Франц Кафка

Это не статья. Более того, может возникнуть вопрос – почему я хочу разместить этот текст на нашем форуме? Ответа по крайней мере 3:

1. Кафка – явление рубежное для европейской культуры, в нем в полной мере отразился кризис, нашедший свое последнее выражение в философии Камю и Сартра.
2. О ни в коем случае не «просто писатель». Любая его крошечная вещь – попытка пробиться к настоящей, вне-кодовой реальности. Собственно и жанры – параболы, притчи, эссе – говорят об этом.
3. Пророческий Дар, которым Кафка обладал в полной мере. Более подробно об этом – дальше.

Я специально почти не употребляю слов из словаря «Розы Мира», поскольку невозможно описать столь живое явление при помощи даже таких прекрасных клише. Прошу понять меня правильно. Надеюсь, что связи с нашим кругом тем станут очевидны.

Франц Кафка. Смерть «у ворот Закона»
http://www.kafka.ru/

Родился, учился, работал, умер... 41 год, мучительная смерть от ларингита на руках друзей. "Завещание", оставленное Максу Броду с требование уничтожить все неизданные книги. В том числе "Процесс", "Замок", Пропавший без вести" и большую часть рассказов.

Это все - общеизвестные факты и мне сейчас меньше всего хочется лезть в кафковедение. Хочется поговорить вот о чем: есть в европейской культуре рубеж, который можно обозначить как "окончательная смерть надежды". Серьезное исследование пределов логически обоснованного мира ведется в течении всего нового времени, достаточно вспомнить "Страх и трепет" Кьеркегора, указывающий границы, за которые разум ступить не смеет. И не потому, что не хватает технических возможностей моделирования, а в силу неприменимости инструментария, как если бы нарисованный меч пытался разрубить трехмерный узел.

Напомню задачу Кьеркегора: проанализировав ключевой момент Ветхого Завета - жертвоприношение Авраама - вывести непротиворечивую, логичную схему мотивации человека в этом сюжете. Он подходит к решению максимально честно, позволяя себе единственное априорное утверждение: истинная вера существует. Однако это условие никак не помогает самому доказательству, скорее наоборот - торчит на голом месте, готовое разбить очередное построение. Рассматриваются десятки примеров, стоятся изощренные модели и все напрасно. Дается даже максимально корректное определение веры как "внутреннего движения, позволяющего единичному (индивиду) вступить в отношение с внешним (Богом), минуя всеобщее (предел этического закона, коллектив в высшем смысле)". Но над всеми построениями стоит с доброй усмешкой образ "рыцаря веры", введенный Кьеркегором в лирическом отступлении-эссе, - антипод философа и героя, ничем не примечательный бюргер, отправляющийся домой, пообедав бараньей головой в трактире.

Но то - Кьеркегор, для которого существование "рыцаря веры" было достаточным основанием, чтобы не сомневаться в основах, а тот факт, что таковой рыцарь ему не встретился - случайностью (конечно он не был простаком, но этот ход с рыцарем-лавочником - его собственное "внутреннее движение", отраженное в тексте). Кафка же, вышедший из другой, более жесткой и древней авраамической культуры, в некотором роде закрывает тему "Страха и трепета" следующей смешной и жуткой репликой из письма, которое цитирует Вальтер Беньямин в своем знаменитом эссе «Франц Кафка»:



Здесь он весь - с блестящим юмором, жалостью к человеку и ледяным предчувствием худшего из возможных концов. Авраам Кафки не просто тянет время, он вот-вот все забудет навсегда! Человек закопавшийся, раздробленный, но знающий с рождения о Законе. Это знание делится на две равные части: Закон есть и Закон непостижим, остальное стерто. И ничего иного, кроме предчувствия абсолютной вины такая пустота родить не может в принципе. Вина - любимое дитя такого Закона.

Я не считаю, что причина человеческой виновности тут сводится только к рациональной одержимости человека. Все гораздо тоньше и сложнее. Тот же Вальтер Беньямин считает, что многое проясняет рассказ Кафки "Как строилась великая стена" В частности вот эта душераздирающая притча:



Взгляд Кафки, ясный и глубокий, распознал ловушку там, где его современники видели только торжество разума. Понятийный аппарат - вот вполне прозрачный аналог толпы из притчи о Вестнике. Император, о котором ничего не известно, отправляет и отправляет своих гонцов в самые далекие уголки Империи, но кто знает - доходят они, или нет? А если доходят - то по тому ли адресу? И здесь уже не важно - аналитик ты или синтетик, все равно толща описаний поглотит ту жизненно важную весть.

Но Кафка гораздо выше любой аллегории. Притча - цельное переживание огромного эмоционального накала и нельзя приписывать "толпу" исключительно к ведомству познающего рассудка. В конце концов, если принять мир этой параболы как честную модель, мы не сможем никогда сказать ничего и о существе вести. А значит - нет оснований и для надежды. Решительно никаких. Вот, что вспоминает Макс Брод:



До работ Де Соссюра, Барта и Дерриды оставалось еще много лет...

Совершенно несостоятельной, профанной кажется здесь критика, утверждающая, что Кафка-де не знал Христа и причина его страданий исключительно в этом. Он вообще не был религиозен в обычном смысле слова и ничего не принимал на веру. Все его пророчества – «песни опыта» (У. Блейк), настоящего знания о мире, который он так любил и который так пугал его.



Нежность к миру, ни одна деталь которого не говорит прямо, а только лишь бубнит, косится, задыхается, нежность жертвы, своим вниманием проникающей в принцип Приговора, вот чем оборачивается этот дар для Кафки. Мир просвечивал для него и просвечивал глубоко "вниз". Видения миров, похожих на первое чистилище Андреева – Скривнус, довольно часто встречаются в литературе и мистике, но здесь случай иной – «Скривнус», утвержденный в корне всей нашей материальности, как закономерное ее следствие.

Не было никакого изъяна в этом человеке, соединившем острый аналитический ум с хрупкостью психики и сверхвосприимчивостью медиума. Но для подобной души и нет необходимости в каком-то опыте сверхпадения ( сравните с Достоевским), ей достаточно обыкновенной человеческой жизни с ее телесностью, хлопотами и волчьим законом подавления. И не случайно одна из самых острых фобий кафкианского героя – страх нормальности. Здоровяк-сосед или приветливый заместитель директора оказываются чуть ли не инфернальными засланцами, орудиями мировой бессмысленной бодрости – катка, готового переехать немногое, в тайне лелеемое.

Единственные существа, вполне лишенные вины – животные и вещи. Причем животные, не отягощенные каким-либо полезным сотрудничеством с человеком и вещи, лишенные малейшего намека на утилитарный смысл. Оба образа сливаются в один – Одрадек из рассказа «Заботы отца семейства». Это изначально сломанная вещь, одушевленная, подвижная и вечная. Прочтите этот короткий рассказ, он того стоит. В нем даются условия решения вопроса о «спасении», пусть и не подходящие к задаче Къеркегора. Но поскольку писать от лица Одрадека Кафка не может, его герою такое спасение не подходит.

Поразительно, но даже дети у Кафки лишены невинности, которую мы так любим им приписывать «по определению». Да, они, в отличие от взрослых, откровенны и почти бескорыстны. Но это – лишь следствия огромной скорости движения и роста, не позволяющей им достаточно уплотниться, но зато и дающей им возможность «укусить» героя там, куда почтенный обыватель не дотянется.



И дело не в том, что эти дети действительно чем-то «безнадежно испорчены». Скорее речь идет о тех, для кого есть «бесконечно много надежды», о нас, о людях, для которых этот мир создан. Тогда стоит попытаться понять – кто такие эти «мы» Кафки, что это за парии?

Первая и достаточно влиятельная трактовка, которой придерживается и Вальтер Беньямин (сам – умнейший человек и один из блестящих публицистов ХХ века) и многие еврейские мыслители, «мы» = «евреи». Существует огромный пласт «еврейского кафковедения», в частности считается, что своим творчеством Кафка создал современный аналог «Агады» - притчевого, народного пласта Учения, приводятся многочисленные параллели. Но все, что могу я сказать по-существу здесь, лежит несколько в другой области. В области, которую иначе, как пророческой и не назовешь.

Холокост – вот точка абсолютного зла, момент встречи, которую он считал неотвратимой. Об этом размышляли постфактум, и евреи и немцы (из последних прежде всего Бертольд Брехт), лучше опустить здесь их теории, а так же выкладки метаисториков еврейства, интересующихся можно отослать к роману «Процесс» и рассказу «Нора». Меня интересует другое: мы имеем возможность здесь видеть техническую сторону пророческого дара, наблюдать, как за короткое (15-17 лет со смерти писателя) время безымянный ужас (потенция, движение маятника вверх) обрастает плотью, каменеет, чтобы уплотниться до предела в инфрафизическом образе Освенцима (маятник падает, актуализация). Здесь, как и со «Скривнусом», не существенно «что», важно «как», случай Кафки позволяет отрезвить и уточнить восприятие иных пророчеств, вывести, если угодно, рациональное определение Дара, не восходящее к видениям даймонов и ангелов. Не возьму на себя такой ответственности, но ключевым кажется тот момент, что провидец воспринимает нечто как идею и как необходимость.

Для наглядности можно воспользоваться представлением о человеке, как существе, находящемся в двух потоках одновременно: восходящем – от человека к Богу, и нисходящем – от Бога к человеку. На примере Кафки видно, как поражение надличностного, этического (кто-то скажет – будхиального) плана создает искажения в плане событийном, отдаленный по времени звук которых достигает слышащего уха. И в обратном направлении: невыразимая врожденная тревога – поиск возможности оправдания – осознание того, что слишком поздно. В финале «Процесса» К отправляется на казнь чуть ли не под ручку с палачами, сам печется о том, чтобы избежать встречи с полицией и только в самый последний момент происходит нечто:



Обратите внимание на «человека, который хочет жить». В этом клише мне видится параллель с «рыцарем веры», не много ни мало. Но здесь и сейчас спасения не предвидится, слишком долго тянул Авраам с завещанием для дома своего. Маятник не удержать, он врезается в материю. Показательно, что Кафка не судит мир, он судит себя – микрокосм, и только мы, проживая мытарства героя романа можем ощутить, как проецируется Приговор по герметическому принципу «что наверху, то и внизу». Тут – переход от общееврейского «мы» к «мы» человечества: ведь для его героев тоже до поры до времени мир прочен и разумен. Просвечивать он начинает «вдруг» и в этот момент, как правило, уже слишком поздно.

Гоголю так и не удалось живописать положительный опыт любимой России. Черной жутью веет от книг Леонида Андреева. Есть род гениев, чье внимание приковано намертво к глубинам нашего мира. Не потому, что это кому-то из них нравится, нет, здесь речь о каком-то сущностном внутреннем приказе: «иди и смотри». И произведения их – не проповедь безнадежности (тут скорее можно вспомнить Камю и Ницше), но мистериальное Исполнение изнанки материи на наших глазах. Лексикон «Розы Мира» провоцирует на навешивание штампов, лучше этого не делать, а просто прожить еще раз «Невский Проспект», «Фивейского» или «Превращение» Кафки, чтобы уловить существо миссий этих творцов.

«Нет надежды» – «бесконечно много надежды»… В этой антиномии просвечивает сама надежда, диалектика учит, что любой разрыв существует только до той поры, пока мы не поднимемся выше. В случае задачи Кафки – не перестанем быть «нами», что бы это местоимение не значило.

Засим кончаю. Есть множество нюансов и тем, которые хотелось бы раскрыть шире, но мой уровень подготовки пока не позволяет этого сделать и не знаю – когда позволит. Ругайте или соглашайтесь пожалуйста

здравствуйте, Антон Аксюк,

Я читал все произведения Ф.Кафки, кроме писем.
Мне кажется что из всего, написанного Вами, верно лишь что описания Кафки напоминают Скривнус.
Так же мне кажется, что многие его произведения вызывают ощущение "духовной духоты".

Остальные Ваши мысли понять не смог. Впрочем, Вы и сами написали, что не статья это - очень похоже на поток никак не связанных между собой слов

Кирилл, жалко, если так. И странно, что Вы, прочитав всего Кафку (я кстати - далеко не всего), не увидели за духотой того поиска, который мне кажется основным нервом его текстов.

Может быть так: представьте себе творца такого уровня, усердно пишущего "в стол", причем не от того, что не издают, а потому, что тексты не проходят внутренней цензуры. И если представить себе - что такое эта цензура, можно почувствовать всю его страсть, все устремление к высшей реальности.