Мини-рассказик о хождении по водам

Мини-рассказик...

... без начала и без конца, написан в жанре, своего рода, «случайного события», как нам и советовали


Посвящается новой весне и добрым людям...


* * *


-— Ну чего, покажешь, как ты по воде ходишь? — спросил я, когда мы уже вылезли из маршрутки.

Он обернулся ко мне мельком и рассмеялся:

-— Покажу, покажу... Охотник до чудес, да?

-— Видишь ли, Саша, — ответил я пафосно и с расстановкой, — Чудеса помогают верить. А когда долго не встречаешь ничего чудесного в жизни, то начинаешь думать, будто Свет покинул нас...

-— Свет... — он пожал плечами. — Чудеса — это ещё не свет. Впрочем, раз решили — покажу.

Я жил у него на квартире вот уже четвёртый день и, казалось, сдружился с ним на века, будто знал с самого раннего детства. Он был примерно моих же лет, немного пониже ростом, но зато заметно шире в плечах и вообще тренирован на удивление классно. Я так и не нашёл у него дома ни гантели, ни перекладины, но в походке и движениях Саши ощущалась такая сила, будто ему ничего не стоило прошибить кулаком кирпичную стену. Кулаки у меня, признаться, тоже не маленькие, но способность ломать стенки — явно не самое выдающееся моё достоинство.

Мелькнула ехидная мысль:

-— Саш, а ты каратэ не занимался? Или кунг-фу, там? У тебя «постановка корпуса» гимнастическая.

-— Не-а... — отозвался он. — На дзюдо в школе четыре года ходил. Потом бросил...

И, помолчав с минуту, добавил:

-— Айкидо немного знаю ещё...

-— А ударное? — не унимался я.

-— А ударное я не люблю... Да и не та сила дело решает. Однажды понял это, да и побросал всё...

-— Ага, побросал... — решил подколоть его я, — а у самого мышца, как у культуриста почти!

-— Это у меня от руля! — хихикнул он в ответ.

Я знал, что Саша подрабатывает дальнобойщиком по какому-то хитрому расписанию и то ли раз, то ли два в месяц гоняет фуры куда-то в Южную Сибирь и в Казахстан. Меня так и подмывало взять, да и напроситься нахально с ним в один из рейсов, чтобы поплотнее пообщаться — я, ведь, тоже умел в принципе водить большегрузники, но надо было вскоре уже уезжать — какой там рейс?

-— Вот так и всегда... — начал я, озвучивая свои мысли. — Так и всегда: встретишься с человеком, хочется, кажется, так много сказать, спросить, увидеть, пережить нечто важное вместе, а пройдёт неделя и придётся опять расставаться и скорее всего навеки. Несправедливо, не находишь?

Мы шли по дикому старому парку: цвела ранняя весна, только что сошёл снег и чем дальше мы забирались вглубь, тем звонче становилось пение птиц, тем меньше доносился до нас далёкий гул миллионного города, а вскоре и вовсе затих и исчез где-то за бугром. И тогда пробуждающаяся лесная жизнь обступила нас со всех сторон плотным кольцом весеннего мира, нарождающейся зелени и дыханием трав проснувшейся от долгой спячки земли. Он не ответил. Да и ответ показался через минуту уже не нужным, ибо зачем поминать грядущие разлуки, когда вокруг царит такое изобилие встречи!

Мы двигались по пустынной в этот будничный день тропинке к небольшому лесному озеру, разлившемуся от недавнего таяния снегов до вполне впечатляющих размеров. Из воды вдоль берега то тут то там торчала трава, а кое где и целые деревья оказывались затопленными до середины стволов и мы чувствовали себя словно вдруг выросшими на целый метр или два, глядя в упор на будущие зелёные кроны, плывущие над её гладью на уровне глаз. Людей вокруг, как будто бы, не наблюдалось — ни рыбаков, ни алкоголиков — были лишь утки: не знаю, привычны ли утки к зрелищу идущего по воде человека, но их присутствие нисколько не вызывало у нас беспокойства, скорее наоборот придавало всей сцене будущего действа ощущение естественности и тишины первозданной природной идиллии. Светило солнце и небо было ярким и гулко-глубоким: когда, как не в такое время, совершать чудеса если им вообще суждено совершиться?

-— Ну чего? Вроде нет никого? — Саша окинул взглядом близлежащий ландшафт и принялся развязывать свои кроссы.

Я улыбался. Настроение было приподнятым и бодрым. Хотелось смеяться, но не обычным человеческим смехом, а так, как если бы ты умел издавать ноты ультразвуковой частоты. Может я их и издавал, сам не замечая того?.. Мне предстояло стать свидетелем чего-то необычайного и замечательного, с чем не соприкасаются в своей жизни девяносто девять процентов людей, и где-то в глубине души я знал, что он сделает это. Я много раз разочаровывался, возлагая черезчур большие надежды на других и приписывая им то, что они, по всей видимости, не могли осуществить. А я ждал до последнего и всякий раз потом делалось горько. А здесь суждено наконец сбыться чему-то подлинному! Саша не шутил. Первый раз я всерьёз поразился его талантам, когда он взял в руки гитару и неожиданно очень качественно наиграл мне несколько моих любимых мелодий буквально по едва заданному мотиву. Но то его «малое чудо» я мог по крайней мере объяснить, скажем, музыкальным образованием и высокоразвитым слухом. Хотя, по его словам, он никогда не посещал музыкальную школу, да и вообще по большей части был самоучкой... Но ходить по воде! Этому не натренируют ни в одной секции!

-— Ну, короче, так... — произнёс он негромко, шлёпая босиком к кромке воды. Джинсы свои он закатал почти по колено, серая майка на выпуск, вид немного растрёпанный, как у только что вылезшей из дупла птицы...

-— Гляди.

Я встал в полуметре от Саши и затаил дыхание. Вот оно, чудо расчудесное, диво невиданное!

Выглядело всё, однако, довольно просто. Он пощупал воду носком, осторожно погрузил в неё по щиколотку свою правую ступню, некоторое время подержал так, а потом просто перенёс на неё вес своего тела, оторвав другую ногу от берега. Естественное ожидание моё было, что ступня тотчас же утонет, уйдёт вниз где-то до середины голени, а то и дальше, но этого не случилось. Вода словно спружинила и Саша остался стоять на поверхности, как и раньше. Затем он поставил свою другую ногу рядом, переступил, сделал шаг в сторону. Будто под водой лежал большой кусок кирпича, на который он опирался, но я видел ясно своими глазами, что ничего подобного на дне не присутствовало. Невинный солнечный лучик, специально явившийся дабы развеять мои сомнения, скользнул вдруг по воде прямо возле сашиных ног и просветил в глубину те очевидные тридцать-сорок сантиметров пространства, что отделяли его ото дна. Там действительно не было ничего!

Что-то странное стало происходить со мной в этот момент. Разум не имел явных аналогий наблюдаемого в прежней своей памяти и застыл словно в «когнитивном ступоре», а я поднял глаза на Сашу, будто надеясь получить от него помощь в осознании совершающегося. Он показался мне охваченным каким-то невидимым сиянием! Может я воображаю всё это, но подобно тому, как несколькими минутам ранее я пытался смеяться беззучным смехом превосходящим возможности человеческого слуха, точно так же сейчас я словно видел что-то вокруг его фигуры, что превышало способности человеческого глаза. Я вообще воспринимал всё как-то странно в тот момент. Будто мир вдруг несказанно раздвинулся вширь и ввысь, раздался вокруг и сделался огромным. А я то ли от страха, то ли от благоговения испытал вдруг острую необходимость опуститься на колени и начал, было, уже склоняться, когда почувствовал, как его рука ухватила меня за плечо и потянула наверх.

-— Ты это, — глухо произнёс он, — не надо так.

Я стоял, всё ещё ошарашенно разглядывая озеро и камыши, в то время как Саша на траве деловито натягивал кроссовки и отворачивал свои «рэнглеры».

-— Много людей умеют ходить по воде, — услышал я вновь его голос. — Чего же, всем кланяться, что ли?

-— Эээ., — промычал я нечто невразумительное. — Н-да-а-а-а-а...

-— Чего, «да»? Пошли, давай! — потянул он меня за локоть. — Что стоять-то?

Я шёл рядом и все бредово повторял:

-— Да-а, удивительно... кла-ассно... Надо же так!

-— Так-то, как раз, не надо же, — отозвался он. — Впечатлительный ты, дюже. А говорил: чудо, чудо...

Затем хлопнул меня по плечу:

-— Ты не боись! Научиться ходить по воде, в принципе, можно. Нет тут мистики никакой. Много, кто ходит.

-— Да уж, много... — я только-только начал приходить наконец в себя после увиденного.

-— Понимаешь, — продолжил он. — Я вначале детишкам только иногда показывал это. Там в деревне, — он неопределённо махнул рукой куда-то вглубь леса. — Когда без родителей... Они нормально реагировали. Восторженно так глядели, знаешь, а потом смеялись, а кто-то даже подражать пытался... А взрослые, они, не в обиду тебе, но зашоренные какие-то: разучились удивляться, что ли? Увидят нечто необычное — и сразу: или паника или ступор. Я поэтому и тебя-то тащить не хотел — просто думал, ты вроде пообвык уже со мной.

Я рассеянно кивнул и что-то промычал, не найдя вразумительных слов для ответа.

-— Понимаешь, брат, — продолжил он через минуту. — Такие вещи вообще-то должны радость приносить, людей счастливыми делать. А пугать-то мне их зачем? — он невесело усмехнулся. — Ну что, получил, что просил, да? Укрепилась вера твоя?

И тут пронзила меня страшная догадка!

Что я знаю об этом человеке? Мы знакомы с ним лишь три с половиной дня. Кто он? Какой силой творит то, что творит? А вдруг?.. Мысль моя замерла на полуслове, готовая сорваться в вихрь чудовищных предположений. Господи, где я? С кем я связался?

Похоже он понял. На лице у меня, что ли, всё написано? Не скрыть.

-— Ну, чего ты так? — проговорил он с нотками огорчения в голосе, — Вот тебе крест, смотри.

И, сложив три пальца, чинно и неторопливо Саша перекрестился.

-— Ну, веришь теперь, что я не чёрт?

Мне стало откровенно стыдно.

-— Ёлка-моталка. — потупясь пробормотал я. — Видно я не тот человек, которому следует показывать чудеса. Что с меня взять? Прости...

Он рассмеялся.

-— Епитимью на тебя наложить! Будешь отныне каждый день пыль с комода дома протирать!

-— «Нет, Лёлик, только не это!» — воскликнул я в сердцах. — Лучше накачаю колесо твоему КАМАЗу ручным насосом! Серьёзно!

-— Угу, чтоб потом на пляже мышцОй похваляться!

Теперь пришла моя очередь расхохотаться. «А всё-таки хорошо» — подумал я — «когда рядом с тобой человек с лёгкой душою: не обидчивый, не злобивый — с ним просто загладить любую вину, нет нужды притворяться и скрывать что-либо, ибо нет страха, что он тебя осудит или начнёт индульгировать за твой счёт».

Так мы двигались ещё несколько минут, предаваясь беззаботному веселью, как вдруг он внезапно посерьёзнел. Зашагал даже несколько насупившись.

-— А вообще, ты подумай по правде. — услышал я его голос.

-— Над чем?

-— Над пылью! — вновь усмехнулся он. — Эх! Над жизнью своей!.. Знаешь, разная у людей реакция... Вот, скажу, видел меня однажды на реке вечером алкоголик какой-то. Я думал, он там спит в кустах, да и внимания на него не обратил — спит, думаю, ну и пускай себе спит. Встал тоже вот так на воду, походил с минуту вдоль берега. Темно уже почти — рыбаки далеко: хоть если и заметят, не разберутся, что я делаю. А он, оказывается, глаза продрал и пялится на меня в упор, пока я там лазию! Ну, я, куда деваться? — выхожу, обуваюсь молча, ноги, там, вытираю, туда-сюда, а он вдруг, раз, так, и вопрошает ко мне ни с того, ни с сего: «Сделай» — говорит — «чтоб я не пил!» Вот, представь себе, вот так прямо и сказал! Чувствуешь? Не побоялся, не подумал, что я леший, там, или ещё кто-нибудь. Во!..

Заклубилась впереди пыль — то ли от проехавшего грузовика, то ли от ветра. А мы шли после этого с ним молча от опушки до самой остановки. Мне всё же было стыдно за своё сомнение. Я знал, что он не обижен, но сам от себя в глубине души ощущал неловкость. Ведь обязано же присутствовать в человеке какое-то духовное чутьё, что ли? Верно, что надо быть бдительным и осторожным в таких вопросах, но... Ведь, когда восходит солнце в ясный день, не принимаем же мы его за луну и не ложимся спать? Или, когда наступает весна, как сейчас, и распускаются почки, не гнездится же у нас в голове мысль, что завтра грянут метели и надо готовить тулуп? Отчего такие мы маловерные? Неужто так уж горько научены опытом обманов и всегдашней лжи, что уже дуем на воду, обжегшись на молоке?

Он глядел и улыбался миру и, наверное, ему было легко. Впрочем, это свойство человеческой психики — всегда смотреть на окружающих и предполагать, будто у них нет ни забот, ни хлопот. Точно также, как взирать с палубы проходящего парохода на далёкий город у залива — как там, должно быть, прекрасна и заманчива жизнь! Гавана, Сан-Франциско, Вальпараисо. Одни названия чего стоят!.. А, ведь, приедь по настоящему в ту же Гавану и что ты там отыщешь? Продукты по карточкам, народ, который пялится на обычный мобильник, как три дня голодавший на пакет с пряниками. Эх! Где же ты, счастье наше?

Подошёл ПАЗик, исполняющий на этом направлении функции маршрутки. Отчего-то это столь обыденное до захолустности благо цивиллизации вдруг развеселило меня. Может, вспоминал своё детство, когда отец возил меня именно в таких, вот, вернее очень похожих, полу-деревенских автобусах на турбазу? И было лето. И были, наверное, алкоголики. Куда же без них? Меняется жизнь, но проходит неизменно сквозь неё красной нитью нечто неистребимое и всеприсущее, как цыганский табор через летопись человечества: вот эти привычки, эти слова, эти выражения. И сохраняется преемственность и понимание людей почти на уровне мимики — даже и слов толком не требуется!

Последняя мысль окончательно утешила меня и я тут же поинтересовался дальнейшим ходом развития его истории.

-— Ну и что, выздоровел твой алкоголик, не в курсе? — спросил я, когда мы уже сидели в салоне.

-— Представь! — рассмеялся он. — Причём, я не знал: просто встретил его как-то в том же районе через год — лицо-то знакомое, да и он, видно, приметил меня основательно. Ну, гляжу, трезвый весь такой из себя, одет чисто, опрятно... Вобщем, поговорили мы немного. Он, вроде, в храме где-то прислуживает теперь.

-— Хм, классно! — приободрился я. — Алкоголику помог. А мне поможешь?

-— Ну-у, смотря в чём... — протянул он. — Да и не я помог ему, если честно. Просто, видимо, верил мужик крепко, что выйдет всё по его слову — вот оно и вышло.

-— А тебе что за помощь? Рай увидать?

-— А что? Хотя бы и это! — задиристо ответил я. — А то уеду через неделю назад в Америку и куда мне деваться? Опять дни в тоске? Ты-то, вон, я и гляжу, как светишься! Однозначно видишь что-то!

Мы оба снова расхохотались. А через минуту он добавил серьёзно:

-— Рай — это, Паша, просто, когда живёшь без ненависти. Вот тебе и весь рай... Дело же, ведь, не в том, что ты в Америке, а я в России. Думаешь, у нас тут гадостей нет?

Гм... Гадости несомненно были — это я, кажется, знал наверняка. Но это, похоже, вообще свойство мира сего: куда бы ты не приехал, и где бы не обретался — уж чего-чего, а свою увесистую порцию гадостей ты непременно снискаешь. А всё мечтается и верится: вот там за горизонтом — живут же люди! там у них счастье безмятежное, там у них — Рай! А потом явишься к ним, разберёшься на месте, что к чему, и выяснится, что — да, что-то лучше, что-то хуже, но в общем и целом примерно одно и то же. Стоило ли завидовать?

-— А в чём же всё дело-то тогда? — спросил я. — Почему мы ненавидим? На разных континентах, в различных культурах, во все времена? Отчего? Или это сама плоть наша такова?

ПАЗик-маршрутка выразительно чихнул у очередного светофора и, похоже, встал на века.

-— Нет, Паш, не плоть. Скорее страх. Боятся люди всего.

-— Вот гляди, — продолжал он. — Автобус встал, да? Народ сейчас матюкаться начнёт. А почему? Потому что, кто-то опаздывает куда-то — боится, что не доедет. А кто-то устал от бегов — боится, что не отдохнёт, а шофёр вон полез — боится, что карбюратору кирдык, а он только в феврале кредит взял. А представь, если бы никому ничего из этого не страшно было?

Я задумался. Может и верно так всё? Однако, не случайно же люди имеют свои опасения? Я и в книгах читал. Всё какой-то смысл обязано иметь.

-— Говорят, — возразил я, — страх, с течением эволюции выработался. Как средство самосохранение рода людского.

Он хмыкнул.

-— Говорят, ага!..

Помолчали. Народ суетился уже не на шутку.

-— Говорят, как ты только, что слышал, — констатировал он, — про чью-то... э-э-э, блудную женщину. А, между тем, эта хреновина сейчас вот-вот заведётся!

И в самом деле. Что-то где-то спереди наконец призывно запело-заурчало и в кабину, потирая свои огромные ладони, полез разгорячённый водитель.

-— Ну что, едем, что ли? или как?! — заголосил кто-то из салона.

-— Едем, едем, — отозвалась кабина, и дёрнув с места почти в карьер, будто пришпореный на спуске мул, ПАЗик рванулся вперёд.

-— Я, Паш, знаешь, хоть в институте и учился, — продолжил мой собеседник, — Но в науках считаю себя довольно тёмным человеком. Поэтому выскажу мысль без претензии на академическую грамотность. Вот ты говоришь, эволюция... А что такое эволюция? Это, когда выживает самый приспособленный, да? Так Дарвин учил?.. Но, ведь, приспосабливаться-то можно же сотней разных способов! Вот и надо выбирать те из них, в которых нет ненависти... Можно, например, со стаей волков кольями сражаться, а можно насвистеть им чего-нибудь такое, что они и сами благополучно мимо пройдут. Серьёзно. И никакой крови, никаких жертв. А потом волки привыкнут, да и вообще людей трогать перестанут — вот и страх весь исчезнет. Чего улыбаешься?

-— Да так..., — смутился я. — Не обращай внимания. Продолжай, я рад твоим словам.

Мне действительно было приятно слушать эту несколько наивную, но добрую речь.

-— Я, между прочим, не выдумываю. У меня сокурсник был один, Серёга Шевцов. Так он именно так и приручил одного волка белого тут. Тоже свистел ему чего-то там всё в лесу, разговаривал с ним, а волк за ним так с тех пор и увязался. Он потом в Ялту жить уехал — водил там троллейбусы на Симферопольской трассе: ну и рейсы вечерние и ночные выпадали обычно, так он этого волчару, чтобы дома не оставлять, с собой в троллейбус таскал. Без намордника, без поводка, знаешь. Ни разу никого не покусал и не покорябал за всё время!

Я отдыхал, слушая его. И представлялось всё так живо! Ведь Ялта — это мой любимый город: вот, кажется, порт, причалы, фонтан на бывшей площади Ленина (теперь не знаю, как называется), горы вверху над тобой, эти чешские троллейбусы, бодро взбирающиеся по прибрежным холмам. У них, в отличии от наших, пневматический дверной привод и каждый раз такой звук сочный — «пшш!», и двери щёлк, а потом уже мотор вступает. Я вообще с детства обожаю завывание электродвигателя!.. И белый волк этот, смиренно растянувшийся на полу, положив морду на лапы... Эх! Сладость воспоминаний юга очаровала меня!

А Саша, между тем, продолжал.

-— Видишь ли, вся проблема в том, что люди стали смотреть на окружающий мир, как на своих врагов и бояться их. А, ведь, животные и растения и вся природа — разве враги? Мы, вот, только что по парку с тобой бродили, разве ты там встретил что-либо враждебное?.. Ну вот. А если не враги, то надо и обращаться с ними не с ненавистью, а с симпатией, подружиться стараться, полюбить, там, ощутить на что у них отклик добрый и так далее. Домашнюю собаку свою, например, ты же не боишься? И она тебя не станет бояться, если ты нормальный хозяин... А птицы? Вон того мужика в кино орёл исклевал, да? А почему? Он же сам к нему в гнездо полез без спроса. А надо было...

-— Погоди, — прервал я его. — Это-то ещё ладно. Природа — это да, но как быть с людьми? Люди — вот основной источник всех страданий! Не собаки же и не орлы атомную бомбу придумали, или рабство, или пытки, там, разные?

-— Да и с людьми то же самое. Чего, люди? — отвечал он. — Я же тебе не случайно про алкоголика того рассказывал. Вот пожелал человек хорошего ото всего сердца и поверил, что оно сбудется — вот оно и сбылось. А пожелал бы плохого — может, и вовсе пропал бы... Тут, понимаешь, надо щедрее душой быть, как-то. Не бояться протянуть другому руку. Только именно честно, не лукавя...

-— Знаешь, как у пловцов? Лёгкие необъятные — десять тысяч кубиков, грудь — во! спина — во! — он развёл ладони на полтора метра. — Поэтому они под водой не задыхаются, им воздуха хватает и они не боятся утонуть. Так и у тебя душа должна быть, как у них лёгкие!

-— Сравненьица у тебя, однако... — заметил я вполголоса, не испытывая уже больше желания возражать.

-— Вот, Паш, когда человек вцепился во что-нибудь зубами и руками, — продолжал он, — то это, как вдохнуть и не выдыхать. Но, ведь, долго так не продержишься, правильно? Помрёшь же от недостатка кислорода... Вот и выходит: либо народ и вправду помирает по причине стяжательства своего и от страха хоть что-то потерять, либо отнимают у них всё и спасибо не говорят. И тогда они начинают ненавидеть... А надо не так. Надо удовольствие получать от акта «дыхания». Как в парке. Смелее впускать в себя жизнь и смелее делиться ей! Ты же в церковь, говоришь, ходишь, да? Ну вот, и вдыхай тогда там, а выдыхай в мир. Не жми — тебе ещё больше дастся потом. Только честно, без дураков...

Я молчал. То ли полуденная сонливость, то ли незатейливая убедительность его слов, расположили меня к задумчивости. Я слушал мир. Слушал автобус вокруг себя, пыхтение двигателя и случайные голоса людей на улице. Всё сливалось в единый поток: не различая отдельных нот, я словно окунулся в ритм гиганского хора или ансамбля на сотню тысяч инструментов, и он чудился мне на удивление живым и осмысленным, и даже разумным, будто к нему можно было обращаться со своими словами и чувствами, разговаривать на бессловесном языке образов. Молчал и Саша, не желая, видимо, тревожить моё состояние прикосновения к таинству.

-— Технологический! На кнопочку нажмите там, плиз! — вдруг истошно заорал кто-то над ухом.

Меня будто окатили ушатом холодняка.

-— Фу ты, блин! — выдохнул я. — Ну, чего? Пора, приехали? С вещами на выход?

Он кивнул.

На улице светило яркое полуденное солнце середины апреля. И так легко было на душе, будто что-то важное наконец-то разрешилось и какие-то невидимые цепи попадали обломками на асфальт позади, и все встречные сделались братьями. Не чудо ли?

И мы обнялись и пошли бродить под небом седым,
И это небо было нами, и мы были одним...

Стихи калугинской песни сами зазвучали в такт моему настроению.

-— Не слышал «Чжоан Чжоу»? — спросил я его, поворачиваясь.

-— Не-а... — ответил он. — А кто это?


* * *

Всё, закончилось!

Теперь можно ругаться: «аффтар выпей йаду!»


.

Чудесный рассказ! И очень верно замечено: страх, недоверие калечат нас, лишают нашу душу крыльев. А радость, наоборот, поднимает ввысь, к Богу. Не случайно в "Розе Мира" так часто говорится о радости и со-радовании друг другу.

А еще понравилось внимание к деталям: буквально одной-двумя фразами нарисована живая, реалистичная картинка...

Спасибо, Оля! Я уж опасался, что за дрязгами своими сейчас поссорюсь со всеми. А с тобой ссориться мне и вовсе тяжко было бы... Спасибо тебе, добрая душа!

.

Уверяю, что со мной поссориться не удастся, как ни старайся!

Я напишу письмо -- хотела написать еще раньше, но не собралась, сильно уставала. А сейчас возвращаюсь в нормальный режим, за спиной словно вырастают крылья (самолетные ) И -- куча всяких творческих планов и задумок!

Привет, Павел!

После твоего рассказа еще больше захотелось на природу - хорошо ты ее передаешь.



Вот красивое место.

А у нас в Березовой Роще снег начал таять и ручейки потекли!

Ты знаешь, если вернуться к рассказу, немного напомнило "Иллюзии" Ричарда Баха. В общем, мне эта книга нравится, и я даже иногда ее перечитываю.
Правда, сама мысль о том, что Учитель может быть где-то рядом и он похожий на нас человек, и у него руки в мазуте, - она и согревает, и искушает немного.
Есть ли на самом деле такие Учителя среди нас?

"по воде умеют ходить многие" - да, наверное.
Только нам они что-то не встречаются.

О вере - хорошо у тебя получилось, правильно все.

Но вообще, если немного попридираться, я бы сделал больше акцент на сквозящее видение.
в начале - весна, природа, пронзительное пение птиц, талая вода - все это пробуждает что-то в душе героя. Он почти уже видит, когда его друг ступает по воде.

Но вместо видения приходят сомнения, и всю вторую часть рассказа он пытается в природе своих сомнений разобраться. Это немного смазывает впечатление, так словно с высокой ноты в середине мы спускаемся в мир обыденности (да еще в конце остановка "технологический"). Слушай, а зачем после такого славного прибывания на природе опять в город было возвращаться?

Привет, Павел!

Оригинальный, чётко выверенный сюжет, «необычное – в обычном», и написано ярко, заставляет о многом задуматься.

Действительно если присмотреться, к современному обществу людей, то можно заметить некую, нравственную деградацию, которая как раковая опухоль затаилась в их сознании. И имя этой опухоли есть «смирение». Смирение перед злом, перед неблаговидными проявлениями человеческой жизни, смирением перед собственным грехом и оправданием его в своих глазах. Где приоритеты нравственного, искажены, резко сдвинуты, и уже кажутся нормой - и нормальные проявления добра, любви в этом искажённом свете кажутся необычными, вопиющими. И понятно, почему один из героев этого рассказа встаёт на колени перед обыкновенным «чудом».


Почему обыкновенном? Потому что любовь, доброта, понимание, сорадование (которых есть символ - хождения по водам) они обыкновенны а зло наоборот противоестественно.
Потому что все мы призваны ходить по водам самим – Христом. И кто ходит по ним выполняет заповеди Его, тот рядом с Ним. И таких людей не мало – что вселяет в нас надежду



Мне понравилось, написано со смыслом от начало до конца – классно написано!!!

А мне кажется здесь точнее слово "равнодушие", или может быть "неверие".
И оно точнее, чем "страх", о котором говорит друг главного героя в рассказе. Страх иногда нам помогает - во всяком случае, когда это естественный, физический страх. А вот неверие, малодушие - это как раз те враги, которые мешают людям хорошо жить в энрофе... ну или ходить по воде.



А мне еще показалось, что рассказ написан в какой-то мере под влиянием недавно обсуждавшегося рассказа Олега. Я не угадал?

Спасибо огромное!!! Мне, как автору, конечно же, очень приятно!

Рассказ -- да -- отчасти написан под влиянием Олега и воодушевлён также советом Максима браться поначалу за короткие вещи без чёткой отправной и конечной точек в сюжете (такие, своего рода, видео-записи наблюдаемой реальности).

Мне, дело в том, что трудно затеваться с большими историями: я очень быстро концентрацию внимания теряю -- то, что за один-два дня в принципиальном плане не укладывается, дальше у меня уже не идёт. По этой же причине писателем я, скорее всего, никогда не сделаюсь. Но, вот, маленькие рассказики под настроение можно попытаться...

А непосредственное побуждение написать эту историю явилось после прогулки тут в парке одном. Там, как раз, было разлившееся озеро, ну и я вообразил: а вдруг действительно произошло бы такое?.. Остальные детали взяты "разбросом" из моей Воронежской жизни. В образе Саши присутствует довольно много из одного моего сна несколько лет назад: мне виделось, что я действительно жил у него на квартире и он правда играл мне на гитаре и говорил, что подрабатывает на большегрузниках. Ещё в этот образ влезло немного от моего близкого школьного друга-колдуна, который по водам хоть и не ходил, но ряд интересных и необычных вещей делать всё же умел.

Ну, а то, что в рассказе Саша мне говорит в маршрутке -- это, согласен, выводы достаточно ограниченные. Это просто его личное мнение. Тут, мало ли? -- всё на самом деле, скорее всего, значительно шире и разнообразнее и к одной причине вот так запросто не сведёшь. Но надо же как-то объяснять?


.

Опыт вполне удачный, советую продолжать еще!

У меня проблема противоположная - маленькие вещи не получаются. Если я пишу что-то небольшое, то мне задают кучу вопросов - что ты имел в виду вот здесь или здесь? А здесь у тебя наверное была какая-то мысль, идея, но ты ее не озвучил. Начинаешь все это озвучивать - вместо рассказа получается роман.

А с концентрацией внимания дело такое - иногда просто приходится брать себя за шкирку.