Дверь в Лето для двух мальчишек: Р. Брэдбери и В. Крапивин (статья)Анализ мифотворчества двух знаменитых писателей-фантастов

Меньше всего этот небольшой очерк претендует на исчерпывающий метаисторический анализ творчества двух замечательных писателей, чьими книгами в XX веке зачитывались целые поколения. Моя цель гораздо скромнее: раскрыть присутствие в их произведениях того, что с полным основанием можно было назвать мифом в родонистском понимании, мифом, который не есть выдумка, а есть отражение некой сверх- или над- реальности, облагораживающее и возвышающее нас. Такой миф в их произведениях легко обнаруживается, и, что удивительно, он один и тот же: и в книгах признанного классика-фантаста американской литературы, и в книгах советского детского писателя, чья принадлежность соцреализму еще пару десятилетий назад не вызывала никаких сомнений у критиков. Два эти автора очень разные, настолько разные, что редко кому приходило в голову их сопоставлять. Но все же между ними обнаруживается некая точка пересечения, некий мост, волшебное место, в котором неожиданно для себя, быть может, они встречаются, описывая это место каждый на свой манер. И в этом очерке мы попробуем отправиться туда вслед за ними, в своеобразное мифопутешествие, чтобы еще раз увидеть и почувствовать то завораживающее счастье, что каждый из них когда-то испытал там и отразил потом для нас в своих книгах.



Миф о Лете

Взрослые редко любят лето. «Ох, лето красное! любил бы я тебя, Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи», — сказал Поэт и здесь большая часть людей с ним полностью согласна. Особенно согласна сейчас, после сожженного лета 2010 года, с его бесконечным изнуряющим зноем, грозными пожарами и ядовитым смогом, неделями изнурявшим целые города. Однако мы знаем и другое Лето, то самое, которое встречает нас в детстве, полное свободы и ярких впечатлений, путешествий и приключений, любимых занятий и щедрой природы. Именно это Лето перерастает себя, превращаясь в сказку, символ, некую волшебную и счастливую пору, которая бывает только раз в году, а быть может, только раз в жизни. О таком лете мечтает Р. Хайнлайн в фантастическом детективе «Дверь в Лето», запоминающемся только своим названием, об этом Лете пела когда-то Алла Пугачева, упрашивая его не кончаться, а ныне о нем же продолжает петь Андрей Губин, тоскуя о своем утекающем счастье. Впрочем, вовсе не только современная культура обнаруживает эту завороженность Летом. Откроем книгу, бесконечно от нее далекую, и неожиданно встретим все тот же символ и все тот же миф:
«Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы — проповедовать лето Господне благоприятное…» И слово «лето», отсылающее здесь всего лишь к «промежутку времени длиною в год», отзывается внезапно солнечными полднями и россыпью звезд июльских ночей.
Вот к такому лету и обращаются постоянно в своем творчестве как Рэй Брэдбери, так и Владислав Крапивин.
Неправда, что главный герой «Вина из одуванчиков» Дуглас Сполдинг. Его там нет и в половине микроновелл, сплетающихся в ткани этого прославленного произведения. Главный герой здесь — само Лето, и все те богатства, которые оно нам дарит.
Лето — это буйство жизни, зеленых и золотых леопардов, что мерещатся Дугласу сквозь зажмуренные глаза в лесу.
Лето — это бесконечные истории, что рассказываются на веранде и в комнатах: о прериях и индейцах, сражениях и путешествиях, о том, что было, и чего не было.
Лето — это странствия, и неважно, что всего лишь к реке или за персиками, дорога есть дорога, и великое отражается в малом.
Лето — это романтическая любовь, которую можно встретить, только ища лимонное мороженое с ванилью, а кто же будет искать мороженое зимой?
Лето, в конце концов, это авантюры и приключения, погони и похищения, волнующие ночные путешествия через овраг и загадочные предсказания цыганок и сумасшедших продавцов громоотводов.
И, наконец, когда оно закончится на календаре, оно, лето, не исчезнет, нет. Оно просто спрячется в погребе, в таинственном вине из одуванчиков, каждый глоток которого вернет вам мгновения летнего счастья, прогоняя хворь, тоску и зимнюю хандру.
Но и у В. Крапивина действие большинства произведений разворачивается летом, или ранней осенью, а на перекрестке миров, где высится Башня Времени, и на пограничном Якорном поле тоже стоит вечное лето и запах пыльных степных трав. Лето Крапивина не столь богато красками, как у Брэдбери, оно тише и лиричнее, оно не взрывается фейерверком ярких сравнений и окрашено в специфические цвета русского полугородского пейзажа — где-то на границе между лесом и степью, миром людей и миром природы. Но оно столь же счастливо, как и то, соседнее американское лето.
Вот пропитанная солнцем тропинка, настоящий путь, Дорога, ведущая к одному тебе предназначенной судьбе. Ее окаймляют полынь, лопухи и крапива, стрекочут кузнечики, и все это наполняет тебя ощущением чего-то бесконечно родного и близкого.
Вот маленький костерок, разожженный ребятами на берегу озера, тихо плещет вода, и силуэты елей вокруг — почти как в сказке.
Вот деревянные дворы городских окраин с разговорчивыми стариками и добродушными сонными собаками, пробираясь сквозь них, кого только не встретишь и что только не испытаешь.
И летних сокровищ здесь не меньше, и любимых дел находится едва ли не больше, только успевай поворачиваться. Ведь летом нет рутины и нудных обязанностей, и можно заняться, наконец, тем, что сделает тебя по-настоящему счастливым. Можно построить с друзьями настоящий корабль и отправиться на нем в настоящее плавание, можно снять фильм о Городе, обо всех его чудесах и его красоте, можно просто гонять на велосипеде или разыскивать таинственные шары на Якорном поле и окраинах Инска — вроде как игра, а, может, и не совсем игра…
Словом, можно было бы сказать словами другого автора, тоже влюбленного в это время года, что «Лето — это маленькая жизнь», но это будет неточно. Это совсем не маленькая, а очень даже большая жизнь, и в отличие от той, другой жизни, что поджидает нас в повседневности, как сварливая соседка в грязноватом подъезде, эта жизнь — настоящая.

Миф о детстве как искренности чувств

Почему же лето раскрывается как настоящая жизнь далеко не всем? Чтобы увидеть в нем сказку, нужен особый угол зрения, а он возможен только в детстве, по крайней мере, так считают наши авторы. Взрослые живут формальностями и условностями, они придумали себе особый, скучный мир и перестали видеть жизнь такой, какая она есть. А вот дети, не запутанные и не соблазненные искусственными играми взрослых с их фальшивыми призами в виде «дачи – машины – дубленки» на советский манер, или «приличного – счета – в – банке» на американский, видят лето в его настоящем обличье: прекрасным.
Потому герои лета — всегда мальчишки.
Над ними не довлеет груз повседневной ответственности, рутинных обязанностей, привычных условностей. Они свободны, т. е. свободны заниматься тем, что любят, и, погружаясь в любимое дело без остатка, становиться от этого счастливыми.
Для них все внове: деревья и реки, игры и сказки, дружба и верность, приключения и путешествия. Взрослый мир уже устал и навидался всего этого, ему приелась даже самая радость, но в детстве такого не бывает, и для мальчишек мир столь же юн и волшебен своей новизной, как и в первый день творения.
Они непосредственны, т.е. воспринимают все блага лета такими, какие они есть, и искренне им радуются, а не рассматривают их сквозь призму пользы, выгоды, гигиеничности, наличия консервантов, или иных, подобных штампов. И самые простые вещи, вроде теннисных туфель или старой просроченной кинопленки способны обернуться для них настоящими сокровищами.
Они непосредственны и в выражении собственных чувств: то, что ты испытываешь, ты свободно изливаешь окружающему миру: грустно — значит, плачешь, весело — значит, поешь, танцуешь и кричишь петухом, искренне восхищаешься и искренне негодуешь. Здесь нет масок, они ни к чему, все вещи названы своими именами, все чувства открыты, и все ясно, прозрачно и абсолютно правдиво. И все это окрашено той неуемной энергией, что присуща только детству, энергией, заставляющей полностью, до конца отдаваться летнему счастью.
Даже Лилит с ее страстями, грехами и страданиями пока еще обходит их стороной: змею-искусителю до поры до времени заказан вход в ребячий рай.
Конечно, такое представление о детстве тоже есть некий миф, не слишком соответствующий реальности: далеко не все дети способны чувствовать так, как им предписывают наши мифотворцы. И все же миф в данном случае как миф безусловно прав: детство есть некий шанс увидеть и запомнить подлинный лик прекрасного мира, просто в большинстве случаев этот шанс оказывается упущенным и забытым.
Вот почему редкие взрослые, встречающиеся в этом летнем раю для мальчишек, как правило, с завистью следят за ними: их рай уже утрачен, и им остается только жадно наблюдать за беспечным счастьем своих детей. Чарльз Хэллоуей, герой романа «Жди дурного гостя» сознается, что всегда стремился заглянуть через плечо собственному сыну, чтобы еще хоть раз прикоснуться к зачарованному летнему краю. Его чувства в «Вине из одуванчиков» вполне разделяет старик-продавец летних теннисок, который хоть и способен понять желание Дугласа заполучить новую волшебную обувь, но разделить эту радость с ним уже не может. Еще больше таких взрослых у Крапивина, который поручает им в своем мире всего две роли: либо портить этот рай (вот, взрослые опять затеяли разборки, а дети страдают — жалуется один из его юных героев), либо выступать его бескорыстными хранителями (кормить, стирать, оберегать любимое чадо, прогонять непрошенных злых дядей), и другого места для них здесь не находится.
«Только детям до 16» — гласит вывеска на этом раю.

Миф о детстве как праведности

Искренность детского мировосприятия только одна из нравственных сторон детства, ведь детство оказывается еще и временем естественной праведности, неиспорченности. И это само собой разумеется, ведь летний рай на то и рай, что в нем нет места коварству, злобе, эгоизму, отравляющим человеческое существование; его блага — это еще и блага гармоничных, т. е. глубоко нравственных человеческих отношений.
И здесь на первый план выдвигаются именно герои Крапивина, поскольку как раз для них дружба и понимание, взаимовыручка и преданность важны не меньше, чем само лето, ведь если его праздник не с кем разделить, этот праздник — ненастоящий. Крапивинский герой, когда оказывается один, не радуется ни морю, ни небу, ни самому Лету. Ему нужен друг, или подруга, или друзья, потому что счастье Лета, разделенное на многих, во столько же раз умножается. Друг — твой alter ego, и лето живет прежде всего в нем и через него, а без него мир тускл и мертв, словно засушенная бабочка в пыльной банке.
И дружбу необходимо беречь и хранить, потому что она хрупка, как стеклянный шар, как само лето — неловкое движение, глупая выходка — и черная молния навсегда уничтожит то, что ты любишь. Потому столь жертвенны крапивинские герои, когда речь заходит о спасении друзей, и самые дорогие сокровища и даже самих себя они, не раздумывая, бросают на чашу весов, если на другой чаше оказывается жизнь или счастье друга. Так жертвует Май своим любимым и единственным хрустальным шаром, чтобы вернуть уже совсем ушедшего Грина, так переламывает себя Чек, бросаясь через страшную для него тьму «перехода» на выручку Витьке и совсем уж малознакомым ребятам.
Ведь любовь и сострадание делает их чуткими не только к друзьям, но и к несчастьям чужих людей; живя всеми благами лета, они остро ощущают, каково тем, от кого оно ушло и кому оно недоступно.
Потому, без всякой натяжки, героев Крапивина можно назвать воинами Лета, противостоящими несправедливости, жестокости, обману. Мир лета нуждается в защите, и они защищают его, не жалея себя, рискуя жизнью, потому что на самом деле смерти для них нет, а есть только Дорога, которая может забрать тебя, если все сложилось совсем уж плохо. Впрочем, и в этом случае ты уносишь лето в себе, и рано или поздно Дорога вновь даст тебе шанс вернуть все на круги своя.
Но и герои Брэдбери — тоже воины Лета, хотя их война разворачивается, скорее, на более глубоком, сущностном уровне. Ведь помимо Лета есть еще и Осень, и она тоже живет не только положенные ей три месяца в году. Она живет внутри каждого, и неизбежно ведет за собой последнего врага — Смерть, которая и поглощает своим ничто все летние радости. Люди уходят и умирают, вещи разрушаются и гибнут, и тебя самого в конце поджидает все тот же финал — мрачная мертвая старуха с косой. Осень подтачивает не только твое тело, она подтачивает изнутри и твою душу. Она шлет и шлет в мир своих посланцев — людей Осени, пугающих небытием и несчастьями, несущих с собой привкус горелых листьев, дурной осенней вечности, обещающих тебе любые блага взамен естественных радостей лета, но на самом деле не дающих ничего.
Потому Осени нужно давать отпор прежде всего в своей собственной душе, гнать из нее страхи и соблазны, и тогда перед твоей радостью отступит даже Смерть. В конце концов, она смешна и Бог ее проклял. И когда вопреки всему: старости, осени, смерти — ты смеешься над ними, над этими дурацкими нелепыми куклами — что они могут тебе сделать? Только убраться восвояси.
Дружба в мире Брэдбери не столь всеобъемлюще необходима, как в мире Крапивина. Но она тоже — часть лета, и ее спасение, как и спасение друзей от поселившейся в них Осени — важнейшая задача. В «Дурном госте» победа лета в душе Джека оказывается возможной только благодаря его дружбе с Уиллом, который до самого последнего момента верит в него и удерживает от окончательного падения своей верой.
Так мир лета и детства оказывается еще и миром нравственности, потому что дружба, правда, отвага и жертвенность — его естественные составляющие, и без них он никогда не смог бы стать миром безоблачного счастья, ведь безнравственность счастливой — не бывает.

Значение мифа

Итак, мы видим, что ни Брэдбери, ни Крапивина нельзя назвать реалистами. Они показывают нам не реальный, а идеализированный, вымышленный мир: недаром Брэдбери еще и знаменитый фантаст, и тяготение Крапивина к фантастике в постсоветский период его творчества также становится все более и более заметным. Эта фантастичность сказывается не только в демонстрации читателю воображаемых миров, но и в изображении персонажей, которых невозможно встретить в действительности.
Задумайся мы над тем, способно ли реальное детство быть таким, каким они нам его описывают, и мы с горьким удивлением обнаружим, что, увы, нет. Детство не только период искреннего, живого восприятия окружающего, это еще и период несамостоятельности, слабости, безответственности и глупости. Более того, детство способно быть гораздо более порочным, нежели взрослый мир, ведь у ребенка слабее культурные запреты и противовесы, и темные страсти, злоба, зависть, наслаждение чужим страданием вырываются у него наружу быстрее и легче, чем у взрослого. По другую сторону от зачарованного мира Бредбери и Крапивина стоит У. Голдинг со своим «Повелителем мух», жутковатой антиутопией, где обычные мальчишки, оказавшиеся одни на необитаемом острове в настоящем тропическом раю, быстро превращаются в законченных садистов, и финальная сцена охоты на Ральфа, последнего из героев, сохраняющего еще хоть какую-то человечность, подводит черту под всеми надеждами на «святое» детство.
Тогда в чем же смысл этого иллюзорного мира, созданного двумя выдающимися писателями, и для чего он нам нужен?
Смысл его, как и всякого мифа, в демонстрации того, что должно быть, некой над-реальности, более высокой и светлой, чем реальность настоящая, над-реальности, к которой мы должны стремиться и частью которой нам необходимо стать. Эта сверх-реальность преломляется сквозь те формы земной реальности, которые любимы и дороги двум нашим писателям, которые они сами для себя и для нас избрали почти случайно, но ее вполне можно разглядеть сквозь них.
Мир лета — это, на самом деле мир, где можно и нужно любить все: каждое дело и каждое место, каждую вещь и каждую травинку, бескорыстно ими восхищаясь и защищая их от косы Осени или просто людской глупости или жестокости. В этом отношении оба наши автора удивительно близки к решению той задачи, что встала, согласно Д. Андрееву, еще перед Львом Толстым, учившим любить все: цветущие ветки черемухи и трепещущих горячих лошадей, песни косарей и усадебные идиллии, духовную жажду и огненные молитвы… Задача эта, однако, не решена до сих пор, и миф о Лете существует и поддерживается как раз для того, чтобы она все-таки нашла свое решение.
Состояние же детства есть то особое состояние души, необходимое для подобного отношения к миру и заповеданное еще в Евангелиях: «Их (детей) есть Царство Божие, и кто не примет его как дитя, тот и не войдет в него». Очевидно, что Логос не имеет здесь в виду инфантильную безответственность, скорее, ту чистоту искреннего восприятия и доверчивости к Божественному творению, которое свойственно детям и которое демонстрируют нам оба писателя.
Но можно ли это состояние детской непосредственности, свежести чувств, нравственной естественности перенести во взрослую жизнь, как этого требует от нас любой облагораживающий миф в понимании Д. Андреева? И здесь ответы двух писателей оказываются разными.
«Нет» — однозначно говорит Крапивин. Детство — это детство, взрослый мир — это взрослый мир, и им не пересечься никогда. В своем любовании детством он заходит так далеко, что создает под конец своего творчества чуть ли не особую детскую утопию в виде города Инска в «Ампуле Грина», где все для детей и ради детей, а взрослые лишь служат им с завистливым восхищением, ибо в их мире ничего достойного интереса быть не может. При всем том, что роль Крапивина в защите детства и создании в обществе особого к нему отношения огромна, все же такую позицию в мировоззренческом отношении нельзя не признать тупиковой. Если доводить мысль Крапивина до конца, взросление — фатальная ошибка природы, а единственный смысл жизни — в бесконечном глядении назад, в счастливое босоногое скакание по лужам.
Но Брэдбери дает другой ответ. Для него подобное любование детством — тоже осенний соблазн, толкающий на глупости и преступления. Общий вывод его «Дурного гостя» — не завидуй чужим сокровищам, чужому детству, потому что на самом деле все, чем ты когда-то владел, осталось в тебе и живет с тобой. Найди кусочек лета в себе, озорного мальчишку, восхищенно глядящего на мир вокруг себя, и ты поймешь секрет счастья и бессмертия. Дверь в Лето всегда у тебя за спиной, даже когда тебе далеко за пятьдесят. Просто повернись и открой ее.

Сообщение отредактировал Наблюдатель - 3.10.2010, 16:30

 отрывочек из "Вина из одуванчиков"

 Все люди знают... 

=======================================

отрывочек из "Повелитель мух"

Это сказка, это не правда

======================================


Умка, "Индейское лето"

"]Индейское лето



Сообщение отредактировал Кирилл - 26.9.2010, 12:40

Денис, спасибо за статью! Не зря я ее ждала Сейчас сяду писать развёрнутый комментарий.

Анонсировала и добавила в Избранное. А еще вставила картинку, кстати, Павла Крапивина, старшего сына Владислава Петровича.

привет, Денис !

в словосочетании "лето Господне", насколько мне помнится, слово "лето" употреблено в значении "год", но никак не июнь-август. Точно в таком же значении оно употребляется во фразе "сколько тебе лет ?"

---
Вот заставил себя просмотреть 3-ю серию "вина из одуванчиков". Конечно шедевр, но такую тоску вызывает. Всё это "лето" лишь напоминает нам, как далеки мы от счастья, и не указывает на способ к этому счастью приблизиться...

Как мне кажется, все эти произведения про "лето" писали люди, которым как бы удавалось без усилий заглядывать в некоторые небесные миры, потому они не боялись смерти, и (у себя в голове!) легко исправляли недостатки своих юных героев, но не знали, как это выразить в художественном произведении...



Сообщение отредактировал Кирилл - 26.9.2010, 23:20

Денис, вот, кстати, очень интересное интервью с В.Крапивиным. Интервью 1998-го года, но по-прежнему актуально.

Да, пожалуй, главным стержнем творчества Крапивина можно назвать миф о Лете, так, как определил его Денис. Лето -- образ счастливой поры, с захватывающими приключениями и чудесными открытиями, с нагретой солнцем травой, ласкающей босые ноги, и желтыми пушистыми одуванчиками, у которых "даже запах пушистый". Летом мы сбрасываем тяжелую зимнюю одежду, открывая тело ветру, солнцу, теплому летнему дождю, и начинаем ощущать мир не только поверхностью кожи, но и душой. И кажется -- вот-вот привычная реальность станет лёгкой, прозрачной, и за нею начнёт сквозить что-то удивительное, волшебное -- и более настоящее, нежели наша повседневная жизнь.

Здесь Крапивин подходит близко к тому, что Даниил Андреев называет метареализмом. Обычный мир для его героев наполнен множеством удивительных тайн, потому что они видят его по-другому, не так, как взрослые. Деревья, старые улочки с деревянными домами, листья подорожника по краям пыльной дороги воспринимаются не только привычными органами чувств, но и чем-то ещё -- каким-то особым "зрением души". Вот-вот -- и ты услышишь радостный смех ветерка, треплющего твои волосы, или через старинную арку вдруг попадешь в чудесный мир, где ждет тебя друг, о котором тоскуешь с детства.

Но творчество Крапивина не исчерпывается мифом о Лете.

Следующей, не менее важной темой его творчества является дружба взрослых и детей. И здесь я не соглашусь с выводом Дениса, что вход в мир Лета у Крапивина закрыт для "тех, кому после шестнадцати". Взрослый тоже может придти туда, если он сохранил у себя в сердце Дверь в Лето.

Обратимся к одному из чудеснейших крапивинских произведений -- трилогии "В ночь Большого прилива".

Когда-то в детстве герой встретил во сне двоих друзей и помог им вернуться в свой мир. Но тоска о них и память об их совместных приключениях продолжала жить в его душе даже когда он стал взрослым.



Несмотря на работу и прочие взрослые обязанности, в душе он остался двенадцатилетним, и наверное, поэтому его самым большим приятелем стал соседский мальчишка. Зимой они вместе катались на лыжах, а летом ходили купаться.



И вот пришло время, когда Дверь в Лето, которую он столько раз пытался открыть, чтобы найти дорогу к давним друзьям, приоткрылась сама...



И здесь мы подходим к следующей теме. Мир Лета -- мир детского, непосредственного восприятия -- тоже нуждается в защите. Причем в защите взрослого.



Ещё сильнее эта тема звучит в "Голубятне на желтой поляне", где дети придумывают космического исследователя-скадермена Ярослава Родина, который оказывается настоящим, только живущим в параллельной Вселенной. И Ярослав уходит из своей Вселенной, чтобы помочь новым друзьям.



В конце романа Ярослав Родин из скадермена становится школьным учителем и лидером детской группы. Здесь прослеживается автобиографический момент: Владислав Крапивин сам долгое время был руководителем детского отряда "Каравелла". И мы подходим к тому аспекту крапивинского мифа, который он не только выражал в творчестве, но и воплощал в своей жизни.

Этот аспект можно условно назвать, пользуясь крапивинской же терминологией, мифом о Командорах. Командором когда-то прозвали Владислава Петровича дети из отряда "Каравелла", и с тех пор так называют всех взрослых руководителей отряда. Командор -- главный в отряде, старший друг, у которого есть чему поучиться и которому всегда можно открыть душу.

Ярослав Родин в "Голубятне на желтой поляне" -- не просто взрослый с мальчишеской душой. Только он, с его знаниями и опытом, может организовать защиту от "тех, которые велят". Без Яра даже чудесных способностей Игнатика недостаточно, чтобы прогнать страшных манекенов, одержимых идеей построения "мыслящей Вселенной". По отношению к своим юным друзьям Яр выступает не отцовской фигурой, а скорее старшим другом. Он именно Командор. Игнатик, Данка, Чита, Алька для него и друзья, и отряд, за который он, как старший, несет ответственность.

Возьму на себя смелость развернуть эту сторону крапивинского мифа в трансфизическую глубину.

Кто для нас старшие в духовном плане? Это -- те, кого Даниил Андреев называет друзьями сердца. Братья Синклита, чье воздействие мы ощущаем в проблесках интуиции и творческих наитиях. И даже сам демиург метакультуры.

Безусловно, Ярослав Родин в "Голубятне" не обитатель затомиса, а вполне земной человек. Но для Планеты, где обитает подружившаяся с ним детская компания, он -- пришелец из другого мира. Более того, дети "придумали" его -- а на самом деле пробили мыслью грань миров и позвали к себе настоящего, живого скадермена Яра.

Можно возразить, что ничего трансфизического здесь нет, и это самая обыкновенная аллегория. На свете немало взрослых с педагогическим талантом -- учителя в школе, руководители детских кружков и студий, да и сам Владислав Петрович являлся руководителем детского отряда. Но отчего же в его произведениях грань между мирами становится то и дело тонкой, почти незаметной, -- и кто-то очень близкий приходит оттуда, чтобы помочь и защитить?..

Не оттого ли, что книги Крапивина в зримых, осязаемых образах рассказывают об иной дружбе, интуитивно нами угадываемой и имеющей огромное внутреннее значение?

Это -- дружба с нашими друзьями сердца. Они -- наши старшие товарищи и добрые советчики нашей души. Они помогают нам пройти через непростые жизненные перипетии и стать сильнее духом. Они защищают нас от тьмы, которая в противном случае завладела бы нашим сердцем.

То есть миф о Командорах -- это отголосок интуитивного знания о тех, кто незримо помогает нам стать добрее, отважнее, чище сердцем. Безусловно, Владислав Петрович не ставил себе задачи повествовать о друзьях сердца, -- он писал об обычной человеческой дружбе, -- но как это нередко бывает с талантливым художником, он рассказал больше, чем думал сам. Но это еще связано и с тем, что миф о Командорах -- его личный миф.

Личным мифом можно назвать то, как человек понимает свой жизненный путь или данный конкретный отрезок своего пути в связи с множеством миров, через которые проходит наша дорога, и множеством сил, добрых и злых, участвующих в нашей судьбе. Метабиографические зарисовки, сделанные несколькими участниками нашего форума, являются не чем иным, как попыткой раскрыть свой личный миф.

Как я уже говорила, Владислав Петрович Крапивин более сорока лет являлся руководителем (Командором) детского отряда "Каравелла". Ребята под его руководством строили парусные корабли, изучали морское дело, занимались фехтованием, а главное -- учились быть добрыми, честными и смелыми, готовыми вступиться за слабого.

Наберусь нахальства предположить: миф о Командорах -- не просто интуитивное знание о друзьях сердца. Это отголосок памяти о внутреннем опыте, оставившем в душе яркий след и определившем дальнейший жизненный путь. Это дальние отблески света Небесной России, не образ, но дух которой запечатлен на страницах книг Владислава Крапивина. И чтобы прикоснуться к этому свету, мы снова и снова перечитываем любимые книги.

Упс! А я об этом не подумал. Во всяком случае, возможных прочтений как минимум два, и нужно смотреть греческий оригинал, чтобы выяснить, что ж там на самом деле стоит. А это сложно...
Кирилл, спасибо за замечание, внесу исправление в текст с учетом разночтений.
И спасибо за ссылки, правда, у меня флешплейер не установлен, так что оценить в полном объеме не могу.

Я бы сказал, что тем самым ставится некая задача, которую приходится решать в течение всей жизни. Но она решаема... могу сказать по себе. Мое юношеское возвращение к Крапивину началось с того, о чем ты пишешь: "Почему же у него все так хорошо, а у меня все так плохо?" Теперь мое отношение стало определяться другим: "У него, конечно, хорошо, но можно сделать и лучше..." Крапивинский мир перестал быть недосягаемым идеалом, и стал почти реальной частью повседневного мироощущения. Это достижимо.
А вот как... тут все очень индивидуально, без самоанализа не обойтись, и конкретные рекомендации я давать не рискну. Во всяком случае, если дверь в Лето заперта, надо понять, что не дает ей открыться.
Ольга, спасибо за анонс и картинку, все к месту. Надеюсь, твои ожидания обещанный "три года" текст оправдал хотя бы отчасти.
Интервью меня порадовало, Командор молодец, и всегда остается Командором. Времена ведь опять поменялись, даже в сравнении с 1998, но "Каравелла", насколько я знаю, все так же плывет.

Это само собой.
Мне даже показалось, что фантастический Город, который с 1990 года у него начинает появляться, - некий слабый отблеск Небесной России.

Вот тут сложно... такое у него есть, да. Но это не совсем дружба. У него в "Крике петуха" есть описание фрески, где суровый старик держит руку над улыбающимся мальчишкой, защищая его. По-моему, символически очень ясно выражено то, что он постоянно хочет сказать: это покровительство и защита. Понимание. Но дружба ли это? Можно ли сказать, что мы "дружим" с Яросветом? Только в каком-то смысле.
Крапивин, да, бывает, возвращает полюбившихся ему взрослых героев в детский возраст. Но это буквальное возвращение, и это у него особая награда отличившимся в защите детства взрослым. Как соединить взросление с детским мироощущением - такой проблемы он даже не ставит. Недаром во сне главному герою из "Большого прилива" около двенадцати: это сны и мечты об утраченном рае.
С Мифом о Командорах согласен, да, возможно что-то от направляющей и защищающей помощи синклитов здесь есть. Ты права! Но опять же, для синклита помощь-защита нижним мирам не есть самоцель, у синклита свое ослепительное творчество, а помощь-защита - это любовь и милосердие, заставляющие синклит самоумаляться ради нас. У Крапивина же невольно получается как-то так, что в помощи-защите - единственный смысл существования взрослого мира. Вот это собственно я и хотел сказать в очерке.
А так говорить о Командоре хочется много хорошего. Чем и займемся.
Но только и без критических замечаний не обойдется Впрочем, они будут исключительно дружескими

привет, Денис !
вот английский перевод:

http://www.bible.ru/bible/r/23/61

а вот ещё музыка "Король Оранжевое лето"
(в исполнении группы "Квартал")

Открою маленькую тайну: название "Город над синей рекой" произошло от названия повести В.Крапивина "Синий город на Садовой" Вообще же, я мало читала его произведения постсоветского периода, и надо будет восполнять пробел.



А разве не может быть дружбы между старшим и младшим? Конечно, эта дружба будет носить иной характер, нежели дружба между равными. Старший неизбежно будет помогать, покровительствовать, учить, делая это с вниманием и терпением по отношению к младшему товарищу.



Да, безусловно, это прежде всего любовь и милосердие. Но также и чувство общности. Мы все принадлежим к одной метакультуре. В этом смысле мы для Синклита -- младшие братья и сестры, лишь начинающие путь, который они сами уже прошли. И как взрослые учат детей, так и они, постепенно, по мере нашего взросления, передают нам свой опыт. То есть становление России земной -- отчасти и их задача.



У Даниила Андреева в "Розе Мира" встречаются слова "друг и посланник демиурга". Так что Вестник в каком-то смысле уже ответил на этот вопрос

Понимаешь, народоводительствующие иерархии и Синклиты -- не начальство, к которому нужно записываться на прием. Они всегда рядом с нами, просто мы не всегда слышим их голос. Масштаб их личности, их нечеловеческие возможности позволяют им уделить внимание каждой живой душе, попавшей в сферу метакультуры. А их этический уровень, на много порядков превосходящий наш, превращает для них помощь нижестоящим в категорический императив.

Мы с нашим ограниченным сознанием даже представить не можем, какой любовью окружены! Вот яркое свидетельство самого Даниила Леонидовича:



Только ограниченность нашего ума, духовная слепота и душевная нечувствительность мешают нам ощущать любовь и заботу наших старших братьев.

...Я не удивлюсь, если крапивинский миф о Командорах является отголоском памяти о том, кто был Командором для самого Владислава Петровича. По моим ощущениям, в книгах Крапивина звучит голос демиурга, но -- совершенно по-особенному, проникновенно и тихо. Так, как может его услышать только друг.



Мне кажется, Крапивин просто не ставил задачу проработать взрослый мир. В его книгах мир взрослых служит всего лишь фоном для основного действия, отсюда и возникает ощущение его "второстепенности".



Охотно поддержу!



Ну а куда же без конструктивной критики?

Денис так вдохновенно и солнечно описал мир детства и лета, что не хочется уже ни думать, ни возражать...

И не знаю, что я больше люблю: лето или детство. Может, это вообще синонимы?

... А нередко бродишь тёплым погожим сентябрём и воображаешь, что это и не сентябрь, а на самом деле середина зимы. Только не здесь, а на юге. И будто ты там... А в обычном мире сейчас кружит позёмка, свирепеют метели, темно и морозно, на дорогах гололёд, а, выходя из дома, надо надевать шапку с ушами и меховые сапоги... А у тебя -- нет. У тебя лето! Трава шелестит под ногами, солнце ласкает, птицы поют...

Одно время в период студенческих зимних каникул в первую неделю февраля я летал из Воронежа к сестре в Тбилиси. Она тогда там жила... Это был такой контраст! Особенно запомнилось в первую поездку. Вылетаешь: минус пятнадцать, морозная дымка над лётным полем, все закутанные, всё заснеженное... Приземляешься через два часа -- там плюс два или плюс три, сухо, солнечно, вечнозелёные пихты, люди в осенних куртках и свитерах... В городе в подземных переходах (да и снаружи тоже) ещё стоят мужики с весами и ручными динамометрами, а рядом кто-то торгует мандаринами...

Мне казалось это всё таким нескончаемым праздником жизни!


* * *

А Кирилл, увы, оказался прав! А так жаль... (Это я насчёт библейских строк про лето: Лк. 4:19 и Ис. 61:2). Я по греческому проверял с побуквенным переводом. Там и вправду речь идёт просто о периоде времени, а не о сезоне года. А я так любил эти слова!

Но, однако, должен заметить, что образ лета всё же обладает особым значимым статусом, наверное, во всех северных странах. Самое простое: набираете в кавычках: "summers ago" в гугле и вам выпадает буквально почти три миллиона точных соотвествий! А зададите "winters ago" и выскочит всего шестьдесят тысяч...

Похоже, что в английском языке XIX века слово "лето" активно использовалось в значении, известном нам по русской словесности. "Сто лет назад"... Вот ниже выдержка из одного, лично мне нравящегося стихотворения поэта, лорда Тэннисона:

When will the hundred summers die,_______(Когда умрёт та сотня лет, (именно лет, как времени года!)
And though and time be born again,________(И мысль и время родятся вновь,)
And newer knowledge, drawing nigh,_______(И новое знание, придвинувшись ближе)
Bring truth that sways the soul of men?_____(Принесёт истину, которая поколеблет душу людей?)

И мы читаем и чувствуем некую проникновенность, ибо что такое год? А, вот, когда "умирает лето" -- это и в самом деле смена эпох.

Поэтому, переводя Евангелие на наши северные языки, можно было бы вполне сказать и так, как сказали славяне, что Христос явился "проповедовать лето Господне благоприятное" (Лк. 4:19). И какой сразу солнечной и радостной окраской наполняются эти слова!.. А жителям Греции или Израиля, может быть, и наоборот: радость -- это когда апрель или ноябрь!

А в Индии люди считали Солнце планетой злой и пагубной, а Луну -- доброй. Потому, что жарко слишком... а ночь несёт прохладу и упокоение.

* * *

На тему лета хочется петь... Но спел уже другой человек и лучше меня. Немного грустно, но мне всё равно становится от него солнечно и легко. Может, автор -- тоже такой, вот, вечный мальчишка, как у Крапивина?
Я уже приводил где-то это стихотворение, но, где, теперь не помню...
Называется "Однажды летом":

Возьму перо и напишу
Стихотворенье.
Скупой слезою орошу,
Листвой осенней,
Суровой зимней красотой,
Апрельским цветом,
И пусть оно умрет со мной
Однажды летом.

Мой милый друг, не осуди
В тоске бессильной.
Пора настала мне уйти
Дорогой пыльной,
Крылатым всадником взлететь
Поближе к свету.
Увидеть свет -- и умереть
Однажды летом.

Из жизни в землю я бежал,
И вот -- награда:
Ни райских кущ не повидал,
Ни тварей ада.
Что было дерзкого в судьбе, --
Все под запретом.
Моя душа, вернись ко мне
Однажды летом!

Элон Синев (с)

* * *

Вобщем, не знаю, что сказать дальше. Тема эта для меня очень созвучная душе и бесконечно желанная. Кроме того, уверен, что "в южный край, светлый рай, приплывём всё равно!" (по мысли Грина).

Пускай лето никогда не убегает далеко!

.

Не, Кирилл прав по форме, а Денис по сути Ведь в течение "Лета Господнего" круглый год лето, там нет зимы и умирания природы. Как писал Д.Андреев, там "погода меняется в пределах приятного и прекрасного". То есть там на небе за лёгкой "осенью" следует сразу пышная "весна", а потом опять длинное красное лето

Поэтому и называем мы календарные года "летами", а не "зимами". Язык мудрее нас и сам выбирает то, что ближе к истине.

Добавил в абзац с цитатой из Исайи одно предложение, дабы снять все возможные недоразумения:
«Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы — проповедовать лето Господне благоприятное…» И слово «лето», отсылающее здесь всего лишь к «промежутку времени длиною в год», отзывается внезапно в нас солнечными полднями и россыпью звезд июльских ночей.
Теперь форма и суть теперь, надеюсь, примирены.

Ну раз ты готова... Тогда держись! моя любовь к Крапивину не мешает мне видеть то, чего ему не хватает.
Кирилл, мне кажется, угадал очень точно: У Командора есть высокий и светлый трансфизический опыт. Но не слишком широкий и не слишком высокий. Отсюда главный парадокс творчества Крапивина: он велик и даже, быть может, почти гениален внутри тех тем, которые ему близки и дороги - лето, детство, дружба, красота нравственных поступков. Но стоит ему выйти за их пределы, и вся магия Крапивина улетучивается.
Ему категорически не дается лирика. Помню только один любовный сюжет из его книг - в "Ампуле Грина". Командор! Прости, но это было просто скучно по сравнению со всем остальным!
Т.е. первые робкие ростки влюбленности еще получаются, но как только нужно двигаться дальше, Командор решительно сдает назад. (И правильно делает).
И по той же причине хромают трансфизика и метаистория.
Пока Крапивин остается в рамках намека на иную высокую реальность, первого робкого движения души в сторону Бога, случайной страстной молитвы (хоть кому-нибудь в отчаянной ситуации!!!) - все хорошо.
Как только он решает двинуться дальше, у него появляются в лучшем случае параллельные миры, аналогичные Земле. В худшем - пустые пространства, безликие Дороги, Башни и Великие Кристаллы, громадные и бездушные механизмы, царящие над мирами.
Потому я советского Крапивина (увы!) люблю больше постсоветского. В постсоветском как-то неуютно от всего этого странного космоса

Да, все верно. Но у Крапивина старший, защищая младшего, растет к нему "назад", а не подтягивает его к себе. И это меня сильно смущает. Я все-таки придерживаюсь версии, что Командор просто не знает, "что дальше", после детства. Но... спорить не буду.
А хорошее отложу на следующий заход, чтобы ветка к концу стала "мажорнее".

Павел, как здорово и похоже! За что я люблю свой город - за то, что Юго-Восток одним из последних сдается под натиском Осени в России. Уже заливает хмурой теменью Москву, и сырость ползет по западным областям, и холода и заморозки в Сибири... а над приволжскими степями все еще Лето. Ржавое, перестоявшее, пыльное... но лето! Вот и сегодня у нас +20, ходят в рубашках и футболках. Завтра, правда, обещают, что Осень возьмет Город. Но это будет только завтра.
"Однажды летом" - чудесное. Самому аж хочется дописать чего-нибудь... чтобы стихотворение так быстро не кончалось и поиграло еще красками

На зов души, на крыльях птиц
В сиянье света
Вернется Навна снова к нам...
... однажды летом.

Криво, конечно, но от души.

Ну, пошли фантазии...

На зов души, на крыльях стай
В сияньи света
Вернётся Навна в здешний край
Однажды летом!

Денис подбил!

.

а вот у меня ассоциаций Навны с летом не возникает.

Лето (по моим ощущениям) - символизирует что-то ставшее, состоявшееся.
"Лето Господне" (в любом понимании) - это состояние ставшей монады, состояние возвращения к Богу. Лето больше соответствует Христу не как Сыну, а как единосущному Отцу, как "указателю" на Отца.

--------

А вот Навна и Зв-Св больше ассоциируются с "eternal spring" - т.е. с Вечной Весной.
Т.е. с понятием становления, постоянного движения от хорошего к прекрасному.

И наше состояние после Второго пришествия Христа можно будет назвать "Вечная Весна".
(Не Лето, потому что "...последняя цель будет и тогда ещё безмерно далека...")

-----------

вот специально нашёл подходящий отрывочек про "вечную весну", соответствующую моему пониманию:

Д.Алигьери, Рай, песнь 28:



Сообщение отредактировал Кирилл - 29.9.2010, 23:42