Аксинское мореПредшествующая "Колхиде" часть повествования о Геракле

Пользуясь праздниками и наличием времени, выкладываю то, что обещал. Здесь три интересных рассказа: рассказ Афины о битве у острова Синтий, рассказ Аталанты об истории ее отношений с Мелеагром и рассказ Орфея о Прометее и о его прошлой жизни среди титанов. Итак,

Веселье на верхней палубе Арго затянулось. К полудню вина почти не осталось. Геракл еле успел распорядится залить последние глотки в маленький сосуд и запрятать его как можно дальше. Ведь без вина в долгом плавании не сохранить в свежести пресную воду. Разгоряченные герои, — и молодые, и те, что постарше, — раздевались и прыгали с борта в море. С ними, нисколько не стесняясь своей великолепной наготы, ныряла сильная и бесстрашная охотница из Калидона Аталанта.
Никто не заметил как яркое и чистое полуденное небо вдруг опоясала радуга. Первым ее увидел Арго. Он, конечно, тоже был счастлив, совершив единственным из кораблей подвиг преодоления Симплегад, но так долго удерживаемый якорной цепью, он чувствовал себя, словно охотничий пес на привязи. Душой корабль рвался вперед, и появление этой необычной радуги вселяло надежду на скорое отправление.

Глаза, нарисованные мастером, не позволяли ему смотреть слишком высоко. Но он хорошо видел, как радуга вместе со всем небосклоном спускалась за горизонт в том месте, куда кони унесли колесницу Афины.

– Эй, Главк! — позвал корабль своего друга. Совоокая рожица незамедлительно показалась ис-под воды. — Ты видел когда-нибудь такое?
– Ох, ничего ж себе! — сказал изумленный кабир. — Такую радугу я видел на Олимпе, когда Европу звали к себе Зевс или Афина. С нее сходила женщина в пестрой одежде и объявляла волю богов... Мне думается, нужно незамедлительно туда плыть.
– А как ты думаешь, люди видят ее?
– Не знаю. Раз ты видишь, наверное видят и они, но они еще празднуют. Дай им немного времени. Если они не заметят, прийдется тебе их потревожить.
Но на этот раз обошлось без вмешательства Арго в людские дела...

– Все, друзья, вы как хотите, а я больше не могу, — прорычал влезший на борт после очередного прыжка Ид и плюхнулся на палубу в чем мать родила. Друзья пытались вернуть его к праздничному веселью, и каждый, проходя мимо, считал своим долгом легонько пнуть мессенца ногой с бодрым выкриком: «вставай, Ид!» Но старший сын Афарея не отзывался. Он закрыл глаза от удовольствия и усталости, когда товарищи перестали, наконец, его беспокоить. Но что-то на небе показалось ему необычным, и тогда, чтобы проверить, не почудилось ли ему это, он решил снова глаза открыть, как он думал, совсем на чуть-чуть, не надолго. Какое-то время Ид лежал и просто смотрел в зенит, соображая, что же это могло бы быть. Потом он ущипнул себя, и убедился, что не спит — радуга на фоне ясного неба никуда не исчезла. Тогда он подумал, что сильно напился, и решил позвать брата — тому глаза никогда не отказывали:
– Линкей, где ты?
Тот как раз пробегал в этот момент мимо.
– Да я здесь! — отозвался впередсмотрящий. — Что-то случилось?
Он присел возле брата.
– Будь добр, посмотри-ка вон туда, — Ид поднял вверх правую руку с вытянутым указательным пальцем.
Линкей сначала сидя задрал голову, потом встал и прошелся глазами вдоль всей радуги: она появлялась из-за Босфора и утопала в Аксинском море.
– Что это, брат? — спросил он Ида в испуге.
– Ясно, — ответил тот, приподнимаясь. — Значит я не сошел с ума.
Его усталость будто рукой сняло.
– Друзья, — обратился ко всем громогласным голосом Ид, — остановитесь-ка на мгновение и взгляните на небо!
Восторженное «радуга! радуга!» пронеслось по верхней палубе. Каждый замер на том месте, где застал его призыв старшего сына Афарея. «Радуга!» — кричали из-за борта и изо всех сил гребли к веревочной лестнице, чтобы поскорее стать на дощатую поверхность и предаться созерцанию чуда. С множества локтей, пальцев и подбородков капала соленая вода.

Последним к общей массе аргонавтов присоединился Орфей. Он успел поучаствовать и в купании, но заметил, что молодые аргонавты посмеивались над тем, как его мешковатое тело, поднимая мириады брызг, бьется об воду. Поэтому, прыгнув с корабля пару раз, он, нисколько не обижаясь, оделся, тихо ушел на корму, сел на место перед рулями и стал по привычке самозабвенно перебирать струны своей кифары до тех пор, пока его не окликнул Геракл:
– Орфей, ты нам нужен!
Кифаред поднял голову и увидел, что взгляды всех без исключения его друзей устремлены ввысь.
– Что я вижу! О чудо! — произнес с благоговением сын Эагра, поняв что перед его глазами вовсе не обычная радуга. — На Саоне говорят, что радуга приносит вести от богов, но это явно относится не к любой радуге. Я видел радугу многократно, но, увидев только вот эту, я ясно понимаю, что ею боги указывают нам дальнейший путь в Аксинское море.
– А почему именно в Акинское море? — спросил Арг. — Почему не назад через Босфор к дому?
– И стоило Афине ради этого тащить нас сквозь эти скалы? — вопросом на вопрос, но вместе с тем ясно и убедительно ответил Орфей.
– Так друзья, — вступил в разговор Геракл, — мне кажется, наш кифаред, как всегда, говорит дело. Терять времени больше нельзя. Всем приказываю немедля одеться и сесть за весла.
– Вот это решительность! — поддержал предводителя снова почувствовавший в себе силы Ид. — Вот это я одобряю!

Аргонавты стали быстро заполнять гребные скамьи и обнаружили внизу спящих Тифия и Навплия. Проход через Симплегады отнял у обоих много и душевных, и телесных сил, и, едва товарищи их отпустили, они поспешили исчезнуть и забыться сном. Пришлось их растолкать. Смотря на радугу, Навплий не переставал удивляться тому, сколько же чудес преподносит ему это путешествие и в особенности этот день.

Итак, немного за полдень Арго снялся с якоря и спешно, даже забыв поставить мачту, двинулся вслед щитоносной богине вдоль южного берега Аксинского моря. Необычная радуга еще довольно долго сопутствовала аргонавтам, но в какой-то момент она начала медленно погасать. Когда ее бледные следы еще виднелись над водою, но уже совершенно растворились в зените, стало ясно, что она больше не уходит за горизонт, а оканчивается где-то на вполне ощутимом расстоянии.

– Друзья мои, я вижу колесницу Афины, — объявил во всеуслышание Линкей. Сотоварищи обступили его. Вдалеке почти у самого берега в самом деле можно было разглядеть висящее над морем белое облачко, которое по мере приближения к нему, все больше и больше приобретало очертания колесницы. Вот уже стали различимы блестящие на ушедшем далеко на запад солнце доспех, шлем и щит богини. И, наконец, Навплий приказал гребцам остановиться и выйти наверх. Афина встречала аргонавтов уже знакомой им улыбкой и безбрежной синевой глаз. Она спокойно наблюдала за тем, как в суете опускали за борт якорь, а затем, держа щит перед грудью, сама вступила на корабль. Пройдя между героев, она каждому пожала руку и сказала благодарственные слова, а потом обратилась с речью ко всем вместе:
– Благодаря вам, аргонавты, я наконец-то сделала то, для чего у меня долго не хватало сил. И даже сегодня без вашей решимости я не смогла бы осуществить мою давнюю мечту — побороть Симплегады и открыть моему народу путь в ранее недоступное море. Я знаю, что вы поставили себе целью сделать Аксинское море Евксинским, и да будет так, друзья мои! Аполлон, мой возлюбленный, когда он сойдет с наднебесных высот и сможет подобно мне стоять рядом с вами, тоже не забудет вашего подвига.
Афина прервала свою речь, протиснулась между аргонавтов к Гераклу и за руку вывела его туда, где стояла раньше.
– Я хочу, чтобы это ни для кого из вас не было секретом, — продолжила она. — Этого мужа я вижу не только вашим предводителем и будущим царем Фив. Со временем я сделаю его вождем всего ахейского мира.
– Спасибо, моя богиня! — ответил ей светящийся от счастья сын Амфитриона. То, о чем он говорил прошедшей ночью Иолаю, Мелеагру и Аталанте, теперь он услышал от той, которую чтил выше остальных небожителей. — Я обещаю перед всеми сделать все от меня зависящее и даже больше, чтобы оправдать твое доверие.
– Я очень рада тому, Геракл, что отзвук твоих слов слышу так же и в твоем сердце. Иди же теперь к своим товарищам.
Предводитель послушно оставил Афину.
– А еще, — продолжала она свою речь дальше, — я рада, что вы правильно прочитали божественный знак. Радуга, которую вы видели, отличается от тех, что сопутствуют на небе дождям. Она случается редко, но некоторые люди и раньше удостаивались чести ее наблюдать. Я решила, что, пройдя испытания Симплегадами, теперь и вы этой чести достойны.
– Что же эта радуга значит? — поспешил спросить предводитель.
– Увы, Геракл, для меня она значит непредвиденные труды. Нет, я знала, что так может получиться, но все же надеялась дойти до Колхиды вместе с вами..., надеялась еще этим утром, но с радугой пришло известие, которое заставляет меня вернуться.
– Что-то случилось?
– Случилось, мой друг, и это касается тебя лично. На рассвете в Фивах умер Креонт. Его душу поглотила тьма Аида. Я отправляюсь защищать от твоих врагов кадмейский трон. Так что, друзья, мне пора. Ваш путь лежит вдоль вот этого берега, — богиня показала рукой на восток. — Если будете держаться его, то довольно скоро прибудете в многолюдную страну. Ваша белая голубка..., она сослужила мне добрую службу. Ее птенцы скоро должны появиться на свет. Когда пристанете к берегу сегодня вечером, отыщите место повыше и аккуратно перенесите туда ее гнездо. Ей все-таки лучше будет жить на суше, а не в море.
Афина подпрыгнула и встала ногами на поручень на носу у Арго. Она была уже в своей колеснице, когда вдруг что-то вспомнила и опять повернулась лицом к аргонавтам.
– Ид, — сказала она, найдя глазами старшего сына Афарея, — с тобой я прощаюсь на долго. У тебя в этом походе особое задание. Выполнять его тебе в одиночку. Работа будет нелегкой и займет много времени.
Мессенец хотел что-то ответить богине, но у него встал в горле комок. Он никак не ожидал, что богиня обратится лично к нему.
– Сколько времени, Афина? — видя, что друг не может говорить, спросил Геракл.
– Точно не знаю. Зависеть будет и от самого Ида, и от многих других обстоятельств. Может десять лет, может двадцать, — сказала богиня и через некоторое время снова нарушила воцарившуюся среди аргонавтов тишину. — Но ты, Геракл, не думай остаться в стороне: если он встретит на своем пути непреодолимые трудности, на помощь прийдется отправляться тебе. Рано или поздно Ид должен вернуться домой.
– Я и не отказываюсь, — с готовностью ответил предводитель. — Все аргонавты мне как братья.
– Прекрасно, Геракл. Теперь я в самом деле должна вас оставить.
Богиня уже взялась за поводья, но ее задержал своим вопросом Орфей:
– Постой, Афина! — обратился к ней кифаред. — Я пониманию, что тебе надо спешить, и что твои дела гораздо важнее, нежели мой праздный интерес, но все же..., не могла бы ты рассказать нам о том, что случилось в тот день, когда мы вопреки своему желанию попали на Синтий?
– Что ж, Орфей, — с готовностью и участием отвечала богиня, — вопрос твой вовсе не праздный, и не праздный тем более, что звучит он из уст человека, отдавшего немало лет служению саонским кабирам. Больше того, твой вопрос, Орфей, справедлив: я должна показать вам, — если кто-то еще в этом сомневается, — что и в несчастье боги остаются на вашей стороне и что несчастье происходит не потому, что боги оставили вас, а потому, что темные враги наши оказались на какое-то время сильнее. Вам будет важно это знать, когда я не смогу быть рядом. Так слушайте же. То, что произошедшее на острове — дело рук моей змееволосой противницы, живущей в расселине Аида, этого, надеюсь, вам объяснять не надо. Это она внушила Гипсипилле и остальным женщинам обиду на отцов и мужей и дала ложную надежду на то, что они могут сами управлять островом. Так они решились на преступление. К моменту, когда Арго отправлялся из гавани Иолка, опасность мне была совершенно ясна: Синтий лежал у вас на пути и, попади вы туда, хорошего выхода для вас уже не было — вам надлежало либо бросить собственных детей, либо отказаться от продолжения похода. Поэтому, Геракл, — я уже говорила тебе об этом однажды, — твое решение идти с Канастрона прямо на Саон было единственно правильным. Предвидела я и возможную бурю... Ну то, что корабль ваш почти как человек живой, вы уже знаете. Но наверное только немногие из вас догадываются о том, что на всем пути вас сопровождает живая частичка моря. Что вы на это скажете?
– О кабирах и об их учительнице Европе мне хорошо известно. Остальные знают о них с моих слов, но..., — замешкался Геракл и обратился к сотоварищам, — я как-то не сопоставил это с нами и нашим Арго. Неужели у нас есть свой кабир? Кто-нибудь об этом что-то знает?
– На Саоне, — вступил в разговор Орфей, — о кабирах учили как о могущественных существах, которые правят целыми морями, имеют власть над рыбами, дельфинами, китами, ходящими по морю судами, душами мореходов и рыбаков.
– И на Саоне не врут, о сын Эагра, — подтвердила Афина слова кифареда, — есть и такие духи, но у нас нет к ним подхода, как не было подхода и к маленьким кабирам, духам морских волн до тех пор, пока Европа не показала им, сколько радости может приносить кабирам любовь и дружба человека. А эти огромные создания, они очень непостоянны: они могут быть безучастны к людям, могут в порыве любви как помочь, так и навредить, а могут, между прочим, навредить и специально, если им покажется, что кто-то к ним непочтителен. При этом они необычайно сильны. Их побаиваются даже стражники Аида. Но вот о чем я хотела сейчас вам сказать: у вас есть друг в море. Обычно вы его не видите и не слышите, но особым тайным голосом с ним тесно общается ваш Арго. А сейчас я хочу показать его вам. Ну-ка, Главк, где ты?

Афина обернулась. Аргонавты увидели вдруг за ее спиной в море волну, которая отличалась от всех остальных вовсе не величиной, а тем, что издали шла точно по направлению к ним. Наконец, белым гребешком она ударилась в борт Арго, ощутимо качнув весь корабль, и чуть поодаль из воды возникла большая, как показалось людям, голова Главка с добрыми совиными глазами.
– Здравствуйте, друзья, — сказал кабир неожиданно приветливым юным голоском. Он ведь, как и Арго, был еще совсем молодым — оттого-то, наверное, еще эти двое так хорошо ладили друг с другом.
– Главк, — представила богиня морского духа, — с вами от самого Иолка. Он помогал вам идти через Геллеспонт и Босфор и прошел с вами Симплегады. Был он при вас и в тот день, когда буря вынесла Арго к Синтию. Правда, Главк?
– Да, это был страшный вечер. Брррр.... И Арго тогда еще не знал меня.
Все ожидали, что Арго сейчас что-нибудь скажет, но он упорно молчал.
– Арго-о! — позвала его Афина, но корабль не отзывался. Юная богиня заулыбалась — причина, по которой Арго никак не хотел произнести ни слова, разумеется, не могла укрыться от нее. — Но, может быть, ты все-таки нам что-нибудь скажешь, о Арго, сын знаменитого мастера Арга, величайший из всех кораблей?!
И он ожил. Уже знакомая аргонавтам дрожь прокатилась волной по доскам верхней палубы.
– Спасибо, Афина! — продребезжал счастливый Арго. Афина весело рассмеялась.
– Мне, Арго, в отличие от тебя не нужны переданные по воздуху слова благодарности, мне достаточно знать, что меня благодарит твое сердце. Ну да ладно, расскажи же нам о том дне, когда вы шли мимо Синтия.
– Главк правильно сказал. Это было страшно. Мне казалось тогда, что я в море совсем один. Когда облака закрыли горизонт, и мои друзья на палубе не знали, куда плыть, я, честно говоря, испугался.
– Поверь, Арго, испугался не ты один. Испугались мы все на Олимпе, когда увидели, какое полчище вторглось в этот момент незаметно для вас в ваш мир из Аида. У кабиров нет оружия против темных стражников. А вот у тех есть подводные стрелы, с помощью которых они могут завладевать волей морских духов. Чтобы стать неуязвимым для стрел, кабир должен раствориться в воде на какое-то время. Кабиры это умеют: их тело способно во мгновение ока распасться на мельчайшие частички, которые потом сами соберутся вместе. Обычно стражники действовали вот как: когда они хотели погубить или сбить с пути корабль, то появлялись в водной толще, выслеживали с десяток крупных кабиров и пытались прицельными выстрелами их поразить с тем, чтобы сделать их послушными страшной музыке царской сиринги. Так мы называем лодку с огромными связанными друг с другом изогнутыми трубами, играя на которых, выступает сам царь Аида. И пока стрела пронзает тело кабира, он не может противостоять ее звукам. Мы знали об этом, и потому я заблаговременно попросила Европу увести ее уже взрослых учеников с пути Арго. Кроме того, я попросила ее держать наготове лук и стрелы с зелеными наконечниками. Они, как и меч Персея, не убивают. Помнишь, Геракл?
– Конечно помню этот исцеляющий раны клинок! — ответил предводитель.
– Вот. Но на этот раз, — продолжала Афина, — стражники были в таком количестве... Их было больше, чем кабиров, то есть больше, чем гребешков волн на большом водном пространстве, представляете? Разумеется, морские духи сразу же оказались во власти царя Аида. Только немногие, включая Главка, успели раствориться. А ведь Европа не зря рекомендовала тебя, Главк, в это плавание. Она считала тебя одним из лучших своих учеников.

На радостях Главк решил продемонстрировать все, на что способен. Он предпринял невероятный по силе прыжок. Как гигантский дельфин, он взмыл в воздух и полетел над собравшимися на носу своего корабля аргонавтами. В какой-то момент его тело издало очень необычный короткий звук — что-то между шорохом и приглушенным звоном — и превратилось в еще больших размеров полупрозрачное облако. Аргонавты испугались, что их сейчас окатит брызгами, но удивительным образом облако, легко менявшее формы, не потеряло ни одной, самой мельчайшей частички. И только перед тем, как войти в воду, облако сжижилось. На лету из него образовалась голова Главка, в которую потом втекло туловище, а за ним — хвост, в довершение всего шлепнувший по морской глади. Вынырнув, кабир услышал возгласы восторга и восхищения.

– Молодец, Главк! — похвалила его Афина. — Нет, я в очередной раз убеждаюсь, что не зря пригласила к нам Европу. Хотя тем вечером, когда вы шли мимо Синтия, она оказалась бессильна. Я, конечно же, пришла ей на помощь, но против стольких врагов и моих сил не доставало. Тогда радуга, подобная той, что вы видели сегодня, устремилась на Крит, и к Синтию прибыл владыка Зевс. Его оружие несравненно мощнее нашего: своими перунами он поражал сразу нескольких стражников, но, как выяснилось, для победы не хватило и этого. Тогда Европа послала нашу радужную вестницу в Эанну, и, когда уже начинало темнеть, к Синтию в полной силе и славе прибыл один из владык этой небесной страны Мелькарт...

Мелькарт... Здесь Геракл впервые услышал имя своего будущего учителя и, главное, вспомнил его, вспомнил, как с моря рассматривал его страну, стоя в колеснице вместе с щитоносной девой Афиной, и видел великого духа, спускающегося с небес в прибрежные города. Спустя несколько столетий, когда уже бывший предводитель аргонавтов, бывший царь Фив и заживо взятый на небо победитель несметного количества страшных чудовищ, долгое время жил на Олимпе, он говорил, что именно Мелькарт научил его править людьми. Но уже тогда, в Аксинском море, он проникся тем, что говорила о нем Афина: сильный воин в золотом доспехе и с золотыми рогами в виде месяца на шлеме, на его плаще красовались каменные ворота — как и Аполлон, он был защитником города. Прибыв к Синтию, Мелькарт оборотился светящимся белым китом. Размером он стал похож на того огромного кабира, с которым столкнулся в Босфоре Главк. Выходя на поверхность, он напоминал военный корабль — выгибал хвост дугою кверху и греб, перебирая боковыми плавниками, которых было точно не меньше, чем весел у Арго. Лишь только он нырял, между плавниками натягивалась тонкая перепонка, и, толкаясь об воду мощным хвостом, он летел на них, как на крыльях. Вражеские стрелы не брали его в то время, как он освобождал одну за одной плененные воли морских духов и под конец перевернул лодку аидова царя. Тот вынужден был удалиться в свой тусклый и неприютный удел. Так постепенно и унялась буря, но время было потеряно: Арго подходил к Синтию, и со стен северного поселения его уже высматривали подруги Гипсипиллы. Дойдя до этого момента, Афина вдруг заулыбалась посреди рассказа о страшной битве. Она вспомнила речь едва избранного предводителем Геракла в Иолке, и как неожиданно сорвался тогда с места Орфей.

– Мопс, — обратилась она к птицегадателю, — что ты теперь скажешь? Намного ли проще толковать волю богов по полету птиц, чем по вашему кифареду?
Лапиф ничего не ответил и только виновато опустил голову.
– Не печалься, Мопс, — продолжала богиня. — Я знаю, что ты еще с корабля присмотрел понравившуюся тебе синтийку. Главное в том, что ты понял свою неправоту. И задумайся вот еще над чем: ни миний Телеф, ни перкосиец Мероп, ни изгнанный скирмиад Финей, который уже смотрит на вас с высоты, — никто из них не прорицает ни по птицам, ни по внутренностям зверей, ни вообще по чему бы то ни было. Каждый пользуется только своим умом и сердцем, и почему бы лапифу Мопсу не поступать так же...? Ну а я, лишь только вы сошли на берег Синтия, поняла, что быстрого исхода вам оттуда не будет. Я не могла заставить вас бросить в беде женщин, носящих ваших детей, которым, к тому же, грозил голод. То, что помощи им ждать неоткуда, я тоже понимала. Кабиры, которые были поражены стрелами Аида, долго болеют. Потому корабли всеми силами избегали Синтия. Только корабли земледельцев, синтийские корабли, да лодка, которую построил для Мельса Арг, с радостью стремились в родную гавань. Но с наступлением новой весны, решила я, вам следовало отправиться в путь. Дела на острове были худо-бедно устроены, и тогда я открыла вам тайну преступления Гипсипиллы и ее подруг. Спасибо тем из вас, кто терпеливо провел тот год на Арго. Вы были моей опорой все это время. Без вас о продолжении похода можно было бы забыть. Да, и о Гипсипилле... Ее решила извести змееволосая женщина. Она как могла тянула из дочери Фоанта жизненные силы. Самоубийство казалось той избавлением от страданий, но на деле обернулось бы для нее посмертной мукой. Не дав ей покончить с собой ты, Геракл, и ты, Кастор, подарили ей возможность переосмыслить содеянное и, быть может, повиниться и исправиться. Напоследок хочу сказать вам вот что, друзья. В целом, Синтий — это дело прошлое. К этим женщинам у вас у всех разное отношение. Его я могу понять. Но вот только детей не забывайте. Дети — это будущее нашего большого народа.

Аргонавты долго не отвечали. Мимо них все еще просвистывали стрелы стражников Аида и зевсовы перуны. Все возвращались мыслью на Синтий. Каждый вспоминал свои ошибки и свои удачи, а кто-то и свою любовь.

– Орфей, — обратилась Афина к кифареду, — ответила ли я на твой вопрос? Удовлетворен ли ты?
– Более чем, о богиня! — ответил сын Эагра. — Мы узнали, как все было, и, что, наверное, еще важнее, познакомились с Главком. Но все же одну вещь я хотел бы еще прояснить. Слышали ли вы во время битвы мою музыку?
– Надеюсь, ты понимаешь...
– Так это был ты?! — закричал кабир, перебивая богиню. — А я никак не мог понять, что же это за звуки. Я слышал твою кифару сквозь сон. Когда мы, кабиры, растворяемся в море, мы как будто бы спим.
– Вот видишь, — обрадовалась Афина, — ты не остался в тот вечер без слушателей. Но, надеюсь, ты понимаешь, что во время такой битвы твоя кифара бессильна.
– Конечно, — тяжело вздохнув, сказал Орфей, — куда же мне, простому смертному, тягаться с царем Аида?
– Не отчаивайся, мой друг. Определенная сила в твоей кифаре, без сомнения, есть. Прийдет время — она вам потребуется и окажется очень действенной.
Кифаред немного приободрился.
– Ну а теперь, друзья, — продолжила Афина, — я должна все-таки вас покинуть. Я очень нужна в Фивах. Дальше путь держать вам самим. Я буду вам помогать, но только издали. Доброго вам плавания!

Долгого прощания богиня не могла себе позволить — она и без того задержалась. Кони умчали ее белую колесницу вдогонку заходящему солнцу. Гребцы расселись по местам. Наверху поставили парус. Счастливый Арго продолжил путь. Вечером же, как обычно, его втащили на берег.

Несмотря на то, что Геракл повелел всем скорбеть о душе почившего Креонта, в лагере аргонавтов царило приподнятое настроение, и только мессенец Ид был сам не свой. Нет, он выполнял, как всегда, с усердием все работы, а в этот раз и вовсе отличился, занявшись, казалось бы, совершенно несвойственным ему делом. Он аккуратно перетащил гнездо голубки вместе с кладкой и вместе с ней самой на внутреннюю сторону своего щита. Щит он, как огромное блюдо, положил на ладонь, и с ним вскарабкался на труднодоступный утес. Там он положил щит на камни и оставил голубку в покое высиживать птенцов. Аргонавты больше не должны были ее беспокоить.

Да, Ид был по-прежнему работоспособен, но в нем пропала его граничащая с дерзостью задиристость, глаза его потухли, и сам он не мог понять, чем же его так расстроила Афина, надолго с ним попрощавшись: он ведь не считал ее за богиню даже после Диндима, и смеялся над тем, как почитал ее предводитель аргонавтов Геракл. Впрочем, за неделю благодаря поддержке друзей старший сын Афарея успокоился и стал таким же непоседливым и нетерпеливым, временами смешным, временами невыносимым, но, когда нужно, выносливым и отважным Идом, каким его знал родной брат Линкей и прочие аргонавты.

На седьмой день после преодоления Симплегад аргонавты остановились неподалеку от устья одной реки. Ничего особенного об этой реке сказать нельзя — незадолго до того они видели реку намного более многоводную. На песчаном берегу высилась небольшая дюна, примерно в человеческий рост, отделявшая стоянку аргонавтов от непролазных зарослей какого-то кустарника. Чуть дальше от реки начинался лес. Туда и устремились некоторые из аргонавтов в первую очередь, чтобы набрать сухих веток для вечернего костра.

До темноты Арго в этот день мог бы пройти еще довольно значительное расстояние, но, увидев реку, Геракл решил остановиться и дать своим людям отдых. Место чем-то приглянулось ему. Вместе с Иолаем он тоже отправился в лес. Они уже были готовы возвращаться назад, когда из чащи послышался подножный хруст, а потом по еловым веткам полоснул меч. Оба сначала страшно перепугались, но к своему удивлению увидели вышедшую к ним в высоких кожаных охотничьих сандалиях Аталанту. Ее было так непривычно видеть без копья, что Геракл с Иолаем сначала вообще не поверили своим глазам. Она, отменная бегунья, с трудом переводила дыхание.

– Вы не встречали, случайно, Мелеагра? — опасливо оглядываясь, спросила охотница.
– Нет, — недоуменно ответил предводитель. — А что, он сделал тебе что-нибудь плохое?
Глубоко и облегченно вздохнув, Аталанта вложила меч в висевшие на поясе ножны.
– Нет, — сказала она, но быстро оговорилась: — Вернее, да, но это не то, что вы думаете, это другое...
– Что же тогда?
Она подошла к Гераклу на доверительное расстояние и начала говорить очень-очень тихо:
– Прости меня, и ты, Иолай, тоже, но мне не с кем больше поговорить. Мне не дает покоя взгляд Афины.
Геракл и Иолай переглянулись.
– Я с одной стороны понимаю тебя, — ответил предводитель, — взгляд Афины никого не оставляет равнодушным, но почему он побуждает тебя бежать от твоего ближайшего друга — вот что для меня загадка.
– Я сама бегу от него. А взгляд Афины, — тут Аталанта заплакала и лицом уткнулась Гераклу в плечо, — он как будто наставляет меня быть Мелеагру еще ближе, быть ему не подругой, а женой.
Предводителю ничего не оставалось делать, кроме как бросить на землю весь собранный хворост и обнять Аталанту. Оня была явно не в себе.
– Я как вспоминаю ее взгляд, — продолжала заливаться слезами охотница, — так сразу вспоминаю Диндим. Ведь все там что-то видели. А я видела себя вместе с ним...
– Да я помню, ты рассказывала...
– И мое тело изнемогает от желания, ты понимаешь, Геракл? Ведь все время, каждую ночь я рядом с ним. Я больше не могу!
– Но Аталанта, — призывал ее к разуму предводитель, — может быть стоит поддаться желанию тела, коль скоро к тому же тебя призывает богиня.
– Нееет! — зарычала она как голодная медведица, оттолкнула от себя сына Амфитриона и обнажила меч. Геракл узнал ее звериное лицо. Так она смотрела на Ида в начале похода. Почему-то вдруг в ней взыграли привычки былой лесной жизни. — Не приближайся ко мне! Лучше я покончу с собой, чем буду с Мелеагром, слышишь!
Иолай тоже бросил на землю хворост и поспешил стать ближе к старшему другу. У Геракла душа ушла в пятки от неожиданной выходки Аталанты, но он знал, что этого нельзя показывать видом. Он говорил с ней спокойно, как только мог:
– Прошу тебя, подруга, спрячь меч. Прости, если я чем-то тебя обидел, но ты ведь знаешь, что мы с Иолаем — тебе не враги.
Охотница некоторое время боролась со своей яростью, и в конце концов растерянно убрала клинок обратно в ножны.
– Простите меня, друзья, — сказала она, и слеза опять скользнула по ее круглой поцарапанной щеке.
– Быть может ты попытаешься объяснить нам, что тебя так тревожит? — спросил сын Электриона. Геракл тем временем начал подбирать ветки с земли.
– Это долгая история, — всхлипнув, ответила Аталанта, подходя к друзьям.
– За сегодняшним костром будет время, — сказал, подняв голову, предводитель.
– А ведь действительно, Аталанта..., — хотел поддержать друга Иолай, но охотница перебила его:
– А что если я и вправду расскажу? Мне не стыдно ни в чем признаться, а вот о том, каков на самом деле этот молчаливый калидонец, который клянется мне в вечной любви, пусть будет известно всем!
Ну вот видишь, и не зачем было на нас бросаться! — сказал предводитель. Охотница заметно повеселела. Она помогла Гераклу и Иолаю с ветками, а вечером у костра повела свой рассказ, даже не дождавшись, пока к нему собрались все. Калидонец Мелеагр был тут как тут, и этого ей было достаточно.

– Первое, что я помню в жизни — это медвежью пасть, — начала она. — И связано с ней вовсе не страшное воспоминание, как многие могли бы подумать. Я помню, как проснулась зимой. Все, что я видела из берлоги, было белым. На чем я лежала, сейчас я даже боюсь себе представить: не иначе как на ветках, дубовых или, хуже того, еловых — такой колыбели своему дитя не пожелает ни одна мать. Ни как я там оказалась, ни сколько мне было лет, я, разумеется, не помню. О своем возрасте я и сейчас имею только примерное представление. А запомнила я из того пробуждения, что у меня окоченела пятка. У меня ведь не было одежды, я была совсем голой. Я хотела подтянуть ногу ближе к себе, в тепло, но не могла, что-то мешало, и я заплакала. Тогда, видимо, проснулась медведица и облизала мою маленькую головку. Тут же передо мной зашевелился лежавший рядом медвежонок, и я смогла подобрать ногу ближе к себе, после чего он снова ко мне прижался. Так я, видимо, снова уснула. Не могу себе представить, как я пережила зиму. Ведь медведи зимой спят. Быть может, я продолжала сосать у медведицы молоко, и поэтому оно у нее не иссякало до тех пор, пока я не научилась добывать пищу сама. То, что я многому научилась — это несомненно. Следующее, что я помню о себе — это то, что я ходила на двух ногах, рвала ягоды, палками сбивала с деревьев орехи в зеленой кожуре. А вот ловля рыбы мне не давалась — не хватало еще ловкости рук, но со временем я освоила и это жизненно-необходимое для меня занятие. Рыбу я ела сырой. Как для всех зверей, огонь для меня значил тогда только одно — опасность. Вообще, как я тогда ела и все, что я ела... я лучше не буду перечислять. Потом, уже живя среди людей, и приходя в лес охотиться, я ужасалась, когда вспоминала. Чем более самостоятельной я становилась, тем больше начинала понимать, что мне нужно чем-то прикрыть тело и обуть во что-то ступни. Я очень страдала от холода и от укусов всякой мелкой твари. Что только я не пыталась приспособить: и листья, и кору деревьев, убить сколь-нибудь крупного зверя ради шкуры я была еще не в состоянии, да и в голову мне это не приходило. И вот однажды...
Тут Аталанта засмотрелась на Мелеагра. Стало понятно, что речь сейчас пойдет об их первой встрече.
– Однажды я приметила на ореховом дереве ветку с множеством по виду спелых плодов. И вот, я стала метать кверху палку, сбивая их по одному. Вдруг я услышала какие-то ранее незнакомые мне голоса, а потом увидела людей. Не знаю как, но я точно поняла, что они — такие же, как я. Я сначала испугалась, и они тоже. Оно и понятно — брошенные девочки не встречаются каждый день в лесу. Их было двое — мужчина и мальчик. Как оказалось потом, мальчиком был тот, которого вы все знаете как Мелеагра, а мужчиной — его отец Фест. Увидев их, я испугалась и прижалась спиной к дереву. Они пытались со мной говорить, но я ничего не понимала. Как-то я почувствовала, что сделать ничего плохого они мне не хотят. Наверное тут дело во взглядах. Живя среди зверей я поняла, что взгляды важнее слов. Весь наш язык можно перевести на язык взглядов. Нужно только уметь читать их. Так вот, когда я поняла, что эти двое не настроены ко мне враждебно, я снова взялась за свою палку и продолжила, как умела, добывать себе пропитание. Мелеагр с отцом, видимо, поняли мое положение и решили помочь. Мальчик подошел к дереву с топором и несколькими ударами срубил уходившую далеко наверх ветку, и, вдобавок, отдал топор мне. Я для начала отбросила топор в сторону и накинулась на орехи. Я ведь была почти все время безумно голодна. Эти двое продолжали, переговариваясь, за мной наблюдать. Кто-то из них подозвал меня. Фест открыл сумку, достал нечто, оторвал ломоть и протянул мне. Как я сейчас понимаю, это был хлеб. Первым делом я обнюхала его. Запах был незнакомым, и я недоумевающим взглядом посмотрела на этих двоих. Они говорили мне что-то и ртом делали такое движение, будто что-то кусали. Потом Фест снова открыл свою сумку и вытащил тот большой кусок, от которого отломил мне, показывая, поднес его к моему носу, потом потянул к своему рту и откусил. Я с опаской стала повторять движения за ним. Мальчик с отцом одобрительно кивали мне головами. Так я впервые попробовала хлеб. Он оказался вкусным. Я съела без остатка весь причитавшийся мне ломоть и вернулась к своим орехам. Но эти двое не оставили меня. Ко мне подошел мальчик и начал снова что-то говорить и показывать рукой куда-то вдаль. Как-то, видимо, опять же, по глазам, я поняла, что он зовет меня с собой. Покидать лес мне совсем не хотелось, и я осталась к его призыву безучастной. Я не знала, что сказать «нет» можно, просто помотав головой. Вместо этого я отвернулась. Тогда он обошел меня, снял с себя верхнюю кожаную одежду и одел ее на меня. Я помню, как несказанно счастлива я была, я кричала и прыгала от радости. Мой крик, видимо, привлек Аркту, мою медведицу. Имя я дала ей уже много лет спустя. В это лето у нее не было медвежат, и я была единственной ее подопечной. Она подумала, наверняка, что мне угрожает опасность, но криком и взглядом я убедила ее, что никакой опасности нет. Я дала ей орехов, и она стала тут же на месте их грызть. Тем временем, Мелеагр подарил мне еще и нож и показал, как им пользоваться. Это была моя первая встреча с людьми. Тогда я решила, что люди — мои друзья. Я ведь еще не знала, на что они, люди, способны.
Аталанта исподлобья посмотрела на Мелеагра. Причины сложных взаимотношений между ними, проявления которых аргонавты время от времени наблюдали в походе, начинали все явственнее проступать.
– После этого мы регулярно встречались с Мелеагром, — продолжала Аталанта. — Фест, будучи охотником, учил своему ремеслу сына, и часто бывал с ним в лесу. Они вдвоем научили меня всему: и обращаться с оружием, и не бояться огня, и готовить на огне пищу. От них я получила свои первые высокие охотничьи сандалии. Я узнала, что такое соль. С солью еда была заметно вкуснее. Благодаря им я научилась словами с горем пополам выражать то, что чувствую. Вобщем, мало-помалу я становилась из полузверька чем-то вроде человека. Я не буду говорить обо всем ужасе дикой жизни, который я пережила — да уберегут вас от него боги. Но была в ней, в этой жизни и своя отрада, которая незнакома сытым и ухоженным горожанам. Я полюбила резвиться вместе с ланями. Я могла делать это без устали дни напролет. Мне казалось, что и лани признали меня за свою. Они, бывало, отыскивали меня в чаще и выводили на опушку или на луг. Я, в свою очередь, как могла, с помощью полученного от людей оружия защищала их от волков и львов. Но... время шло... Мелеагр возмужал и стал появляться в лесу без отца. Я видела его не раз на охоте с друзьями, но ко мне он всегда приходил в одиночку. Я тоже росла, и из девочки становилась девушкой. При этом я прекрасно понимала, что со мной происходит. Это городским девушкам нужно стыдливо объяснять, откуда берутся дети, а я с малых лет не раз в живую наблюдала это у Аркты и у других зверей. Я чувствовала, что мной движет похожая сила. Прекрасно помню тот момент, когда у меня впервые пошла кровь, как у всех женщин. При мне ведь не было старших подруг, мне никто ничего не рассказывал. Поэтому, совершенно неожиданно я вдруг однажды почувствовала, что у меня что-то заструилось по ноге. Увидев у меня кровь, находившаяся неподалеку Аркта подошла ко мне, лизнула окровавленное с внутренней стороны бедро и понимающе застонала. Я вняла ее уверению и решила, что со мной все в порядке. Она ведь была мне вместо матери. Каждое появление Мелеагра, меж тем, все больше и больше волновало меня. Каждой встречи я ждала с замиранием сердца. Мне страшно хотелось его прикосновения и ласки. Я поняла в какой-то момент, что рано или поздно уйду вместе с ним, и тогда я загорелась желанием увидеть то место, где он живет. Я незаметно прокралась вслед за группой калидонских охотников. Так я впервые вышла на самые отдаленные южные отроги Аракинфа, горы, в лесах которой я выросла. Мелеагр много мне рассказывал о своей родине, но иначе, как другим лесом, где просто почему-то живет много людей, я ее себе на представляла. Он не раз, конечно, повторял слово «город», но что это на самом деле такое, я воочию увидела только в тот день, когда решилась тайно последовать за ним. Пока еще скрываясь в лесу, я смотрела на Элантскую равнину. Я не представляла себе вообще, что такая огромная территория может быть совершенно ровной и лишенной деревьев. «Здесь никто не подстережет тебя за кустом, здесь совершенно нечего бояться!» — с восторгом думала я. Высокие стены, предназначение которых я пока не понимала, поля, на которых едва показались зеленые всходы, дороги, расходящиеся от города в разные стороны — все это казалось мне новым миром, и Мелеагр, близость с которым сулила мне возможность познать этот мир, становился мне с каждым днем все желаннее. Мне даже стало стыдно перед своими лесными зверями, что я уже не с той радостью играла и общалась с ними. Они, к счастью, меня понимали и не осуждали. В следующий раз, когда Мелеагр снова появился в лесу, я во время разговора взяла, да и прижалась к нему всем телом. О поцелуях я ничего тогда не знала. Просто, друзья, чтобы вы понимали: Мелеагр вовсе не был тогда таким же молчаливым, как сейчас. Даже, напротив, я бы сказала, он был вполне разговорчив, иначе наверное он не сумел бы разговорить меня. Молчаливым он стал после того, что случилось потом, да, Мелеагр?
Калидонец буркнул что-то, похожее на «угу».
– Может ты сам расскажешь? — спросила его Аталанта. — А то я ведь, как начну...
Раздосадованный Мелеагр, чтобы не дожидаться начала, встал, да ушел от костра подальше. Он верил до последнего момента, что калидонянка не решится выставить его в неприглядном свете. Его пытались вернуть призывами, но он забрался на Арго и до утра оттуда так и не вышел.

– Что ж, друзья, — продолжала охотница, проводив его взглядом, — он в очередной раз виноват сам, как и тогда, когда, получив меня в объятия, он поспешил заявить о желании сделать меня своей супругой. Я, конечно, была несказанно счастлива в этот день, но судьба послала Мелеагру испытание, которое он то ли не смог, то ли не захотел пройти. Появившись в лесу в следующий раз, он сделал все, чтобы остаться для меня не замеченным. Он надеялся таким образом скрыть свое злодеяние, но недооценил моего взаимопонимания со зверями. Я ушла довольно далеко от Аркты в поисках еды, как вдруг услышала ее рев. Она звала на помощь. Я ринулась назад, и Аркта привела меня к свежим кровавым пятнам на буром подлеске. У нее в ту весну были двое медвежат, и я вдруг поняла, что их больше нет. Она протяжно стонала и мордой показывала мне в ту сторону, откуда приходил Мелеагр. Я прижалась лицом к ее мохнатой голове, но Аркта не успокаивалась и отталкивала меня. В ее глазах я видела тревогу и даже где-то, может быть, осознание собственной, хоть и невольной вины. Сомнений не было никаких — медвежат по царскому заказу убил хорошо знакомый вам всем калидонец. Я, конечно же, страшно разозлилась. Такой подлости я никак не могла от него ожидать. Как он мог такое сделать? Ведь он знал Аркту и ее детенышей, знал, что она для меня значит... Не долго думая, я вооружилась всем, что у меня было и бегом помчалась в город. То ли потому что я вообще выглядела не как остальные калидонцы, то ли потому, что ярость была написана у меня на лице, люди и на дорогах, и в городе шарахались от меня. Я вбежала в ворота. Найти Мелеагра в городе было почти невозможно, — это я хорошо понимала, — но с его слов мне было известно о царском дворце. Его я нашла без особого труда. Так же легко я прошла сквозь дворцовую стражу, кого просто отпугнув собственным видом и решимостью, кого убрав с пути силой, и предстала перед Ойнеем. Царь был до смерти перепуган. А я была, видимо, настолько не в себе, что совершенно не помню, чего ему наговорила. Помню только, как под конец своей речи сняла с пояса топор и со всей силы метнула его перед собой. Лезвие глубоко вошло в деревянный пол, а по доске пошла длинная трещина. Но моя цель была достигнута: калидонский правитель услышал меня и поступил справедливо. Об этом, правда, мне стало известно только на следующий день. Обратно на Аракинф я брела сама не своя. В лесу я больше жить не могла. Я ощутила себя человеком, и чувствовала, что должна была быть среди людей. Но в глазах горожан я явно представала диковатой. Одну, без Мелеагра, меня не приняли бы такой, какой я была на тот момент. Прийдя в лес, я легла на траву и зарыдала так, что меня было слышно наверное до самой Трихониды. Плачем я привлекла к себе внимание обитателей Аракинфа. Ко мне пришли мои лани. Среди них была одна, которая отличалась какой-то особой статностью и умом в глазах. Я с давних пор ее примечала — окрасом она была светлее своих подруг, словно и не пыталась скрыться от хищников. Позже, когда я стала серьезно учить человеческий язык, я назвала ее Лафой. Сначала лани только теребили мордами волосы на моей голове и попыхивали мне в затылок, но вдруг я услышала человеческую речь: «Не печалься, — сказала мне Лафа, — тебе нужно пересилить себя и идти к людям. Жить нужно среди тех, кто порой доставляет тебе боль.» «Но мне больно из-за убитых медвежат,» — противилась я и одновременно ей удивлялась. «Нет, подруга, больно сделал тебе Мелеагр. Он пренебрег тем, что тебе дорого, в то время, как ты возлагала на него надежду. Да и ведь искать правды ты пошла к людям, а не к нам. Но это и понятно: ведь ты — человек. Я только хочу, чтобы ты знала: мы, лесные жители, обещаем не оставлять тебя даже, когда ты покинешь нас.» «Но что же вы сможете для меня сделать, коль скоро я буду жить с людьми?» — спросила я в недоумении Лафу. «А вот смотри,» — сказала она. Я перевернулась и села на траву. Ко мне подошел маленький, наверное еще молочный олененок, обошел вокруг меня несколько раз, лег на землю, и вдруг я заметила, что он перестал дышать. Я была поражена и возмущенно взглянула Лафе в глаза. «Все хорошо, подруга, — успокаивала она меня. — Ты жила с нами много лет. Но ты — человек, ты должна была жить иначе. Мы не могли дать тебе жить твоей жизнью, и, несмотря на это, ты любила нас. Теперь наша очередь отдавать тебе долг. Тебе больше не надо охотиться за нами. Мы, не только лани, а все лесные звери, мы сами будем отдаваться тебе. Мы тебе верим — ты не возьмешь лишнего. Ты будешь уважаема среди людей как лучшая бегунья и самая удачливая охотница.» Слезы моего горя уже успели уняться, но вместо них хлынули теперь слезы радости. Я обняла Лафу. Ее подруги обступили меня и ласково терлись об меня мордами. Единственное, о чем я попросила царицу леса, покидая ее, так это о том, чтобы никогда, несмотря ни на какие мои мольбы, она не отдавала мне медведей. На этом я рассталась с ланями и побрела к своему шалашу — у меня тогда уже было в лесу подобие дома. Я разожгла огонь, чтобы изжарить олененка, но подарок Лафы так и остался не съеденным: пока огонь разгорался, пришла Аркта, и увела меня к зимней берлоге. Мы легли там с ней вместе и пролежали до утра. Прежде чем уснуть, я прокручивала в голове события своей едва начинавшейся жизни и понимала, что простого пути к людям для меня нет... Но тут мне на выручку пришла мудрость калидонского правителя Ойнея. Вообще, из всех людей я больше всех благодарна именно Ойнею. Ведь он имел все основания приказать схватить меня и сделать со мной все, что угодно. Но он поступил по-другому. Вместо того, чтобы послать вслед за мной погоню, он вызвал к себе Мелеагра и первым делом выяснил, так ли все было, как об этом в гневе рассказала я. Убедившись в моей правоте, Ойней приказал Мелеагру отправиться лес, чтобы уговором привести меня в Калидон, и вдобавок запретил ему без меня возвращаться. Так я снова встретилась с сыном Феста, и, как ни кипело все у меня внутри против него, я поддалась не столько его словам, сколько интересу, который проявил ко мне Ойней. Тот, побеседовав со мной теперь в спокойной обстановке, снова призвал к себе Мелеагра и повелел ему отыскать для меня лучшего учителя, который бы основательно обучил меня человеческому языку. Кроме того Мелеагр должен был ежедневно справляться о моих нуждах и докладывать царю. Это последнее установление я попросила Ойнея отменить где-то через полгода, потому что к тому времени со всем освоилась. Мелеагр, как это ни странно, может, для вас прозвучит, — это второй человек, которому я несказанно благодарна прежде всего за то, что он помог мне, маленькой беспомощной девочке, выжить в лесу, за терпение, с которым он, ничего не требуя взамен, учил меня, а потом еще четыре года платил жалованье бывшему пилосскому писцу, который согласился за меня взяться. Не поленись он тогда найти в лесу других медвежат, я бы в самом деле стала его супругой. А так... он долго надеялся на прощение с моей стороны, на то, что в городе мой нрав смягчится, но я не сумела смириться с совершенным им преступлением. Да он и сам стал тогда неразговорчивым и угрюмым. Ума не приложу, как он в результате женился на другой, что за девушка захотела с ним быть? Ну а я... стала добывать дичь, пользуясь благосклонностью Лафы. Я частенько навещала ее, царицу Аракинфа, и, конечно же, Аркту. Лафа как-то рассказала мне, что, увидев меня еще совсем маленькой и беспомощной, очень меня полюбила. Потому-то я и была так близка с ланями, потому они и научили меня быстро бегать... Иногда мы ходили в лес вместе с Мелеагром... Если теперь снова вспомнить о нем, наверное я все-таки и до сих пор люблю его в надежде, что когда-нибудь он станет прежним, — оттого и не бросаю его совсем. Это ведь он дал мне имя, Аталанта... Только представьте себе, друзья, чем могла бы быть наша любовь? Он мог бы быть для меня, Геракл, как Европа для своего Астерия, понимаешь? Понимаете вы? А я... я познакомила бы его со своими лесными друзьями. Он бегал бы вместе со мной, как олень, и Аракинф так же, как и со мной, делился бы с ним своими дарами. И вы же видите, что мы не можем друг без друга! Но... хотя в Калидоне мы иногда ходили с ним на охоту, завет Лафы остался от него в тайне. Вы знаете теперь больше, чем он. Он сам виноват, что опять покинул меня, а я виновата, что рассказала вам больше, чем нужно. Простите меня.

Аталанта вдруг как-то осунулась. Последние слова она произносила сдавленным слезами голосом. Она встала и, постоянно вытирая лицо руками, побрела к кораблю. Копье, с которым охотница была неразлучна, осталось в лагере. Осудить ее за злопамятство никто из аргонавтов не решился, но и однозначно согласиться с тем, как она сознательно подавляла в себе живое чувство, было в той же степени трудно.

Аталанта не успела еще взобраться на Арго, когда Линкей обнаружил пропажу брата.
– Друзья, а где же Ид? — растерянно спросил он, будто понял, что произошло как раз то, о чем говорила Афина. Издалека услышав вопрос, Аталанта тот час же поспешила вернуться в лагерь, схватила копье и вместе с младшим сыном Афарея, державшим в руке факел, первой поднялась на дюну. За ней подтянулись и остальные аргонавты. Линкей осматривался в темноте.
– Видишь вон там ветку? — спросил он у охотницы. — Растет так странно, не вверх, а как будто в сторону?
– Вижу, — ответила Аталанта. Эта ветка и впрямь как-то необычно торчала из кустов.
– Ну-ка, метни под нее.
– Под нее? Не низко? Ты уверен?
– Уверен.
Охотница метнула копье. Ветка прогнулась под тяжестью повисшего на ней тела. Кусты во многих местах зашевелились. По ним послышались быстро удаляющиеся шорохи.
– Эй, все сюда! — позвал Линкей аргонавтов. Они обступили освещенный факелами труп вооруженной мечом женщины. Аталанта пронзила ей копьем живот, и у той какие-то мгновения еще шла горлом кровь. Ее короткие волосы были взъерошены. Хламида из грубой шерсти оставляла открытой правое плечо и правую половину ее груди, которой... не было. Линкей даже специально оттопырил косой срез хламиды и показал всем: левая грудь убитой на вид была вполне нормальной. «Что они с собой делают?» — содрогнулось все внутри у Геракла. Он вспомнил, что говорила ему о воинственном женском племени жрица Диотима. Эти женщины совсем не напоминали вооружившихся, но тем не менее искушенных в ласках синтийских критянок.
– Теперь я вижу, друзья, — сказал он, — что Афина была права. У Ида в этом походе и впрямь непростое задание.

За три дня, прошедших после исчезновения Ида, Арго ушел еще дальше на восток. Ни людей, ни каких-либо следов их присутствия на берегу аргонавты не замечали. Предположить, что еще в трех днях пути лежит большая и многолюдная страна Колхида, было практически невозможно. Поскольку уже вторую неделю Геракл с товарищами двигались с остановками только на ночлег, было решено поставить палатки и задержаться на этом месте подольше. Своими рассказами по вечерам друзей занимали то Полидевк, поведавший о своих подвигах кулачного бойца, то Анкей, то Навплий. Рассказа Навплия все ждали с нетерпением. Он очень много знал о далеких восточных странах.

В последнюю ночь желающих что-либо рассказать не было. По непонятной причине всех охватило какое-то странное уныние. Аргонавты пробовали улечься спать, но лишь только кто-то из них впадал в забытье, как начинал слышать ужасный нечеловеческий стон. Этот стон был знаком Гераклу, потому что напоминал о страданиях прикованного к скале где-то за жутким, кровавым аидовым морем Прометея. Он был рядом и почему-то хотел напомнить о себе. В результате у еще непотухшего костра собрались почти все аргонавты, охваченные помимо уныния теперь еще и тревогой. Только немногие оставались в палатках.

Среди этих немногих был и Орфей. Он был единственным, кто не пытался заглушить в себе стон титана. В его голосе он тоже улавливал знакомые нотки. Страх и благоговение охватывали его. Он никак не мог поверить, что снова встретился с ним. Картина былой жизни встала перед ним с живостью едва минувшего дня. Окончательно преисполнившись уверенности, кифаред, наконец, тоже вышел к костру.

– Я вспомнил! — настороженно объявил он друзьям, едва обувшись.
– Кого? — нервно спросил не находивший себе места Геракл.
– Его! Того, который стонет... И ты его тоже знаешь.
– Я знаю его, это правда. Мне показывала его Афина. А вот откуда тебе его знать?
– Мне? Меряться с тобой, Геракл, в близости к бессмертным я не буду, но то, что мне доподлинно известно, с радостью расскажу. Я давно подозревал, что жил уже однажды, до того, как родился в бистонском царском доме, и вот этой ночью, услышав страшный стон Прометея, я вспомнил из прошлой жизни, быть может, не все, но главное — точно. Это как если бы лежавшие до сих пор россыпью черепки вдруг соединились бы в единый сосуд. Я не могу ни с какой долей достоверности установить, когда или даже где это было. Народ, к которому я принадлежал, жил на вершинах высоченных гор, над облаками. Я помню вид из собственного дома. По нашим меркам он не представлял из себя ничего особенного — подобное, с небольшими отличиями, видели из своих окон все. Вдалеке красовались высокие, плавно закругленные белые пики. Земля была подернута дымкой, через которую проглядывали леса и реки. Часто внизу шли дожди, и тогда земля была скрыта от нас тучами, сквозь которые мы видели грозовые всполохи. Поэтому, Геракл, я согласен с тобой в том, что мечет молнии вовсе не Зевс, и что, вероятнее всего, это вообще не дело богов. А вот что с полным правом можно отнести к божественным явлениям, так это вспышки, которые мы видели над облаками. Появлялись они тоже во время грозы, далеко не при каждой молнии, но все же, долго наблюдая, их можно было заметить. Их можно было видеть то высоко над облаком, то прямо над ним. Некоторые из них были синего цвета, некоторые красного. У нас говорили, что так общаются небо с землей. Так ли это или нет, я не знаю, и происходит ли такое в наших с вами небесах, тоже не имею понятия... У нас же небо оставалось почти все время чистым. Только на несколько дней зимой облака окутывали вершину, и тогда выпадал снег глубиною вдвое больше человеческого роста. Это может на первый взгляд показаться страшным бедствием, но мы были к нему всегда готовы. Ведь с нашей высоты надвигающиеся тучи были видны за два дня. Именно для того, чтобы противостоять снегопадам, мы не строили домов с плоскими крышами, а жили в заостренных кверху высоких и толстостенных каменных башнях. Двери наших жилищ мы помещали на такой высоте, чтобы после снегопада можно было беспрепятственно выйти. Для передвижения по снегу каждый имел две тонкие и гладко отполированные доски, которые мы прикрепляли к ногам и на которых можно скользить без боязни провалиться. В руках мы держали длинные шесты, которыми отталкивались от снега. Это позволяло в ровных местах двигаться очень и очень быстро, намного быстрее, чем пешком. Некоторые из нас любили снег даже больше теплого лета, но, к сожалению для них, на нашей высоте он не лежал дольше нескольких недель. А вот на вершине под действием солнечного света и ночного холода снег сплавлялся в единое целое с вековым ледником, который, в свою очередь, питал нас талой водой. Никаких хранилищ, цистерн для воды у нас не было. Эту воду мы пили, ею же орошали круглый год поля и луга, поили наших животных. С нами жили похожие на волов звери. На них мы пахали, мы питались их мясом и пили их молоко, шкуры пускали на ремни и одежду. Словом, все, как у всех известных нам народов. Животные поменьше были чем-то вроде овец. Без их шерсти мы не смогли бы перенести даже немногие зимние снегопады, не смогли бы ежедневно подниматься на вершину, чтобы служить нашему солнечному богу. Мне рассказывали, что зверей привели когда-то наши предки снизу, с земли. С землей у нас были вообще особые отношения. Дорог на ней мы не строили, поэтому путешествовать по ней на большие расстояния было намного сложнее, чем ходить по морю. Иногда все же это приходилось делать, чтобы попасть на соседнюю гору к таким же, как мы... людям, скажу я, хотя людьми, какими они вам всем известны, мы, конечно же, не были, несмотря на то, что каждый имел по две руки, две ноги, туловище с мощным торсом и покрытую волосами голову на плечах. Черты лица, насколько я их помню, были вполне человеческие. Ты, Геракл, называл Прометея титаном. Такого слова я вспомнить не могу, но вслед тебе буду именовать наш народ титанами. Так вот, самое главное отличие нас, титанов, — Орфей показал пальцем на себя, а потом обвел рукой слушавших его аргонавтов, — от нас, людей, состоит в том, что среди первых не было ни мужчин, ни женщин, не было ничего похожего на известную людям любовь. Она не имела смысла, потому что род воспроизводился у нас совсем иным образом. Своей смертью умирали мы всегда по осени. У трупа срезали локон волос, клали в маленький прозрачный коробок и вместе с вещами умершего помещали в Мнемосине, особой башне, башне памяти. Сами тела мы относили вниз и клали где прийдется, на открытом месте. Земля без нашего участия поглощала их. Весной неподалеку от подобных, если так можно выразиться, захоронений появлялись покрытые цветами кочки. Чаще всего такая кочка была одна, иногда — две, совсем редко — три. Из них, из этих кочек, появлялись на свет наши дети. Проделав себе путь наружу, они с радостным криком бежали наверх в наши распростертые объятия, будто уже знали нас. Для поселения это был настоящий праздник. Вот поэтому-то землю мы почитали наравне с солнцем важнейшим божеством. Говорили, что душа доброго титана после смерти возвращалась к нам сама и иногда приводила с собой еще одну-две новые души. Душу же титана негодного и злого земля не могла удержать, и та проваливалась в некоторое подобие Аида. Да-да, были и такие трупы, которые не давали по весне кочек. Впрочем, случались и неожиданности: те, кого при жизни считали преступниками, умерев осенью, приносили потомство весной. Это все я, друзья, к тому, что к любому людскому суду относиться нужно с известной осторожностью... Теперь, собственно, о Прометее. Он был у нас жрецом солнца, и каждый день, вооружившись ледорубом и одев тяжелые деревянные сандалии с медными шипами, совершал восхождение на самую вершину, где возносил солнцу молитву за весь наш народ. Это не было его нововведением — то же самое делал и его предшественник, и предшественник его предшественника, и многие-многие поколения жрецов. В Мнемосине можно было видеть многие сотни медных ледорубов с позеленевшими от времени топорищами. Путь к вершине был проложен давно. На всем его протяжении в лед были вбиты длинные шесты, которые вновь выпавший снег никогда не накрывал. К шестам были привязаны канаты, облегчавшие подъем особенно на крутых участках. К вечеру Прометей возвращался в поселение и говорил с народом. Его уважали за взвешенность советов, за его нестремление к власти, неподдельное бескорыстие, и потому приглашали на любые собрания. С Прометеем вместе на вершину поднимался и узкий круг посвященных, от силы десять других титанов. Повзрослев, к числу этих немногих примкнул и я. Оттого-то мне наверное каждый раз доставляет неимоверную радость восхождение на Саонскую гору, особенно весной, пока на ей еще лежит снег... Я дал вам, друзья, представление о жизни племени титанов. Но с какого-то времени — мне было, наверное, немного за двадцать, когда об этом пошли первые разговоры, — основания нашей жизни пошатнулись. Первым тревогу забил Прометей. Он заметил, что ледник стал гораздо сильнее убывать зимой. Причем убывал он не равномерно, а местами — неожиданно в нем появлялись глубокие проталины до самой скалы. В них стояла вода, но пока, правда, эти проталины затягивались в течение нескольких ночей. Стало ясно, что гора греется изнутри. Я помню день, когда к нам пришли титаны с другой вершины и рассказывали то же самое. Первая волна тревоги прокатилась тогда по нашему поселению. Стали поговаривать о том, что нужно строить большие цистерны, чтобы сберегать воду. Но эти разговоры так и остались разговорами. Прикинув темпы убыли ледника, пришли к выводу, что до полного его исчезновения должно пройти не меньше полусотни лет, на чем и успокоились. За это время, думали мы, ситуация может и измениться. Я часто видел во сне, будто смотрю с корабля на Саонскую гору, и она охвачена огнем. Теперь я понимаю, что так сквозь повседневные заботы пробивалось воспоминание о жизни среди титанов... Вернемся же к тем событиям. То, что наблюдал Прометей, на деле оказалось лишь первым сигналом грядущего бедствия. Следующий сигнал поступил к нам наверное еще лет через двадцать. Я к тому времени давно был одним из посвященных Прометея. Сам Прометей был уже стар, но все еще в достаточной силе для того, чтобы ежедневно подниматься на вершину. И вот однажды, во время одного из восхождений, сучилось страшное: лед под одним из посвященных вдруг неожиданно проломился, привязанный к канату, он повис над пропастью, из которой столбом поднялся зловонный пар. Несчастный погиб в страшных муках. Мы ничем не могли ему помочь. О продолжении пути не могло быть и речи. Прометей принял решение спуститься к границе ледника и там совершить положенную ежедневную солнечную молитву. Проторенный веками путь на вершину был с этого времени заброшен и уже никогда не возобновлен. Через несколько дней после этого происшествия ручьи, по которым к нам текла вода с ледника, стали переполняться. Одновременно, как заметили земледельцы, почва вдруг стала сохнуть настолько быстро, что они не успевали ее орошать. Чтобы спасти урожай, наспех принялись за рытье каналов. Воды еще было в достатке, но все уже понимали, что она может начать иссякать. Тогда вернулись к идее постройки цистерн. Однако, выбивать их в скалах было нелегко. К тому же, чем глубже были хранилища, тем теплее была в них вода. Холодная вода ценилась буквально на вес золота. После того, как следующей зимой ни на вершине, ни, тем более, в нашем поселении не выпало ни одной снежинки, Прометей собрал у нас на горе общий сход представителей титанов со всех известных нам вершин. Несмотря на тяжелейшие условия, мы приняли несколько сотен гостей. Первым выступил Прометей и сказал, что по его ощущению племени титанов пришло время уйти в небеса. Он предлагал продолжать жить по-прежнему, лишь умеривая свои потребности. Это служило, по его словам, залогом того, что солнечный бог заберет каждого из нас к себе на небо. Все на первый взгляд соглашались с Прометеем, но тут... слово взял совершенно незнакомый мне титан с какой-то далекой горы, жрец земли. Он говорил живо и убедительно вот в каком духе: до сих пор, мол, для души были открыты два пути, один — в небо, а другой в Аид, но нам, говорил он, предстоит освоить третий путь, путь земли. Что же он предлагал делать? Да, говорил он, в горах нам не хватает воды — горы восстали против нас и заслонили нам путь в небо, но, с другой стороны, упасть в Аид нам не даст земля. На нее, на землю, нам нужно теперь больше всего уповать — она напитает нас живительной влагой рек и озер, она даст нам просторы полей и лугов, ее леса защитят нас от пагубного сухого ветра. Нужно только всем вместе сойти вниз и начать обустраиваться там, под облаками. Эта речь во многих поколебала уверенность. Еще бы! Когда титаны, которым угрожал недостаток воды, представили себе, что внизу есть водоемы, из которых можно не только вдоволь брать воду для питья, но куда можно полностью окунуть свое тело, они невольно задумались о том, стоит ли в самом деле покорно дожидаться смерти на горе с готовым вот-вот вскипеть ледником. Речные и сухие пути, способные связать воедино разбросанные по разным горам поселения, так же многим будоражили воображение. Долгое и напряженное обсуждение заключил мудрый Прометей. Он сказал примерно следующее: «Нам, друзья, представлено два пути, два образа действий. С одной стороны, моему сердцу ближе мой. С другой, — я должен быть с вами честен, — я ничего не могу возразить служителю земли Эпиметею. Давайте же попросим богов, каждый того, которого считает себе ближе, указать нам путь верный.» Сход закончился всеобщей молитвой. Люди разошлись в уверенности, что выход непременно будет найден... Что же вы думаете, друзья? Небо услышало нас. Весной, когда мы спускались к земле, чтобы встретить новорожденных титанов, кто-то случайно наткнулся на покрытую цветами кочку в совершенно неожиданном месте — осенью мы не оставили вблизи нее мертвого тела. Из нее родился младенец, с виду совершенно обычный, но поскольку родился он не так, как все, внимание к нему было приковано повышенное. Оно оказалось оправдано. У титанов, так же, как и у людей, новорожденные дети ели и пили мало, и только с возрастом начинали постепенно потреблять все больше пищи и воды. У этого же младенца желудок как будто не рос, а, напротив, все время уменьшался. Годам к семи он перестал есть и пить вообще. Несмотря на это, он развивался наравне со сверстниками, был весел и до того силен, что уже в раннем возрасте начал подниматься с нами к леднику, который все эти годы продолжал быстро отступать. Местами и временами скалы по дороге к леднику начинали дымиться. По всему было видно, что наш конец приближался. Уже очень старый Прометей молился о том, чтобы увидеть, чем разрешатся дела его племени. Можете себе представить, как он возрадовался, когда узнал о чуде этого найденыша. Верно говорят о сходстве стариков и младенцев: эти двое очень подходили друг другу. Прометей рассказывал о найденыше на каждом углу с такой нежностью... Он радовался ему как уже немолодой отец радуется запоздалому сыну. Но не забывал Прометей и о делах: не медля, он снова собрал сход, и представил совсем юного титана всем собравшимся в доказательство собственной правоты. Но Эпиметей, жрец земли с далекой вершины, потребовал более весомых свидетельств. «То, что этот юнец не есть и не пьет, я допускаю, но что от этого нам?» — вопрошал он. Тут бы Прометею проявить немного напористости, но он, будучи верен себе, с небывалым спокойствием подавил в себе восторг и согласился найти более серьезные доказательства воли богов. Их появление не заставило себя ждать: всего через несколько месяцев после того, как этот найденыш стал ходить вместе с нами на гору, мы заметили, что сами едим и пьем все меньше, и, тем не менее, полны сил. Наш предводитель уже готовился объявить очевидную всем посвященным волю небес и призвать людей бросить повседневные дела, но нас опередили люди Эпиметея, показав при этом свое истинное лицо. Они, даже не скрываясь, схватили юного титана на улице среди бела дня и убили его несколькими ударами ножа. Тут же появился сам Эпиметей — он прибыл к нам заранее. Убийство найденыша было, как оказалось, частью его плана. «Видите, — говорил он, — этот юнец — такой же смертный, как и все мы, он — никакой не посланник богов. Не соблазняйтесь обещаниями Прометея!» «Но в том-то и состоял замысел небес, — возражал ему Прометей, — чтобы показать нам, что кажущееся невозможным на самом деле возможно для простого, смертного титиана!» Увы, народ, ввиду неотвратимо надвигающейся угрозы, большей частью выбрал путь земли. Эпиметей выбил из наших рук самый убедительный аргумент — живого юного титана, через которого нам вещали свою истину боги. Этот необычный найденыш был последним, чей локон вместе с маленьким детским ледорубом и детскими ледовыми сандалиями был помещен в Мнемосину. Эпиметей увел титанов из гор. Из многотысячного поселения нас осталось не больше сотни. Предполагаю, что подобное же произошло и на других вершинах... Сам я этого не видел, но те из нас, кто по осени решил навестить ушедших вниз соплеменников, рассказывали мне, как едва основанное ими равнинное поселение, поглотила земля. Поднимаясь в гору на обратном пути, они вдруг услышали внизу страшный гул. Поскольку они уже вошли в облако, им пришлось спуститься, чтобы посмотреть, что же там случилось. Там, где только что стояли жилища, мастерские, хлева, торчали в разные стороны верхушки деревянных башен. Нескольких чудом спасшихся титанов наши посланники увели с собой на гору... Однако, спустя несколько недель горное поселение испытало на себе всю разрушительную силу подземного огня. Земля под нашими ногами стала трястись ежедневно. Самые крепкие башни не выстояли. Многие из нас погибли под завалами. На выживших обрушились в момент растопленные остатки ледника, смешанные с грязью. Мы нашли много обваренных тел. Тут и там прорывались ис-под земли зловонные газы. Солнце было уже скрыто от нас облаком пепла. Становилось жарко. Нас было четверо, прятавшихся под уцелевшими ступенями Мнемосины. Ее лестница была самой мощной. Может кто-то и сумел найти еще какое-нибудь убежище, но выйти искать их мы уже не рискнули, да и вряд ли это имело какой-то смысл. Трое из нас лежали и молились нашему солнцу, и только Прометей молчал и вообще не хотел разговаривать. Впечатление было такое, что он осознал свою ошибку... Наконец, последнее, что я помню.. Спине вдруг стало невыносимо горячо. Мы вскочили на ноги. Скала под нами уже не казалась твердой. Мы стояли на ней как на маленьком плоту. Нас покачивало. Вдруг раздался оглушительный треск. Я понял, что мы взлетели вместе с лестницей Мнемосины, а потом наверное обо что-то ударился. Таков, друзья, был конец племени титанов.

– Так в чем же, по-твоему, виноват Прометей? — спросил Геракл, вместе со всеми завороженно внимавший Орфею.
– Как я понимаю, — ответил кифаред, — в том, что не смог спасти свой народ при том, что имел в руках все божественные знаки. Ему не хватило твердости противопоставить свой солнечный путь срединному пути Эпиметея. От того-то он и оказался там, где ты его видел.
– Что же стало с самим Эпиметеем и его людьми?
– Их вина, вероятно, не окупится никакой мукой Аида. Думаю, их не удержала твердь даже этого неприютного мира. Я боюсь представить себе, что с ними могло произойти.
– Спасибо тебе, Орфей. Ты ясно показал нам всем, что власть над людскими душами — это не столько благо, сколько большая ответственность.

Ну и, пользуясь случаем, всех с наступающим Новым Годом!

Спасибо!
Рассказ прочтём...

С Новым Годом!