради нас приявший
от Тебя рожденье!

Пресвятая Дева,
кроткая меж кротких,
нас, детей греховных,
вознеси, очисти!

Укрепи, очисти
жизни путь лукавый:
да Христа мы узрим
в радости соборной!

Да восславим дружно
и Отца, и Сына,
и Святаго Духа —
Трех хвалой единой!

(перевод — Лев Эллис)


-— Кажется, что здесь никого не бывает, но на самом деле это не так, — сказала Карпатия, когда они вышли из церкви. Она снова стала босоногой девушкой в лёгком белом платье, только взгляд её теперь был более задумчивым, чем обычно. — Жители Звёздной гавани часто сюда приходят. У каждого ведь есть близкие, которых хочется поддержать добрыми мыслями.

Помолчав, она добавила:

-— Твои братья приходили сюда почти каждый день. И мистер Эндрюс тоже.

«И ты приходила с ними, — тепло подумал Олимпик. — Для того, чтобы всем вместе помолиться за нас, продолжавших плыть по земным морям. И ваши добрые мысли помогали нам держаться на плаву».

-— Я даже не знаю, как благодарить всех вас, — проговорил он. — За то, что были со мной.

-— Ты уже отблагодарил, Олимпик, — тихо ответила Карпатия. — Тем, как прожил жизнь на земле.


Глава 5. Корабельный вальс

Прикрыв ладонью глаза от солнца, Карпатия посмотрела на четырёхугольную башню с часами, венчавшую здание напротив:

-— До рейса Титаника почти два часа... Сходим куда-нибудь ещё?

-— Давай сходим на Солнечную пристань, — предложил Олимпик. — Хочется же увидеть, откуда ты отправляешься.

-— Ну пойдём, — с улыбкой согласилась Карпатия. — Это недалеко.

Они прошли по улице, забиравшей вверх, до каменной арки моста с ажурными перилами. Карпатия нашла узкую лестницу, тянувшуюся вдоль стены, и по высоким ступеням они поднялись на мост, ведущий к массивным воротам с кованой решёткой. Ворота распахивались в сад, располагавшийся, по-видимому, на террасе высоко над заливом. За деревьями просматривалась аркада, сквозь арки виднелось голубое небо с редкими белыми росчерками облаков.

-— Это Верхние сады, — пояснила Карпатия. — Там дальше галерея с балконом, оттуда хороший вид на Солнечную пристань.

Пальмы чуть покачивали резными листьями. Негромко шумел фонтан, роняя в каменную чашу тонкие водяные струи. Выложенная плиткой дорожка вела мимо фонтана и цветочных клумб к открытой галерее между двумя аркадами. Здесь было довольно людно. Кто-то прогуливался по галерее, кто-то сидел на скамейке с книгой. С Карпатией часто здоровались — похоже, её здесь хорошо знали.

С внешней стороны галереи тянулся балкон с прочными металлическими перилами. Туда они и вышли. Олимпик облокотился о перила, Карпатия остановилась рядом. Внизу перед ними поблескивала на солнце лазурная гладь залива, глубоко врезавшегося в скалистый берег. Вдоль берега тянулись многочисленные пирсы. Кое-где у пирсов стояли корабли.

-— Отсюда ты и отправляешься? — спросил Олимпик, кивнув на залив.

-— Да. — Карпатия показала рукой: — Вон там мой пирс, под номером сто семь.

-— Ага, вижу.

Олимпик подумал, что в не-корабельном облике есть своё удобство. Коечно, по морю в нём не выйдёшь, но зато можно придти на пристань, чтобы встретить друзей из рейса. Или, наоборот, проводить в дорогу, помахав рукой с пирса и пожелав доброго плавания. Или просто бродить по городу, как сейчас.

Он посмотрел вниз. Ярусом ниже располагалась полукруглая площадка, огороженная невысоким каменным парапетом. Там поблескивали гладкими чёрными стволами старинные пушки на деревянных лафетах.

-— Зачем они? — удивился Олимпик. — Вроде бы здесь никто не воюет.

-— Раньше воевали, — пояснила Карпатия. — Остров, на котором Звёздная гавань, когда-то был частью земли... вернее, островом в земном море. Там тоже жили люди и корабли, и они тоже чтили Звезду морей. Они и построили эту крепость, чтобы защищаться от людей и кораблей из прибрежных городов, хотевших захватить остров.

Они надеялись, что войны не будет, но война всё-таки пришла к их берегам. Крепость обстреливали с моря, и жителям острова тоже пришлось защищаться. Тогда эти пушки и стреляли...

Потом у защитников закончились порох и ядра, и обороняться было нечем. Захватчики начали штурм крепости. И тогда жители острова обратились к Звезде морей, ведь больше помощи им ждать было неоткуда. В ответ на их молитву из воды появились могучие морские тритоны, и подняли остров вместе с городом и крепостью в небо, навсегда укрыв его от врага. И теперь он здесь, между землёй и небом, и берега его омывает Последнее море.

-— Вот как... — задумчиво проговорил Олимпик и добавил: — Хорошо, если бы на земле и люди, и корабли почаще прислушивались к голосу Звезды морей. Тогда в мире было бы меньше горя и боли... просто потому, что мы бы не причиняли боль друг другу.

Карпатия внимательно посмотрела на него:

-— Олимпик... Ты сильно огорчён из-за братьев? Из-за того, что люди не запомнили их такими, какие они на самом деле?

Олимпик помолчал.

-— Когда Первая мировая война закончилась и я снова стал плавать как пассажирский лайнер, ходило мнение, что люди берут билеты на мои рейсы потому, что я похож на Титаника. Как будто бы их привлекал трагический ореол вокруг имени моего брата... А мне хотелось рассказать, что Титаник не был Проклятым. Ему просто чудовищно не повезло. Не повезло за всех нас.

В каждом рейсе я старался найти людей, умеющих говорить с кораблями. И находил, и говорил с ними... Особенно легко было с детьми. Они часто заговаривали первыми. Сами. И они по-настоящему мне верили... Но я так и не знаю, правильно ли я рассказывал и изменили ли мои рассказы что-нибудь. Ведь Титаника так и продолжают называть Проклятым. А о Британике словно забыли совсем.

-— Ты всё делал правильно! — горячо заверила Карпатия. — И те, с кем ты говорил... Они не забудут! О твоих братьях ещё напишут. И споют! И... не знаю... Но ты сделал для них всё, что мог!.. — Она спохватилась: — Нам нужно идти, а то опоздаем.

Они покинули балкон и прошли вдоль аркады. Галерея закончилась широкой каменной лестницей, спускавшейся на ярус ниже, к крепостной стене. По верху стены шла мощёная каменной плиткой дорожка. Справа, за низким парапетом, виднелся залив с пирсами Солнечной пристани, переходивший дальше в открытое море. Слева поднимались высаженные в ряд деревья с причудливо изогнутыми стволами и узкими серебристо-зелеными листьями.

Идя рядом с Олимпиком, Карпатия рассказывала о местной жизни:

-— Здесь многое не так, как на земле. Погрузка и посадка происходят быстро. Нет долгих ремонтов, из-за которых неделями простаиваешь в доке. А людям не нужно выбиваться из сил, зарабатывая на жизнь. Здесь и у людей, и у кораблей больше времени для души. Можно выйти в море — не в рейс, а просто так. А можно гулять по городу, как мы с тобой сейчас.

Она помахала небольшому пароходу, только что отошедшему от причала и теперь направляющемуся к выходу в море, — видимо, кому-то из знакомых. Ей ответили приветственным гудком.

Стена сделала поворот. Теперь справа до горизонта простиралась безмятежно-синяя морская гладь, а слева, в саду, устроенном прямо на верхней кромке стены, цвели белые и красные гибискусы. Аркады Верхних садов остались далеко позади, и Олимпик видел, что и балкон, откуда они с Карпатией смотрели на Солнечную пристань, и площадка с пушками находятся на самом верху огромного бастиона. Он восхитился искусством людей, построивших эти громады береговых укреплений, и подумал: неудивительно, что люди смогли построить его и братьев, огромные океанские лайнеры...

Верхние сады скрылись за городскими крышами. Олимпик и Карпатия вышли к форту, выдававшемуся далеко в море.

-— Олимпик, а теперь обернись! — сказала Карпатия.

Он оглянулся и посмотрел на город. Сейчас были видны одновременно и шпили обоих пароходств, и стеклянный купол со звездой, и высокая колокольная башня церкви Звезды морей, и портовый маяк. А справа в отдалении раскинулась Лунная пристань, светившая огнями под звёздным небом; это выглядело необычным, потому что над ними небо было дневным, голубым.

-— Отсюда, с форта, самый красивый вид на Звёздную гавань, — проговорила Карпатия. — Мы с Британиком и Титаником любим здесь гулять.

-— Ну а теперь и я составлю вам компанию, — улыбнулся Олимпик и добавил: — Хорошо, что вы с братьями так дружны.

-— Они хорошие, твои братья, — отозвалась Карпатия и мягко улыбнулась: — Мы все вместе часто бываем у мистера Эндрюса. Он любит, когда мы приходим в гости. У него большой по человеческим меркам дом. За домом — сад. Стена, выходящая в сад, вся заросла виноградом... А в доме просторная гостиная с высокими окнами, камином и уютными креслами. Над камином — картина, копия той, что была на борту Титаника... Кстати, Титаник и сделал копию. Он здорово рисует.

-— Надо же, какой братишка талантливый.

-— Здесь у многих раскрываются новые таланты... — Помолчав, Карпатия продолжила: — Под картиной на камине стоит фотография. Миссис Эндрюс с дочкой. Титаник рассказывал, когда он впервые оказался у мистера Эндрюса в гостях, Элизабет на фотографии была совсем маленькой. А сейчас она уже почти взрослая девушка. А миссис Эндрюс, наоборот, не меняется, она всё такая же молодая и красивая, какой мистер Эндрюс последний раз видел её на земле...

Иногда мистер Эндрюс читает нам вслух свои любимые книги, но чаще мы просто сидим и разговариваем. Британик больше молчит, зато Титаник болтает за двоих. А потом беседа смолкает сама собой, и становится тихо, только в гостиной стучат большие настенные часы. И в такие минуты мы ощущаем себя особенно близкими друг другу. И ты как будто тоже с нами.

-— А на земле в это время море удивительно спокойно, — продолжил Олимпик. — Вечернее солнце золотит его тёмно-синюю гладь. И плывётся как-то особенно легко. А потом солнце уходит, гаснет полоска заката над горизонтом, и в небе зажигаются звёзды. На палубах кипит жизнь, люди разговаривают, танцуют, смеются, но ты не прислушиваешься к их разговорам. Идя в спокойных водах под звёздным небом, вспоминаешь о тех, кто дорог, — и о странствующих по земным морям, и об ушедших к Последнему морю. И кажется, в эти минуты они здесь, с тобою рядом.

Они подошли к башне-ротонде с круглым куполом, словно выраставшей из широкого парапета на краю форта. Под куполом висел колокол. Наверное, для сигналов в туманную погоду. К башне поднимались каменные ступени. Камень местами потрескался, в трещинах прорастали кустарники с мелкими зелёными листьями и жёлтыми пушистыми цветам.

Карпатия легко взбежала по ступеням на парапет рядом с башней и остановилась, раскинув руки, словно собираясь взлететь. Ветер взметнул её темные волосы и белое платье.

-— Эй, только не улетай! — шутливо проговорил Олимпик. — Ты же всё-таки корабль, а не самолёт!

Она весело глянула на него, вскинула руки и... превратилась в чайку! Порыв ветра подхватил её и унёс в небо. Чайка сделала круг над башней с колоколом, Олимпик протянул руку ей навстречу, и она опустилась к нему, сложив серые с чёрной полоской крылья. Сидя на его руке, птица смотрела на него внимательно и спокойно. И он подумал, что, наверное, и раньше она прилетала к нему из Звёздной гавани. Садилась на палубу и смотрела таким же внимательным и ласковым взглядом. И убедившись, что у него всё хорошо, снова улетала — сюда, за грань миров.

Он хотел погладить перья на спине птицы, но чайка взмахнула крыльями и оттолкнулась от его руки. И вот — снова девушка в белом платье стоит рядом с ним, и ветер треплет её чуть вьющиеся волосы.

-— Не удивляйся, здесь многие так умеют, — с улыбкой проговорила она. — Удобно, если нужно в городе куда-нибудь быстро добраться. Ведь в корабельном облике по городу не поплывёшь... Титаник тоже умеет. И всё равно ухитряется опаздывать на собрания в пароходстве, за что и получает нагоняи от мистера Перегрина.

-— Надеюсь, на свои рейсы он не опаздывает? — весело спросил Олимпик. Карпатия рассмеялась:

-— Ну что ты, конечно, нет! Выход в море для него — святое дело!

Олимпик и сам почувствовал непреодолимую тягу к морю. Хотелось снова погрузиться в него, ощутить его всем корпусом, от ватерлинии до киля, всем своим существом почувствовать его сильные, упругие ладони, поддерживающие на плаву... Ведь он всё-таки рождён кораблём и остаётся кораблём. Карпатия словно уловила его мысли:

-— Давай спустимся к морю! Здесь есть лестница вниз.

Через проём с аркой они вышли на лестницу, тянувшуюся с внешней стороны, и спустились к подножию форта. Прозрачные волны тихо всплескивали возле стен. Ступени уходили дальше, под воду, как будто лестница продолжалась и там, в глубине.

Карпатия сбежала по ступенькам и шагнула в море. Теперь она стояла, едва касаясь ногами чуть волнующейся голубой поверхности, и весело смотрела на него.

-— А... разве и в этом облике можно ходить по морю? — удивился Олимпик. Карпатия рассмеялась:

-— Мы же корабли! Мы можем идти по морю в любом облике. Тем более если это Последнее море. — Она протянула ему руку: — Пойдём!

Взяв Карпатию за руку, Олимпик шагнул на колышашуюся водную гладь. Это было непривычно — не плыть, а скользить над волнами, да ещё и в не-корабельном облике. Он потерял равновесие, но Карпатия поддержала его, не давая упасть.

-— Какой я неуклюжий, — виновато улыбнулся Олимпик.

-— Ничего, сейчас привыкнешь! — успокоила Карпатия.

И действительно, ходить по воде оказалось не так уж сложно. Вскоре он отпустил руку девушки. А потом, изловчившись, перепрыгнул с волны на волну.

-— Ну вот видишь, ты уже освоился, — улыбнулась Карпатия и потянула Олимпика за собой: — Я хочу тебе кое-что показать... Только для этого надо отойти подальше!

Держа его за руку, Карпатия легко шла по волнам. Глядя на неё, Олимпик думал, что ей идёт быть и девушкой в белом платье, и белой птицей, как и на земле ей шло быть маленьким однотрубным пароходом. И ведь он ещё не видел её здешнего корабельного облика... Наверняка и в своём настоящем облике она такая же лёгкая и грациозная, и так же летит над морем, едва касаясь волн.

Когда они отошли достаточно далеко, Карпатия остановилась:

-— А теперь посмотри вниз.

Олимпик посмотрел, ожидая увидеть где-то там, в глубине, морское дно или хотя бы намёк на него. Но дна не было. Только звёзды. Бескрайнее звёздное небо за прозрачной гладью воды.

-— Вот, значит, что ты имела в виду, когда говорила, что дна нет... — тихо сказал он. — Послушай, а откуда ты узнала про Последнее море? Ещё тогда, на земле?

-— Не знаю даже... Наверное, слышала от старших кораблей. А ещё был как будто сон: море, такое же прозрачное и спокойное, как здесь. Песчаный берег, и там, дальше на скале — белый маяк с золотистым куполом. Купол сверкает на солнце, и маяк видно издалека... Так оно и оказалось на самом деле.

«И наверное, ты сразу нашла дорогу к Маяку», — тепло подумал Олимпик. Карпатия задумчиво проговорила:

-— Оно бывает разным, Последнее море... Чаще всего — спокойное и светлое. А иногда немного штормит... но это для того, чтобы мы учились плыть при любой погоде. А порою оно радостное, лучистое и немножко озорное. Как Титаник. — Задумчивость сменилась на её лице улыбкой: — Вот и сейчас ему хочется немного поиграть.

Наклонившись, она зачерпнула в ладони воды и плеснула на Олимпика.

-— Ты залила мне всю носовую часть! — рассмеялся он и тоже зачерпнул воды, намереваясь окатить Карпатию с ног до головы, но она увернулась, и вот она уже была в десятке шагов от него, чуть касаясь ногами гребешков волн:

-— Догоняй! Ты когда-то делал двадцать три узла, а я всего четырнадцать!

-— Ну так то в корабельном облике!

-— А теперь учись в этом!

-— Ну хорошо, если догоню, окачу водой от киля до верхушек мачт! — шутливо пригрозил он и помчался за ней следом.

Карпатия бежала по волнам легко и быстро, но Олимпик, перепрыгивая через две волны сразу, в конце концов догнал её и поймал за плечо. Она со смехом повернулась к нему:

-— Ты оказался быстроходнее! Ну что, будешь выполнять свою угрозу?

-— Я передумал. А то вдруг превратишься в чайку и улетишь!

-— Не улечу! Ты же меня держишь.

Они смотрели друг на друга и смеялись, просто потому, что на душе было легко и радостно. А потом они одновременно смолкли. Не зная, как выразить тепло и нежность, которое он чувствовал к ней, он обнял её. Она обхватила его руками и прижалась щекой к его груди.

-— Я слышу, как бьётся твоё сердце, — тихонько проговорила Карпатия.

-— Сердце? — удивился Олимпик. — Как у людей?

-— Да... Когда мы приходим сюда, у нас появляется сердце. С ним живёшь и чувствуешь ещё ярче, ещё сильнее... Но мне кажется, у тебя оно было всегда, Олимпик.

-— У тебя тоже... Иначе ты бы не бросилась на помощь брату, сама рискуя налететь на льды... храбрый «кунардер».

-— Да ну — храбрый... Тогда бояться было некогда. Думала только, как бы поскорее доплыть. И всё равно не успела... А на войне было страшно. И тонуть было страшно. Даже если знаешь про Последнее море. Всё равно... как будто отсек за отсеком, часть за частью тебя уходят в небытие...

-— Любому кораблю страшно тонуть. Ведь мы созданы для того, чтобы плавать, а не идти ко дну.

А ведь они все тонули, подумал Олимпик. Титаник с мистером Эндрюсом, Британик, Карпатия...
Уходили под воду, зная, что их поглотит холодная тёмная глубина, и всплыть, вернуться оттуда уже невозможно... Это ему посчастливилось прожить долгую жизнь и спокойно умереть на приколе возле берега. Наверное, потому что они, ушедшие в Звёздную гавань, молились за него... Он ласково погладил мягкие волосы девушки:

-— Карпатия... Спасибо тебе за всё.

-— И тебе спасибо, Олимпик, — почти шёпотом ответила она. — За то, что ты есть. Ты как солнце, и рядом с тобой светло...

-— Потому что ты не дала мне погаснуть...

Она снова прижалась щекой к его кителю и закрыла глаза. На лице её светилась мягкая улыбка. Он обнимал её за плечи и легонько гладил её волосы. Не хотелось ничего говорить. Просто хорошо было стоять, чуть покачиваясь на волнах под звёздным небом, ощущать рядом тепло родной души и самому обнимать её мягким, ласковым теплом.

Откуда-то издалека донеслась мелодия: лёгкий, нежный голос скрипки, словно летящий над фортепианными аккордами... Карпатия отняла лицо от его груди:

-— Музыка... очень знакомая. Ты знаешь её, Олимпик?

-— Да, это Valse Septembre Феликса Година. Его играл оркестр у меня на палубе.

-— И у меня тоже...

Отпустив девушку, он отступил назад и проговорил с поклоном:

-— Прекрасная леди, разрешите пригласить вас на танец.

-— Ой! Секундочку... — Она опустила взгляд, словно собираясь с мыслями, и вот вместо простой одежды на ней уже был бальный наряд: длинное голубовато-белое платье, открывающее плечи и мягкими складками спускающееся к ногам, белые перчатки до локтей, колье с жемчужиной.

-— Ну вот теперь я похожа на прекрасную леди, — проговорила она и взглянула на Олимпика с чуть озорной улыбкой: — Моя бальная книжка уже заполнена, но для вас я сделаю исключение.

Она положила ему руку на плечо, он опустил правую руку ей на талию, а левой взял её маленькую ладонь — осторожно, словно боясь поранить. Под фортепианные аккорды и мелодию скрипки он повёл её в танце. Они кружились над волнами, и над ними светили звёзды, и под их ногами звёзды таинственно мерцали в морской глубине. Он смотрел в её сияющие глаза и видел в них и отражённый свет звёзд, и тёплый свет её души, которым лучилось и её лицо с мягкой, немного застенчивой улыбкой, и весь её облик. Он вдруг понял: мелодия, доносящаяся с берега, и есть они двое, и она — лёгкий и нежный голос скрипки, летящий на его фортепианных аккордах, как на волнах. И он хотел, чтобы их музыка продолжала звучать — здесь, над морем и звёздной глубиной, и дальше, всегда...

Музыка смолкла. Олимпик отпустил Карпатию и галантно поклонился:

-— Благодарю за танец, прекрасная леди. — Он подал ей руку: — Позвольте и дальше побыть джентльменом и проводить вас к берегу.

-— Вы так любезны, мой друг. — Она взяла его под руку, и они, легко ступая по волнам, направились к пирсу.


Глава 6. В путь!

До пирсов Лунной пристани было совсем недалеко — видимо, во время танца Олимпика с Карпатией сильно отнесло в сторону. На пристани уже собирался народ. Олимпик заметил оркестр, только что игравший вальс, под который они танцевали. Музыканты в белых фраках листали ноты и негромко переговаривались.

Карпатия присмотрелась:

-— Это же оркестр Уоллеса Хартли! Они, наверное, пришли сыграть для твоего брата. Вот почему их не было на площади!

Олимпик подал ей руку, помогая подняться на пирс. Их тут же окружила стайка детей:

-— Здравствуйте, Карпатия!

-— Какая вы красивая, — проговорила светловолосая девочка, державшая за руку свою маленькую сестрёнку. Вихрастый мальчишка в кепке спросил:

-— Мистер, а вы тоже корабль?

-— Ты что, не знаешь? — встрял другой мальчишка. — Это же Олимпик, старший брат Титаника и Британика! О нём рассказывали в «Маяковостях».

-— Да, — улыбнулся Олимпик, — я корабль, но сегодня плыву пассажиром. Вместе с братом.

-— А мы знаем, что Титаник уходит в рейс! — воскликнули дети. — Мы всегда его провожаем!

В сопровождении детской компании Олимпик и Карпатия пошли вдоль пирса. Мальчишки спорили на ходу, побьёт ли Титаник на этот раз рекорд Лузитании. Светловолосые сестрёнки держались за руки Карпатии и что-то увлечённо ей рассказывали.

-— А вы будете участвовать в состязаниях за Голубую ленту? — спросил мальчик, до этого молчавший. Он был немного повыше своих товарищей, босоногий, в подвёрнутых штанах. В его зеленовато-голубых глазах каким-то чутьём Олимпик угадывал корабельную душу.

-— Нет, — ответил он. — Мне просто нравится ходить по морю.

-— Мне тоже, — сказал мальчишка. — Я хочу стать исследователем. Открывать новые звёзды и планеты. — Помолчав, он добавил: — А у вашего брата всё получится! Потому что настоящая мечта должна сбываться.

-— Так, эти пираты уже берут на абордаж мисс Карпатию и моего нового сотрудника, — послышался звучный голос. К ним подошёл мужчина могучего телосложения в старинном адмиральском мундире и парике с косичкой. Лицо его было молодым, вернее даже, каким-то вне времени, взгляд — прямой и открытый.

-— Перегрин, председатель Стеллар Лайн, — представился он. — Мы с Томасом Эндрюсом занимаемся делами компании. А до этого я ходил по земным морям, как и вы, только парой столетий раньше. Пойдёмте, я представлю вас Уоллесу Хартли и его музыкантам. Вы ведь хотели их увидеть.

Музыканты, сидевшие на стульях возле концертного рояля, отложили инструменты и поднялись им навстречу. Здороваясь, Олимпик вглядывался в лицо каждого из них. Отважные люди, оставшиеся с его братом до самого конца в ту страшную апрельскую ночь... Он не знал, как благодарить их.

-— Мистер Хартли, а я сначала искала вас на обычном месте, — сказала Карпатия. — И удивилась, почему вас нет.

-— Сегодня особенный день, мисс Карпатия, — с улыбкой ответил руководитель оркестра и пояснил Олимпику: — Мы подготовили вашему брату небольшой подарок.

-— А вот и он, смотрите! — воскликнул кто-то из мальчишек, показывая рукой в сторону моря.

Теперь было видно, что звезда, сверкавшая над морем, на самом деле корабль. Он быстро приближался, и вскоре его уже можно было разглядеть. Огромный, белый, весь в огнях, и необыкновенно красивый. Нет, не просто красивый... Он словно сиял каким-то удивительным светом! А может, это было сияние его души.

«Так вот ты какой в своём настоящем облике, братишка», — тепло подумал Олимпик. Перегрин взглянул на карманные часы:

-— На две минуты раньше. Вот если бы он так появлялся на собраниях в пароходстве.

Мальчишки подбежали к краю пирса и замахали руками:

-— Привет, Титаник!

-— Привет! — донёсся с моря радостный голос Титаника. — Эй, братик! Это я!

-— Титаник!.. — Олимпик шагнул к нему навстречу. — Я и не знал, что ты такой... светлый.

Огромный белый корабль, сверкая огнями, величественно и неспешно подошёл к пирсу:

-— Братик, мы пойдём с тобой по морю к звёздам! Я так об этом мечтал!

К ногам Олимпика опустился трап. Олимпик оглянулся на Карпатию — ему было неудобно её оставлять, но она с мягкой улыбкой проговорила:

-— Вам, братьям, нужно побыть вместе. А мне всё равно завтра в рейс.

-— Тогда увидимся по возвращении.

-— Конечно, увидимся. Я приду вас встречать. Доброго плавания вам с братом!

-— Спасибо. — Олимпик ступил на трап и легко взбежал по ступеням.

На борту уже были Эндрюс и Британик. А на пристани собралось много народа. Здесь любили провожать и встречать корабли. И теперь Титанику с берега махали руками:

-— Доброго плавания тебе, Титаник!

Титаник убрал трап. Казалось, его белая обшивка, его огни — всё в нём сияет от счастья. А музыканты вернулись к своим инструментам. Теодор Брейли сел за рояль. Робер Брику, Перси Тейлор, Джон Вудворд и Фред кларк взяли за грифы виолончели и контрабас, Джордж Кринс приложил к плечу альт, а Джок Хьюм — Уоллас Хартли, сам игравший на скрипке, сделал знак смычком, и зазвучала музыка, которую Олимпик никогда не слышал раньше.

-— Мистер Хартли... — тепло проговорил Титаник. — Ваш оркестр пришёл мне сыграть!..

-— И эту вещь они написали для тебя, — с улыбкой добавил Эндрюс. — Она так и называется — «Титаник».

-— Для меня... — растроганно повторил Титаник и воскликнул: — Я самый счастливый корабль на свете!

Олимпик улыбнулся. В бурном потоке звуков рояля, в голосах скрипок, альта и виолончелей, словно рвущихся ввысь, звучала душа его брата, с его порывистостью и страстностью, с его горячей и радостной любовью к морю... Титаник неторопливо отчалил. С пристани им махали руками. Карпатия в бальном наряде, с сияющими глазами, помахала Олимпику, и девчушки, ластившиеся к ней, тоже помахали отбывавшим. А с террасы над пристанью им вслед смотрели Лузитания и Мавритания, обе в строгих, элегантных нарядах и дамских шляпках. Лузитания сдержанно улыбалась. Мавритания пыталась изобразить надменный вид, но это у неё не получалось.

А вскоре Олимпик стоял на носу брата, держась за поручни и глядя вперёд. Ветер трепал его волосы — ветер с запахом моря и запахом звёзд... Титаник вырвался в звёздный океан и теперь набирал скорость. И Олимпик знал: где-то далеко, на Маяке всех дорог, крылатые сёстры Эарвина и Мериэл тоже желают им доброго пути. И Звезда морей смотрит ласковым взглядом им вслед и улыбается...

-— Эгей, братик! — радостно воскликнул Титаник. — Мы плывём! Нет, летим!

-— И на этот раз ты осуществишь свою мечту, — тепло проговорил Олимпик.

-— Ты про Голубую ленту? — Титаник счастливо рассмеялся: — Да нет же, братик! Моя мечта уже сбылась! Я в море, с тобой!

-— Ты самый замечательный братишка на свете, — улыбнулся Олимпик.


Тильбург — Роттердам, апрель 2011 г.

Читаю с удовольствием!

Там очень хорошо отзывающаяся на моё ощущение должного обстановка: образы, пейзажи, события, развитие сюжета... Например, когда я слушал Мавританию, то как-то сразу сама собой возникла мысль, что что-то обязано измениться: не могут в таком мире у человека преобладать столь поверхностные чувства и мотивы... И действительно! Через несколько страниц мы наблюдаем, как её душа словно возвращается к своим основам, освобождаясь от разной прилипчивой мирской чепухи, и обретает свой подлинно красивый, настоящий облик.

В плане критики.

Мне показалась одна твоя фраза: "Вы ощущаете Её улыбку?" не слишком удачной. Не могу объяснить, но, ИМХО, как-то она не так звучит. Может, дело в слове "ощущаете"... "Ощущение" выражает более поверхностный аспект душевных переживаний, а там речь идёт о чём-то очень объёмном и великом.
Пытался придумать свой вариант, но пока не далось...


А продолжение пишется?

.

Павел, спасибо!

Да, именно так -- как у Олимпика тоска по тем, кого он любит, сменяется предчувствием того, что он скоро их встретит, так у Мавритании постепенно уходит её поверхностный эгоцентризм, и остаётся настоящее, вечное, -- в частности, благодарность человеку, капитану, который очень её любил (это всё, кстати, основано на реальных фактах). И ещё такой момент, думаю, ты тоже обратил на него внимание. Олимпику подъём даётся легко, а Мавритании в определённый момент становится тяжеловато, и в этот момент Олимпик совершает подъём за двоих -- пока Мавритания не вспоминает себя настоящую и они достигают яруса с колоколами.

А вот загадку часов они разгадывают вдвоём -- потому что каждый из них должен ответить на вопрос, что для них действительно важно.

Продолжение написано, но пока находится в процессе редактирования. Будут ещё две главы. По духу, кстати, очень близкие к "Городу..." А вообще всё это сильно вдохновлено моей поездкой на Мальту

С критикой согласна. "Ощущать улыбку", "чувствовать улыбку"... Не знаю, как сказать лучше. Несмотря на то, что очень хорошо представляю ощущения Олимпика в тот момент. Олимпик вообще очень близкий мне персонаж -- как и та, кто его ждала (она появится в следующей главе).

...Ты бы знал, сколько документальных фильмов мы с Димой просмотрели за прошедшую пару недель и сколько прочли статей в Википедии!..

Ну, а чего? -- Классно!
Молодцы, что прочитали! Выходит развивающим и поучительным даже и в чисто земном плане тоже.

Да, на то, как поднимались по лестнице, я обратил внимание. И, опять же, показалось очень правильным и естественным (на моё ощущение, по крайней мере). Ведь эта способность "быстрее всех бегать по морю" -- это, ведь, тоже в сущности штука внешняя: не столько врождённый дар и талант, сколько элемент мирского престижа, инструмент возвышения над другими... Поначалу она и побежала быстро. Пока была ещё во власти своего прежнего земного "я". А позже, когда вернулась к "я" подлинному, то, наверное, и не захотелось никого обгонять уже... Кроме того, пришлось так много переосознать в себе...

А вообще я очень рад за её образ! Мне часто становится обидно, когда люди "с потенциалом" (как, например, племянница министра, Руна, в "Блистающем мире" Грина) в какой-то момент вдруг ломаются и отступают перед открывающейся им перспективой счастья -- такого близкого и, кажется, самого идущего им навстречу! -- и избирают дорогу эгоизма, земной мелочности, борьбы за власть и богатство итд... "Потенциал" им не прощает подобного отречения и они в глубине души ужасно страдают. У Грина этот момент тоже прорисован с отчётливостью. Кончается всё тем, что Руна просто ищет уничтожить, убить того, кого любит, потому что эта неудачная любовь не даёт ей никакого покоя...
И наоборот, очень радостно становится, когда люди всё-таки открываются душой навстречу Свету! Когда, пускай с трудом, но отпускают от себя всё наносное и поверхностное, и позволяют совершиться чуду обретения своего настоящего облика, настоящего лица. А, когда "даны лица" (по Льюису), то дана и Жизнь! И читатель вместе с ними эту Жизнь начинает вдыхать...

В этом ценность подобных произведений. Если человек стремится вверх, то такие произведения ему являются опорой.

.

Интересно, что ты вспомнил Грина. Наверное, потому что тоже море и корабли Хотя как раз "Блистающий мир" -- о другом... Давно, кстати, не перечитывала эту вещь.

Сегодня, если успею, выложу третью главу - "Звёздная гавань". У Мавритании случится последняя небольшая вспышка старого, но потом... бегать наперегонки она уже будет только в шутку Просто ей тоже, как Олимпику когда-то, скажут нужные слова.

...Да, это одна из моих любимых тем -- внутренняя эволюция, постепенное освобождение от всего наносного, поверхностного, когда душа, словно бутон, начинает раскрываться навстречу Свету, и становится прекрасным цветком. А другая моя любимая тема -- это тема любви, возвышающей и одухотворяющей, дающей внутренние силы. Об этом там тоже есть...

Оля, замечательно ты пишешь! Читается легко, образы рождаемые твоим повествованием такие светлые, воздушные! Жду продолжения!

Сегодня под утро приснился сон, очень яркий и необычный, оставивший совершенно потрясающее ощущение... И связан он с дилогией о братьях-кораблях, которую пишем мы с подругой.

Сначала снилось, будто бы Максим поменял дизайн нашей Интернет-газеты "Маяк все дорог", и я писала ему на форуме, что нужно по-другому сделать анимированную заставку. А потом написала постинг во все свои блоги со ссылкой на газету.

Потом мы встретились с Юни в каком-то многоквартирном доме. Там было много народу, бегали дети. А я познакомилась с человеком, слегка напоминавшим капитана Смита из фильма "Титаник". И квартира у него напоминала каюту. Там было тихо, а главное - там оказалась куча книг и фотоальбомов по морской истории начала двадцатого века! И ещё коллекции марок, старых документов и т.д. Естественно, я там немедленно закопалась. Когда он поинтересовался, в чем причина такого интереса, я сказала, что пишу повесть о душах кораблей. Непохоже было, чтобы он проникся, но он оставил меня наедине с альбомами, а мне ничего больше и не надо было.

Роясь в старых документах, я узнала интересную вещь: оказывается, у каждого корабля, помимо имени, был связанный с именем знак пути или эмблематический образ. Это небольшая картинка, причём существует она всегда в двух вариантах. Первый вариант - черновой набросок, эскиз, создававшийся, когда придумывали имя. Второй вариант - завершенный, в цвете, и видно, что над ним уже работал профессиональный художник. Насколько понимаю, это когда уже у корабля "сложился характер"

В одном из документов я нашла знак пути Олимпика, и очень обрадовалась. Правда, совершенно его не запомнила. Помню только, что там были синие и красные цвета. А запомнился почему-то знак пути некоего товарища по имени Орион. Три концентрических круга, и на каждом - звезда.

Я побежала рассказывать Юни. А потом, кажется, мы пошли искать эту картинку, и я никак не могла отыскать её снова, чтобы показать...

А потом я вдруг оказалась в городе. Причем я знала, что это в Дании, и я размышляла: Копенгаген это или нет? (В Копенгагене я была на самом деле). Там на площади был памятник или фонтан, возле него три человека пели что-то, похожее на церковные гимны. И то ли из разговоров горожан, то ли откуда-то ещё я узнала, что Олимпик уходит из здешней гавани в последний рейс - иначе говоря, на слом. И мне очень захотелось избавить его от этой судьбы. И почему-то я знала: я смогу, нужно только разыскать его в гавани.

Я помчалась через город, ища дорогу к морю. В конце концов вышла к гавани... весьма не Звёздной. На самом деле там было довольно мрачновато. Вечер. Хмурое серое небо... чем-то напоминает Скривнус. Множество строений с деревянными крышами на сваях в воде. В основном необитаемые, но кое-где горел свет.

Ко мне привязалась какая-то женщина, она очень не хотела, чтобы я шла дальше, но я её не слушала, мне главное было - добраться. И тут я вспомнила, что умею летать. И начала перелетать с крыши на крышу! Вначале было немного страшно: а вдруг не удержусь и плюхнусь в воду? Вода, слегка мутноватая, особо приветливо не выглядела.

Потом я увидела собственно море. Тоже неприветливое, с серыми волнами. И множество кораблей. От маленьких яхточек до огромных лайнеров. Все пустые и брошенные, все выглядящие неживыми. Там, над волнами, лететь стало тяжелее (ветер?), но я перелетала с корабля на корабль и звала Олимпика (потом, проснувшись, я спросила Диму, не кричала ли я во сне). И нигде не могла его найти, но продолжала лететь и искать.

В конце концов нашла. С трудом, но узнала. Приземлилась на палубу.

И тут вдруг всё поменялось! Куда-то подевалось сумрачное море. И небо стало ярким, как в погожий майский день! Я была в городе - светлом, праздничном, нарядном. И я видела, как над городом неторопливо проплывает Олимпик - величественный и невероятно красивый. И уплывает в небо. А на пристани его провожают моряки в белых мундирах. Вернее, это не пристань даже, а просторный балкон или терраса, откуда хорошо виден город. И ощущение светлое, хорошее.

Тут я встречаю Диму, и мы с ним идём по балкону. Звучит музыка, я узнаю голос Лорейны МакКеннит (я большой её фанат). Оказывается, она пришла сюда, с арфой, чтобы спеть для уходящего корабля!.. И я начала петь с ней, вторым голосом. И опять ощущения были невероятно реальными!..

Потом мы с Димой снова вернулись в город - и теперь я поняла, что это действительно Копенгаген. Мы оказались возле того же памятника, откуда я отправлялась искать гавань. И там по-прежнему три человека пели церковные гимны. А я поняла, что здорово устала и проголодалась, ведь я никогда столько не летала! Мы отправились искать хороший ресторан, чтобы поужинать и выпить вина, и... тут я проснулась.

Вот такой странный сон

...Вообще-то ни "Олимпик", ни два другие корабля из его серии к Копенгагену никакого отношения не имеют. Они ходили из Саунтгемптона в Нью-Йорк. А в Копенгагене никогда даже и не были. Зато я была Мы в своё время хорошо проехали по Дании на машине. Однажды ехали по длинному-длинному мосту через залив, не помню, сколько километров длиной. Необычное было ощущение -- только дорога и море...

Максим, ты мне давал ссылки на видео -- не получается перекинуть твоё сообщение в эту ветку, так что просто копирую ссылки на видео сюда. Обе песни очень мне знакомые, и совершенно замечательные подборки фотографий!..

Ольга, спасибо! И правда, сон замечательный! Моя зависть выше ватерлинии

Сон хорош тем, что его можно понять и символически, и почти буквально. Символ может быть в том, что художник своим творчеством может "освободить" души кораблей, дать им вторую жизнь, помочь в восходящем плаванье... Но не удивлюсь, если и буквально существует нечто вроде "скривнуса для кораблей", какого-то потустороннего "кладбища" для судов, которые успели обрести нечто вроде души, но не успели подняться...

Если уж вокруг детской игрушки может образовываться тонкое "тело", то вполне возможно, что некоторые сложные индивидуальные человеческие изделия тоже обретают эфирную плоть, если в них вложено очень много труда, много души и даже любви. А ведь корабли раньше строились долго, больше руками, поэтому одушевляли их...

Если такое судно имело трагическую судьбу, погибло "насильственной" смертью, или не повезло с командой, или по иным причинам не успело достроиться тонокое "тело", то вполне возможно, что "тело" это падает куда-нибудь на свалку близ Скривнуса. Возможно, некоторые успевают демонизироваться и превращаются в мрачные корабли Ладрефа, в трюмах которых перевозят страдальцев...

И наоборот, просветлённые души создателей кораблей, капитанов, моряков могут поднимать "тело" связанного с ними корабля вверх, и он становится одушевлённым буквально -- ему даётся шельт...

Всё может быть.

Максим, так и сделала -- постинги о сне переместила сюда...



Да... Ведь художественное произведение, созданное с добротой и душевным теплом, будь то картина или рассказ, помогают в восходящем пути и художнику, и герою произведения (вспомним те же метапрообразы). Может, и наша с Юнией дилогия тоже в чём-то поможет нашим героям.



Я вот теперь тоже не удивлюсь. Уж очень хорошо запомнились те ощущения... Летишь над этой сумрачной гаванью -- и видишь, что все они неживые. От этого не жутко, нет, но как-то больно, и хочется что-то сделать.



У капитанов со своими кораблями тоже складывались близкие отношения Там, в начале "Звезды..." Олимпик вспоминал, как бывший капитан пришёл прощаться с Мавританией. Это реальный факт -- сэр Артур Рострон действительно приходил проститься со своим кораблём! И подобных историй немало.



В этом смысле Титанику здорово не повезло. Первый рейс -- и такая катастрофа.



Работая над повестью, я читала всё, что удалось найти о Томасе Эндрюсе, главном конструкторе всех троих кораблей серии "Олимпик". О нём отзываются как об исключительно светлом человеке.

А насчёт шельта -- да ведь это символически отражено и у меня! Умерев как корабль, Олимпик приобретает человеческий облик -- нечто, роднящее его с людьми -- то есть шельт. И во сне такой интересный момент: знак пути, связанный с именем. Сначала это набросок (строящееся тонкое "тело"), а потом уже доработанный художником-профессионалом рисунок (тонкое тело плюс шельт).

Так что да, всё может быть. Может быть и так...

Если в Городе есть просветлённые самолёты, то и корабли есть