Стихи-близнецы

Бывает, что стихи поэтов разных стран и времен магическим образом пересекаются, резонируют как лучи одной полярности и фазы, что доказывает 1. их происхожение из одного источника и 2. неискаженность.
Вот два примера —

Даниил Андреев —

Ты осужден. Молчи. Неумолимый рок
Тебя не первого втолкнул в сырой острог.
Дверь замурована. Но под покровом тьмы
Нащупай лестницу — не ввысь, но вглубь тюрьмы.
Сквозь толщу мокрых стен, сквозь крепостной редут
На берег ветреный ступени приведут.
Там волны вольные, — отчаль же! правь! спеши!

И кто найдет тебя в морях твоей души?


Зинаида Миркина —

Есть выход внутрь. Но чтоб его найти,
Должны быть перекрыты все пути.
На всем — одна тяжелая печать,
И в пору задохнуться, закричать
Отчаяться — и, отказавшись вдруг
Ото всего, что рядом и вокруг,
Затихнуть, точно одинокий ствол,
Который все искомое нашел.

Ты должен, точно дерево, не мочь
Шагнуть от корня собственного прочь,
Не мочь отпасть от собственных ветвей
И быть могучим немощью своей.

И еще один пример —

А.С. Пушкин «Пророк»

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, —
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

И...Шри Ауробиндо — «Твой свет златой»

Твой Свет златой мне опустился в мозг,
И словно солнце воссияло в нем:
Впустил он Мудрость в серый свой чертог,
Стал чистым озареньем и огнем.

Твой Свет златой низлился мне в гортань:
Небесной песнью речь моя звенит,
Тебе лишь гимн поют мои уста;
Бессмертья мед слова мои пьянит.

Твой Свет златой мне в сердце низошел
И жизнь Твоею вечностью пленил —
Отныне Ты обитель в нем обрел,
И лишь к Тебе оно стремит свой пыл.

Твой Свет златой мне опустился в ноги,
И предо мною — лишь Твои дороги.

Отчасти близка по смыслу, дальше отстоит по форме и по-русски разухабиста «Весна» С. Калугина —

Растопи мой лед,
А и достань Бел-камень
Из горюч-ключа.
Проточи лучом,
Да расточи ключами
Чаль чела Начал.
Дай мне Света суть,
Дай мне сутры Света —
Я застыл во снах.
Простопи мне путь,
А из глубин рассвета —
В голубиный взмах...
Растопи мой лед!

Синевой во льдах
Облегло мой лог,
Облик льдом облит.
Дай мне свет во снах,
Дай луча глоток мне,
Дай ростку родник.

Стыну, стыну, снег мой,
Стыну, стыну, снег мой...
Чу, там звон луча...
Слышен звон луча.
Слышишь звон луча?
Отвечай!
-«Чаю звон луча...»
Нет! Слышишь звон луча?!
Чаю звон луча...
Слышишь — капли там...
Слышишь — капли там —
Из обломанной ветки, да по губам,
И кора мокра...

— Слышу звон луча!
И ручьи ночами
Чаль точа журчат,
Ветви сок точат!.. —
Ну так встречай!!
Луч ударил в лоб,
Колет лед на глыбы,
Рубит корни льда.
Ледяной потоп!
Льется льдам погибель —
Кругом — глубь, вода...

Соки снега мне в стебель!
Я странствую, слышишь,
Я странствую Светом,
Я пирую, я грежу,
Ветры сорваны с петель,
Ветры травят пространство,
Ветры Время содержат!
— — —
Луч проник в плечо,
Чую луч на членах,
Алчет грудь луча.
Плачу... Горячо... Больно грудь...
Эллах!!! Я от луча зачал!!!


В сердце бьют ключи,
А тех ключей источник —
За Покровом Вод.
Серебром в ночи,
Пропитавши почвы,
Прорастаю свод...

Взрывом до небес!!!
Да на разрыв с Востока —
Лыком в строки дня!
Грудь в огне словес,
Сердце стонет соком —
Я — фонтан огня!

Ветер выверен вороном,
Вепрем у корня каверна провернута —
Выровняй, кровно мне!
Каверзы розы
Прозорами зарева
Вызрели заново — Грозами, грозами!!!

И когда гроза,
Отгремев — гюрзою отползла назад, —
Поднялась лоза,
И, перевит лозою, —
Я открыл глаза...
Воды шли волной,
Унося на гребне
Хлопья пены сна,
И я стал собой.
И я увидел небо...
И была весна!

Сообщение отредактировал Динендиль - 19.12.2016, 18:43

Тема «инотелесного» выхода из тюремного подвала. Пантес Киросон (с), «Три дня и три ночи в загробном мире».

"Подняв голову и открыв глаза, я обнаружил, что сижу в подвале, освещённом светом. Но это не был свет дня или лампы. Весь подвал был ярко освещён, а откуда исходил свет я не мог увидеть и понять. Я взглянул направо и увидел подле себя Старца, простёршего ко мне руку.
«Ну, сын мой, вставай, пойдём отсюда! Я поведу тебя за границу, как и обещал. Многое покажу тебе за той границей, чтобы ты многое узнал и не мучился бы душой».
И, Боже мой, какая радость! Я узнал в нём того старика-перса, который обещал перевести меня в чужую землю! Схватив его за руку, со слезами радости я стал рассказывать о том, что со мной сталось. Я продолжал сидеть, а он стоял подле меня. Вспомнив моих палачей, я стал умолять его спасти меня, я был как бы прикован к месту, и сам, без помощи, не смог бы встать и идти…
Невыразимо светлые и добрые глаза Старца смотрели на меня. Я изливал Старцу свои беды, смешав свой арест со сном в подвале, со зверями в яме, мне казалось, что всё это было одно. Старец, ласково улыбнувшись, сказал: «Успокойся, сын мой, всё, что ты видел, был короткий сон, а теперь ты проснулся — радуйся!»
И я сразу поверил, что то, действительно, был сон. Я вспомнил о ране на руке и хотел показать её Старцу, ведь я получил её наяву. Я взглянул на руку и вместо раны увидел на ней нечто, сиявшее, как драгоценный камень. На моей одежде и на земле подле меня блестели какие-то искры или огни, большие и маленькие, и всё светилось и переливалось… Я удивился этому, а Старец и говорит: «Что смотришь, сын мой? Это кровь твоя, которая капала из раны, так сияет».
На Старце была светлая одежда, и я спросил: где он её достал? Старец отвечал, что там, куда он меня поведёт, все носят такую одежду, «Я вот, — добавил он, — и для тебя принёс такую же».
Старец был совсем не таким, каким я знал его прежде. Это был он и не он. Волосы были белые, борода белая и длинная, а глаза излучали необыкновенную доброту и свет. Одежда на нём тоже белая, восточная, а края одежды, рукава и подол отделаны каким-то сиянием. Я спросил Старца: как он вошёл, как открыл дверь? И Старец ответил, что вход был, но я сидел без света и не видел его.
Я опять стал просить Старца, чтобы он вывел меня отсюда. Старец велел мне переодеться в ту одежду, которую он принёс с собой. При этом он заметил, улыбаясь: «Я уже тебе говорил, что идти туда в твоей одежде нельзя». Я попытался встать, но почувствовал, что моя старая одежда была такая тяжёлая, словно сделана из свинца или камня. Когда я раздевался, то как будто выбирался из-под придавившей меня скалы. И когда я освободился от одежды и вскочил на ноги, мне стало легко и хорошо. Странно, я смотрел на старую одежду… и она была похожа на какую-то засушенную кожу. Я, собственно, и не раздевался, а просто вылез из неё. Как я надел новую одежду — этого не помню, она очутилась на мне сразу, как только я освободился от старой.
Я ещё раз взглянул на старую одежду и увидел, что пятна крови, которые прежде сияли, как искры, теперь потемнели и стали, как угли, и от них шёл запах мертвечины.
«Отец, уйдём отсюда скорее, мне страшно на неё глядеть», — попросил я Старца.
Мы направились не к дверям подвала, а в противоположный конец. И удивительно… в углу был еле заметный выход, как бы две стены разошлись, только человеку и пройти. Когда мы влезли в эту расщелину, то очутились в узком гроте, высотой — только чтоб свободно пройти человеку. Стены его блестели золотом, а на золоте были выбиты узоры всяких цветов. «Вот, — подумал я, — какой выход был, а я и не знал».
Мы шли, и свет освещал нам путь, только я не знал, откуда струится этот свет.
Я спросил Старца: знают ли палачи-безбожники, что из подвала есть выход? Он ответил, что не знают. Один из них догадывается, но другим об этом не говорит.
Не помню, долго ли мы шли, не помню, как вышли из грота, знаю, что очутились на широкой долине, а впереди виднелась необычайно высокая гора.
Вот, думаю, нам-то и надо подняться на эту высокую гору… Мы шли, и был не день, но и не ночь, свет не то лунный, не то вечерний."

Мистический опыт, о котором Вы говорите, по видимому одно из возможных следствий трансформации личности в горниле тюрьмы и страданий,
при условии, что человек «созрел» для этого. Через такую трансформацию помимо Даниила Андреева прошли и Шри Ауробиндо в Алипорской
тюрьме, Сервантес, Ассаджиоли. Но такой кризис может произойти и без заключения в тюрьму — возникает ощущение того, что все двери
закрываются кроме одной — вглубину, все опопры рушатся и оказываешься в пустоте, пустыне, невесомости, без защит, без гарантий, без сил.
Эго-конструкции падают, кажется, что ни один человек в мире не способен понять и помочь. Этот процесс может быть очень болезненным,
если сформировались сильные привязки к этим конструкциям и привычкам прошлого. Словно что-то в тебе должно умереть, но отчаянно
цепляется за жизнь и сопротивляется трансформации. Чем больше сопротивления и метаний, тем больнее, пока добровольно не сдашься,
потому что монада знает лучше, и хочет достучаться до твоего сознания. Это состояние опасно и тяжело потому что кажется что идешь по
краю бездны, каким то чудом не срываясь в пропасть отчаяния, восстания из которой, кажется, уже нет спасения. Вот как Ассаджиоли
описывает побочные эффекты кризиса вызванного духовным пробуждением (надо сказать, что у него описан еще сравнительно мягкий
сценарий) "Это длительный и многосторонний процесс, включающий фазы активного удаления препятствий на пути потока сверхсознательной
энергии; фазы развития высших функций, доселе неразвитых; фазы, когда эго, «устав» от давления и неизбежных мучений, связанных с данным
процессом, предоставляет действовать высшему «Я»." —

http://www.valeo-puls.narod.ru/Assagioli.htm

Сообщение отредактировал Динендиль - 20.12.2016, 11:47

У ДА есть похожее стихотворение, но направленное к другому полюсу. Возможно, пародия на Пушкина. А может быть, и нет

Не Дуггур ли?

Духовной похотью томим,
Червём клубящимся терзаем,
Брёл по урочищам нагим
Я в поисках за нижним краем.

Никто не знал, что груз греха
Нести привык я, успокоясь;
Что смертной тишиной тиха
Полураздавленная совесть.

Я брёл сквозь низость и позор,
Не слыша мук ничьих, ни стонов,
И различал мой тусклый взор
Лишь тусклые глаза притонов.

Дар человека — звуки слов —
Утратив ради страстной дрожи,
Из-под ворот, из-за углов
Клубились, ухмыляясь, рожи.

Они вползали в окна, в дверь,
И каждый извивался прядью,
И каждый полз, нагой как зверь,
Навстречу братскому исчадью.

И жажда тошная росла:
Вот так же биться в струях пыли,
Забыть, что были два крыла,
Как эти скопища забыли.

Нет, глубже! ниже! В тот испод,
Куда не смеют даже клочья,
Где гаснет время, гаснет счет,
Где никакого средоточья.

1950

У Пушкина размер другой немного.
У него там более хитрая структура: 4+2+2+2+4, затем 2+1+2+1, затем 4+2+4 = всего 30 строф.
На четыре не делится.
А у Андреева весь текст идёт ровно в размере 2+2. И в итоге 28 строф.
На четыре делится.
Не знаю, как это по науке называется, но размер явно разный.
Хотя, согласен, похоже.
Особенно вначале.