Зарницы грозысказка

Глава двадцать восьмая

За прожитое в городе время Оскар уже позабыл слова старика в красном, а сейчас они и вовсе казались глупой шуткой. Все его существо было охвачено необычайной силы радостью. Ему виделось, что это огромное, многомиллионное сборище — живой заслон на пути огненной войны, и не было никаких сомнений: они смогут это сделать. Только они.

Все вокруг облеклось волшебной дымкой. Солнце было тепло-золотым, небо — свеже-сапфировым. В дуновениях ветра Оскар слышал голоса каких-то воздушных существ, вокруг голых веток деревьев уже видел зеленое сияние, словно весна начала творить себя некими чарами. Ему передали край полотнища, на котором что-то было написано. Оскар взял его не глядя. Люди выходили из домов и присоединялись к толпе, подхватывая песни. Человеческий поток, не останавливаясь, перехлестнул через ограждения, выставленные стрелками вокруг Башни.

— Эй! Вы куда? Стойте! Сюда нельзя!

Они втиснулись прямо в ряды стрелков, расталкивая их.

На берегу небесного окияна Светлый Генерал вдруг нахмурился и взглянул на свою руку — ту самую, что погрузил в сверкающие воды. Она как будто стала тяжелее и тусклее. Смерч над Заморьем вздрогнул. В нем зазмеились пурпурные нити.

— Что-то не так... — пробормотал народоводитель. — Я что-то не учел...

На одном из балконов Башни, с которых любил произносить речи Микки Маус, соткалась фигура в красном. Чародей сбросил мешок с плеча, взял его обеими руками и поднял над головой. Глаза старика полностью обезумели.

— Я тебя презираю! — закричал он в небо. — Ты так и не решился на что-то большее! Но я это сделаю за тебя!

— О Боже, — начал кто-то, — у него...

Мешок окутался белым пламенем. Оскар видел, как вспыхнули руки старика, его плащ, волосы, балкон. Гудвин Зет развернулся, пытаясь убежать, но его тело слишком медленно двигалось, и в толпе было все равно некуда. Воздух за его спиной вздрогнул от оглушительного удара. Сперва в Оскара полетели обломки Башни, сминая затылок, плечи, спину, а затем огонь поглотил его с ног до головы, сорвал плоть с костей и развеял ее, не оставив даже праха. Вал ударил во все стороны, сжирая стрелков и участников сборища, выбивая стекла, сметая черепицу с крыш. Башня просела и начала падать, разваливаясь в воздухе. Крылатый корабль, который только что пытался взлететь с ее вершины, воспламенился и разорвался на куски в считанные мгновения.

— Нет! — вскричал Светлый Генерал. — Что ты наделал? Что я наделал?

Воронка смерча вспенилась. Искры, что взлетали с поверхности окияна, упали обратно и канули в нем. Вода замутилась, окончательно став сизой. Невероятная тяжесть пригнула Светлого Генерала к земле. Его сияние меркло.

— Да будет так, — еле слышно прошептал он, — но если бы я мог этим спасти хоть одного из них!

Он начал проваливаться под землю — или под ту мягкую переливчатую пену, что в небесных чертогах заменяет землю. Его стремительно тяжелеющий дух пролетел сквозь розово-золотистые облака, сквозь мраморные ступени, сквозь цветы и травы, и пал в небо земного мира, как блуждающая звезда. Те, кто видел его полет, загадали желание на мелькнувший в небосводе огонек. Светлый Генерал погас, не достигнув земли, и куда исчезла его душа, могли знать только его братья.

Заморский демон заревел от боли. Ему в сердце словно врезался волевой клинок, но не было руки, которая бы его направляла. Боль расцветала в демоне изнутри, и чтобы от нее избавиться, он мог только рассечь себе грудь. Разящий съежился, как проколотый бычий пузырь. Его щупальца обмякали. Он силился вновь собраться, но заминка была роковой.

Финист приказал всем чародеям сообща устроить на пути джинна исполинский вихрь. Там, где сшиблись воля великого чудища и усилия десятков людей, землю вспороли трещины, деревья были вырваны с корнем, дома рушились. Остановить джинна не смогли, но его удалось увести на юг, где тот и учинил небывалые разрушения, убивая без разбора заморцев и русичей. Джинн испарил реки и озера, испепелил луга и степи, стер в пыль целые города. За ним оставалась голая безжизненная твердь, на которой еще веками суждено было ничему не взрасти. Когда же в Аграбе от огня Змея Горыныча сплавилась в ком волшебная лампа, а под Аграбой демон истек кровью и поник опустевшей оболочкой среди развалин своего пекельного царства, джинн рухнул с небес в княжество Тугарина, где и взорвался. На месте его падения остался глубокий провал, земля которого спеклась в камень.

— Я жив, — прохрипел тяжко израненный Волх. Он лишился уже половины щупалец, и ему приходилось отнимать от бочек свои кормящие присоски. — В бой... Продолжайте... Я жив...

Его сердце заходилось, дыхание захлебывалось, но демон упрямо поднимал с базальтовых плит свое истерзанное тело. Волха не зря так послушно и старательно выкармливали. Он цеплялся за жизнь, он боролся, все еще слишком мощный, чтобы умереть просто так. Скимен был ему больше не помощник: Балор опутал льва по всем его щупальцам, и, пока тот безуспешно рвался из дуг, уже примерялся, куда нанести решающий удар. С запада на Волха наседали демоны королевств, которых Муспельхейм интересовал постольку поскольку. Слабел Муруган, теснимый.

У демона русичей мутнело в голове, и противная, пугающая вялость растекалась по мышцам. Он собрал все силы, капая кровью из пасти, и увидел очистившимся взором, как его главный противник замер, скрючиваясь во внезапной агонии.

Волх не раздумывал, что это может быть. Он ринулся в атаку, врезаясь в заморского демона всем своим весом и едва не опрокидывая его. Клыки Всеславича сошлись на шее Разящего. Лилово-черная коса взвилась из-под земли, чуть-чуть не разрезая живот Волха, но тот лишь сильнее сжал челюсти, дробя броню, и демон Заморья забился в его хватке, выворачиваясь. Еще один язык адского пламени прянул Волху навстречу, тот отдернулся, и Разящий, оставляя куски своей плоти у противника в зубах, шипя и воя, начал отползать. Его щупальца отступили, и воспрявшие духом демоны обрушили на них свою ярость. Стремление сжать в лапах одновременно весь мир обернулось для Заморья гибельно. Муруган обездвижил его атакующие присоски, чтобы вырвать их.

Новый приступ внутренней боли полыхнул во чреве Разящего. Этим воспользовался Чи-Ю, бросившись на него со спины. Лишившись еще нескольких щупалец, заморский демон стал пятиться к огненому окияну. Чи-Ю надвигался на него.

Волх поджал присоски и откатился на северо-восток, чтобы хоть какие-то из его увечий подзатянулись. Он снова жадно припал к корму. Видя успех повелителя, его питали на славу.

— Мертвая вода. — Финист поднял протянутую ему склянку, чтобы взглянуть на свет. — Что джинн не выпарил, то он отравил. Целые земли для нас теперь потеряны.

Тяжелая, горькая, но все же победа. Война еще не окончилась, однако со смертью Микки Мауса стало ясно, что Заморью нанесен удар, от которого ему уже не оправиться. Власть в Метрополисе переходила из рук в руки. Страна, населенная более чем пестро, разделилась на анклавы людей, нелюди, нечисти, мертвецов и говорящих животных, каждый из который называл себя настоящим Заморьем, а всех прочих — пришлыми. Генералы заморские, рассеянные по миру, начали спешно уводить свои войска домой, чтобы принять участие в дележке. Там уже появился какой-то колдун, объявивший себя новым Отцом и собиравший в свою армию отъявленных негодяев. Но долго ему царить было не суждено, потому что на Заморье напало царство Син. Синьцев было много, потрепали их не так сильно, и императором Мингом двигала жажда поквитаться.

— Он не поддержал своих слуг, — произнес Светлый Князь, имея в виду Вия. — Отбросил Заморье, словно высосанную кожуру.

— Так и есть, — ответил ему Светлый Шах. — В его тавлеях демоны крупнее пешек, но все же не главные фигуры. Напротив, замысел Генерала сыграл на руку преисподней. Заморье убрали с доски раньше и проще, чем было задумано.

— Не оскорбим память нашего брата. Его замысел был чист, но вмешалось безумие фанатика. Увы — я предупреждал, что нельзя нарушать равновесие. С каждым нашим шагом шагает вперед и ад. Это похоже на ту притчу, в которой, что бы ты ни пожелал, у соседа станет вдвое больше.

— Тогда надо пожелать лишиться глаза.

— Мы уже лишились его.

Конклав стоял на берегу светового окияна. Теперь эти воды были дымно-темными и бурными. Искорки все еще перебегали внутри него, как фонарики рыб-удильщиков, но сразу же гасли.

— К сожалению, я не смогу помочь вам в дальнейшем, — сказал Светлый Император. Он походил на человека, в руке которого ослепительный меч. — Я должен идти на бой с Чи-Ю. Если мой демон подомнет Заморье, то станет следующим избранником-завоевателем. Его темная суть слишком крепка, чтобы даже знание правды отвратило от искушения.

— Это твой выбор, брат.

Человек с мечом сел на лазурного коня о четырех крыльях — так показалось бы смертному, хотя на самом деле, конечно, никакого коня не было. Светлый Император вступил в бушующие клубы дыма, скрывавшие далеко под собой царство Син. Его свет медленно нисходил, пока не исчез из виду.

— Если мы окончательно не вскроем этот нарыв, войне не будет конца. — Голос Светлого Кшатрия был полон безнадежности.

— Но тогда мир навсегда изменится, — возразил Светлый Рыцарь. — А он к этому еще не готов.

— Что может быть действеннее, чем лишить противника его ударной силы? Я пожертвую своей работой, ведь, в конечном итоге, она была не зря. Риск велик, но шанс тоже велик. В том сила хаоса — он дает шанс.

— Ударная сила давно уже другая, — сказал Светлый Конунг. — Это именно тот самый хаос, которым наши враги быстро учатся управлять. Сделать очередной шаг прямо к ним в пасть? Я не согласен на это. .

— Но что тогда нам делать? — спросил Кшатрий.

— Выступать, — ответил Князь. — Игре должен прийти конец.

Финист был помазан на царство. Те, у кого оставались возражения, теперь молчали. К новому царю шли поклониться даже берендеи, которых Финист обложил огромной данью. Собрав уцелевшие рати, маршал двинул их на запад. Король Фридрих к тому времени бежал из Аламаннского королевства и укрылся где-то в Залесье. Авалонцы взяли столицу, но нигде не могли укрепиться из-за ополчения, бившего их нещадно: Скимену удалось высвободить несколько щупалец.

Баюн попросил Финиста дозваться хоть кого-нибудь из богатырок, но выяснилось, что все они погибли, когда джинн разорял юг Тридевятого. Яблочко Ягжаль оставалось у Раваны. Рысь велел Ингвару его забрать. На том месте, где пала княжна вольных девиц, поставили резной столбик. Под ним зарыли яблочко с блюдцем и прочие вещи Ягжаль, что она не взяла в Лукоморье — мониста, серьги, шитая блестящей нитью накидка, под которую она прибирала волосы в своем городе-стане. Украшения были зелеными от старости: их надевало не одно поколение ее рода. Белогрива не нашли. Равана рассказал, что в ту ночь волшебный жеребец вырвался из конюшни и сбежал.

— Не печалься, Баюн, — сказал Емеля. — Сделанного не воротишь. Ты живешь-то сейчас все в тереме царском, али как?

В Тридевятом начиналось лето. Болеть Емеля перестал. Застать его дома тоже становилось все труднее: он уходил из города в поля и бродил там. Навы чего только не злословили про это прогулки. А сам Емеля говорил — он припадает к духам травы, воды и ветра. И Баюна призывал их увидеть. Рысь честно пытался, но для такого надо быть Емелей.

— В тереме, — сказал Баюн. — Мне трудно место менять туда-сюда, привыкать, отвыкать. А жизнь успокоилась вроде как. Война далеко где-то.

— Я тебе, помнишь, про друга рассказывал своего? Он о тебе спрашивает. Хочешь, к нему в гости приходи сегодня. Там и Федот будет, и еще кое-кто.

— Так а что за друг-то у тебя?

— Калин Калинович его звать. Купеческого звания был раньше. Сейчас живет просто, не торгует, не промышляет. Ох и умный человек! Он мне все-все растолковал. И про демона твоего, и про Князя Всеслава, и про пекельные царства, и про небесные. Ты вот не обижайся, Баюн, но когда мне ты объяснял, у тебя не сходилось. А Калин Калинович рассказывает как по писаному. Он и тебе рассказать может.

— Говоришь, Калин этот тебя спас?

— Да, в доме своем укрыл, когда мартышки появились. Я от них отбиться не смог, бежать пустился, израненный. В калитку одну забежал, схоронился, взмолился у чернавки — не гоните, пока не пролетят. Калин Калинович тут из дома вышел, меня выслушал и сказал: никто тебя не гонит, хочешь — оставайся. Так меня у себя и оставил до самого возвращения Финиста.

— А к нему что же, обезьяны не врывались?

— А зачем? Калин Калинович человек маленький, мухи не обидит. Дом на отшибе у него. Змиева улица. Пойдешь?

— Можно и прийти...

Баюн понятия не имел, какие у Емели могут быть лучшие друзья. Ему думалось, что Калин этот — такой же любитель ходить босиком да зелень грызть, как заяц. Однако ж дом у бывшего купца оказался чистый, светлый. Стол накрыт по всем правилам. Баюна ждали, парного мяса приготовили и осетра свежего. Сам хозяин человек и вправду маленький — Емеле по плечо. Бороденка как у козла. Толстоватый, но не видный, не дородный, а как будто из сырого теста слепленный. Голос мягкий.

— Здрав будь, Баюн, — говорит. — Садись, не стесняйся.

А в числе гостей — и Емеля, и Федот, и Илейка, после войны на ноги увечный, и еще какой-то люд простой, и окольничий Ставр, которого Баюн в Думе видал, и Марья-искусница, цеховая, вдовая. Самый разный народ.

Как наелись немного, браги выпили, Калин Калинович поманил Баюна: иди, подсядь. Рысь подошел, вскочил на лавку. С хозяином рядом жена должна сидеть, а жены у него нет. И не похоже, чтобы была когда-то.

— Я о тебе много слышал, — сказал Калин Калинович. — Ты у Финиста вроде как талисман.

— Ничей я не талисман, — скривился Баюн.

— А еще — что в пекельные царства ты спускался и вышел живым оттуда.

— Было дело.

— И что видел демонов воочию.

У Баюна аж шерсть встала дыбом. Он начал озираться. Засмеялся Калин:

— Тут все знают, от меня да от Емели.

— Зачем? Зачем народ мутить?

— Не мутить, а просвещать. Нельзя такие вещи держать в тайне. Ты и не знаешь, поди, за что заступаешься.

— Но я их видел. А вы не видели.

— И я видел, — сказал Калин Калинович. — Смутно, неблизко. Но зло сразу почувствовал. Ты счастливец, раз им не попался.

Баюн хотел объяснить, как все на самом деле было, но решил почему-то, что лучше не надо.

— Какое зло? — спросил он. — То есть... ну да, недобрые они. Но нам-то какой вред? Что про них знаешь, что не знаешь, суть-то не меняется.

— Это ты, Баюн, ошибаешься. Знаешь, чем питаются демоны?

— Да жижей какой-то. У меня от нее чародейские сны были.

Калин Калинович скорбно покачал головой.

— Жижей... Это не просто жижа. Я уж и не знаю, как тебе сказать, раз ты пил ее.

— Почему?

— Свет вы свой демонам отдаете. Силу ваших душ. Они вас вампирят, иссушают, превращают в бездумных кукол. И когда вы умрете, то душам вашим в Ирий не воспарить. Они канут на дно бездны, к тому, кого вы именуете Вием.

Глава двадцать девятая

Эта глава понравится тем, кто был не в восторге от жругрофилия сказки

Рысь помертвел от ужаса.

— Но как же... И Светлый Князь... Он мне не говорил...

— Светлый Князь и братья его затем бьются с демонами, чтобы те не алкали, не жирели за ваш счет. Потому он и не хотел возвращения демона в Тридевятое.

— А бабушка Яга... Она умерла в этом году...

— Не могу я знать наперед. Но если демон в ней нужные ему чувства разжигал, если вел ее, то от Ирия уже отвратил. Даже если она сама того не знала. А те, кто ему добровольно служат... Страшным будет их посмертие.

— Яга не виновата! — Рысь хватил лапой по лавке. — Она не была темной!

— И никто не виноват. Поэтому мы должны всем и каждому рассказать про это чудовище. Такой я взял на себя долг.

Все разом встало на места. Он, Баюн, думал, что свершил благо — а сделал Тридевятое пастбищем гнусной твари. Еще и думал, почему Емеля противится! Просветлить Волха хотел!

— Это Финист все! Он виноват!

Рысь зажал себе рот лапой. Калин Калинович только улыбнулся:

— Не страшись. Никто здесь Финиста не любит. И дай нам срок — с этим прихвостнем Волха мы тоже разберемся.

— Мы?

— Сказать всем правду — это, Баюн, только начало. Я тебя приглашаю потому, что из Финистовой братии ты самый чистый, самый тьмою нетронутый. Душа твоя еще не пожрана. И пожрана не будет, если вовремя опомнишься. Мы себя именуем Вестники Рассвета. Будешь одним из нас?

Баюн посмотрел на Калина. Потом — на Емелю, на Федота. Те жевать прекратили, прислушивались.

— Что делать-то надо? — спросил рысь.

— Это, Баюн, тебе решать. Я свое дело сделал уже в отношении тебя. Не мне учить, как этим знанием распорядиться. Мы пока что ищем, как новых людей завлечь, чтобы Финист про то не узнал. А ты можешь и что получше придумать. Если желаешь, конечно.

— И что вы хотите? Бунт?

— Вот этого, — сказал Калин Калинович, — меньше всего. Я уже навидался братоубийств. Не людей нужно губить, а демона. Истощить его, заморить.

— Он же наш защитник. Или это тоже неправда?

— Увы, защитник. Но скоро это изменится. Демоны будут уже не нужны. Любые и вообще, не только этот.

Баюн почесал за ухом.

— Я родился, когда демона не было, — сказал он. — Из моей мамы сделали перчатки. А папу съела стая крыс. Сейчас крыс повывели. И лихих людей тоже.

— Баюн, это не заслуга Волха. Я не говорю, что мы должны жить, как при Горохе. Все будет совсем по-другому. Лучше.

И Калин Калинович начал рассказывать, а рысь случал его, приоткрыв рот.

Мир, говорил бывший купец, станет един, как окиян. Падут границы, сольются языки. Армии будут распущены, а оружие — уничтожено. Каждому даруют свободу и право жить в мире. Нечисть и нежить поселятся рядом с людьми, как с равными. Даже навам позволят занять поверхность, при условии, что они раскаются. Покаяние будет единственной карой для темных. За порядком назначат присматривать особый совет мудрецов, всемирных судей. А Тридевятому в этом отведена особая роль. С него должно все начаться.

— Первая из судей появится именно здесь, у нас. Ее имя Елена. Она спит...

— Мертвая царевна! — перебил Баюн. — Да, я знаю!

— Это хорошо, — сказал Калин Калинович, — но одного знания недостаточно. Я искал, где находится остров Руян, сразу, как только мне открылось о нем. Но ни я, ни Емеля его увидеть не сумели. Царевна Елена сама выбирает, кому показаться. По каким приметам — Бог ведает.

Как только рысь услышал о Елене Премудрой, все его сомнения развеялись. Он согласился стать Вестником Рассвета. Только спросил — а что за вестники такие.

— Потому что сами мы, Баюн, славы и власти не ищем. Управление мы отдадим Елене, никаких почестей не ожидая. А «рассвета» — потому что новый день. Новый век настает.

Финист выдавил чужеземцев за рубежи Тридевятого и сплотил оборону. В Аламаннском королевстве грянуло народное восстание против авалонцев — рев Скимена о помощи. Случилось и еще одно восстание, уже в Авалоне, где люди выступили против войны. Гвиневра его подавила жестоко.

— Ты меня прости, Емеля, — говорил Баюн, — что я спорил с тобой. Я не знал тогда. Мне Светлый Князь не объяснил толком, почему медлил.

— Да я и не сержусь, — отвечал Емеля. — Со мной все спорили. Это сейчас я братьев по духу нашел. И то не все с самого начала нам поверили. Калечные у людей души. Ущербные. Их жалеть надо.

Неподалеку в тот момент случился нава, который не преминул язву вставить:

— Ущербная душа — это ерунда. Ущербные мозги страшнее.

— А ну глохни! — рыкнул на него Баюн. — Повылазило вас, честным людям проходу не даете! Знаете, что Емеля правду говорит, вот и ополчились на него!

Нава так вытаращил глаза, будто его только что укусило конское седло. А рысь нарочито отвернулся и продолжил разговор с Емелей, будто ничего не случилось.

В ночь на Ивана Купалу Баюн опять увидел во сне Елену. Тот же зал огромный, и ниши, и гроб. Мертвая царевна села в нем и потянулась:

— Как же сладко я спала!

Глаза у нее светло-серые, прозрачные, лучистые. Протягивает Елена руку и гладит Баюна по голове:

— Вы меня выбрали? — не веря глазам, спрашивает рысь.

— Твоя душа открыта. Тот, кто был в небе и под землей, уже не вернется оттуда прежним.

— Но как вас пробудить? Я не знаю, где остров Руян.

— Меня не нужно пробуждать. Я сама встану в назначенный срок. Но, — она мрачнеет, — этот срок мог бы уже наступить. Меня сковали. Мне не дают открыть глаза.

— Кто сковал?

— Волх, — кладбищенским шелестом срывается с розовых губ. — Я его пленница.

Баюн низко склоняет голову, стыдясь и не зная, как попросить прощения.

— Не надо, — говорит Елена. — Ты стал жертвой игры, размеры которой не можешь себе даже представить. Но тебя давно простили. Светлый Князь Всеслав уже скачет через миры, чтобы дать Волху последний бой и низвергнуть его навсегда. То же самое делают его братья. Их мечи ударят одновременно. Ни один из демонов не получит шанса распространиться на беззащитные земли.

— А как же светлые демоны? — неуверенно спрашивает Баюн. — Муруган и Скимен? Их... тоже?

— Ты видел, с каким остервенением воюют даже эти двое. Демон всегда демон. Все, что он может добиться — права не страдать после смерти. Поверь, это уже немало. То, что Муругана и Скимена изо всех сил старались поднять ко свету, еще не значит, что они воистину стали светлы. Они были пробой, попыткой. Но и они не отказывают себе в пище.

— Все равно, — говорит Баюн. — В этом есть что-то ужасно несправедливое. Поднять руку на собственное детище не за его поступки, а за то, что ты его таким породил... Я думал, им дадут время исправиться.

— Время вышло, Баюн. Ты видишь: мир лихорадит. Тридевятое спасено, и клинок Нави пора убирать в ножны.

— Когда вы вернетесь? — спрашивает рысь. — Когда придет конец Волху?

— Я верю, что скоро, — отвечает Елена. — Но не забудь, что для небожителей столетие — как один день. Чем больше сил будет у Волха, тем дольше продлится сражение. Ослабить его можете лишь вы, смертные, на ком он кормится.

— Разве мы можем что-то сделать?

— Вы можете все. Вспомни слова твоего друга Алеши. Кстати, где он сейчас? Должно быть, перемолот жерновами войны... — Ее голос грустнеет.

— Все мертвы... — печально вторит ей Баюн. — Я как будто приношу несчастья. Вокруг меня умирают. И попадают в ад. И даже не знают, почему.

— После смерти демонов жертвы их наваждения будут подняты на небо. Так повелела Правь. Только сознательных слуг Волха оставят во мраке и боли.

— Финист — пусть мучается! — зло говорит Баюн. — Он уже достаточно врал!

Елена проводит пальцев по его морде от уха к подбородку:

— Иди и неси мою весть, маленький витязь.

Баюн проснулся с радостью на душе. Больше его ничего не тяготило. Словно вернулись к ему те дни, когде он жил в избушке Ягжаль, дружил с белками и лисами, смотрел, как творит чародейства или упражняется с оружием его хозяйка, играл с Серым Волком в шуточные догонялки — да мало ли было светлых моментов в кошачьей жизни. Он каждый вечер, сидя у Ягжаль на руках, смотрел яблочко, негодовал, переживал за жертв Заморья и втайне мечтал быть большим, сильным, зубастым, как Серый Волк, чтобы призвать к ответу всех лиходеев. А тепрь он обрел и зубы, и силу, но почему-то принесло это ему лишь кручину да потери...

Когда он рассказал Калину Калиновичу свой сон, тот даже обнял его от избытка чувств:

— Ты молодчина, Баюн! Я говорил — душа твоя чистая!

За истекшее время к Вестникам Рассвета пришло еще человек десять. Люди приводили друзей и родичей, в ком могли быть уверены. Но недавно Калин Калинович сказал, что надо приостановиться, переждать. Насторожился Финист. Что-то учуял в вотчине, которую считал своей и только своей.

Баюн и сам знал, что царь учуял, На днях он спрашивал своего первого советника, не замечал ли он кривотолков каких, заговора, тайн в Лукоморье. «Не замечал», ответил Баюн с честными глазами, а у самого сердце тук-тук-тук. Теперь пройден рубеж, теперь Финист не простит и не вспомнит о дружбе. Голову снимет за предательство. Или Волху скормить повелит.

— Медленно движемся, — сказал Калин печально. — Упускаем. Демон обратно крепнет, раны свои зализывает, новые присоски растит. А пойдем побыстрее — выдадим себя и все на плахе окажемся.

Если не считать стычек на западе, то Волху и вправду была дарована передышка. Он оставил за Чи-Ю право сокрушить Заморье — или хотя бы сильно его изранить — а сам переводил дух и залечивал свою истрепанную плоть. Помогало и то, что в королевствах начались волнения. Люди были сыты по горло. Балору приходилось отвлекаться, и Скимен, разрывая на себе путы, боролся все упорнее. Муруган дожал берендеев и сказал, тяжело дыша, что из войны выходит. У него есть возможность поглотить кое-какие княжества, но пестовать зажегшуюся в нем тьму он не станет. С этими словами хидушский демон устало повалился ничком на базальт раскинув щупальца, и прикрыл глаза. Равана отдал приказ восстанавливать страну и более ни во что не вмешивался.

— Надо сделать, как Светлые Князья с демонами, — ответил Баюн Калину Калиновичу. — Всем одновременно сказать. А потом скрыться и смотреть, что будет. Заодно узнаем, кто и сколько за нас.

— Это чародеем надо быть, — возразил ему Калин. — Сильным притом, очень сильным. Только демоны могут внушать всем единовременно.

— Яблочки! — озарило Баюна. — Новости-то все смотрят! Надо выбрать вечер, и вместо птицы Гамаюн на блюдцах появиться.

Калин Калинович хлопнул себя по колену:

— Ай да рысь! Где ж ты раньше его прятал, Емеля? Только как ты, Баюн, вместо птицы появишься? Здесь снова чародейство нужно...

— Яблочки — навья штуковина. Навы должны знать, как можно все блюдца заставить сменить картинку. Мне они вряд ли откажут.

Рысь разузнал, какие навы надзирают за цехом, где мастерят дальнозоры — блюдца с зеркальцами. Он привык уже, что не встречал в Тридевятом ни отказа, ни отпора, и даже растерялся сперва, когда нава спросил:

— А для чего тебе?

— Надо! — ответил Баюн. — Государственное дело. Много будешь знать, плохо будешь спать.

— Надо... Хе... Эти приборы, да будет тебе известно, все настроены на Цитадель. Может, ты шпионить вздумал. У меня инструкция верховного навы — никому не давать копаться в настройках. Спрашивай маршала. Пусть он персонально разрешит.

Баюн эту речь плохо понял, но сообразил, что ему отказали. Ну ладно, в дверь не вышло — полезем через окно! Он стащил из казны золотых, подкупил главного мастера и узнал, каким чародейством можно перебить яблочку кадр. Слов при этом, правда, непонятных услышал — аж голова загудела. Хоть ругайся ими.

— Нужен нам колдун, — задумался Калин Калинович, — такой, чтоб не с Финистом был.

Колдуна Баюн как раз знал: Манул, кошачий царь. Правил этот зверь кошками юго-востока, а известен стал, когда по югу прошелся джинн. Всех котов увечных и ставших бездомными Манул у себя в горах приютил. Это с ним Финист Баюна в первую встречу спутал, хотя сходства никакого. Манул мохнатый, как шар из шерсти. Морда поперек себя шире, глазища навыкате. Зыркнет — птицы с неба падают.

— Могу, отчего же нет, — сказал Манул Баюну, выслушав его. — Только за то мне бочку сливок и корзину рыбы. А еще лубок с меня нарисуйте.

Любил кошачий царь почему-то на лубках появляться. Рысь согласился, вызвал его в Лукоморье к назначенному дню, а Калин Калинович стал речь готовить.

— Надо, чтобы кто-то уважаемый к народу обратился, — говорил он, — тогда прислушаются. Меня-то не знает никто. Ставр — тот отказался, струсил... Илейка двух слов не свяжет, да и читать не умеет... Или Федот-стрелец, или ты, Баюн.

— Я скажу, — ответил рысь. — Меня Навь знает хорошо. Авось он тоже прислушаются.

Прибыл Манул. Для лубка постоял. Рыбы и сливок откушал как следует. Потом с раздувшимися боками вперевалку отправился к яблочку, через которое было решено говорить. Глаза вперил в блюдце, зрачками сверкнул — яблочко стало белым, а блюдце, наоборот, залилось чернотой. Затем от яблочка откусил. Сжевал. Проглотил. И сказал:

— Катите, готово.

Баюн жутко волновался. Шутка ли, все Тридевятое его увидит сейчас. Речь наизусть заучил, про себя повторил — она коротенькая, чтобы внимание людей удержать. Покатили надкушенное яблочко, и появилось на блюдце вместо птицы Гамаюн все Тридевятое царство с высоты. Калин Калинович глаза страшные сделал: мол начинай, не медли!

— Русичи! — заговорил рысь. — Это я, Баюн, первый советник царя Финиста. Хотя с этой минуты уже, наверное, никакой не советник. Да и он царь не настоящий. Уж простите, придется вам это слушать...

Слушали его в хоромах и хижинах, теремах и шатрах, избах и избушках. Яблочки давно уже перестали считаться как знак богатства — много их стало, и дешевы. Слушали в лесах и степях, в горах и на северных равнинах. Слушали люди и нелюдь, нечисть и звери. Слушали навы, ошеломленные. Слушал Финист, кусая до крови губу и стискивая кулаки. Едва пропал рысь и вновь появилась сбитая с толку птица Гамаюн, царь хватил по блюдечку с размаха так, что оно треснуло, а яблочко укатилось в угол.

— Предатель... Змея... Я же с тобой, как с равным... То-то ты вечерами пропадать стал! За кем пошел? Кто в тебе взрастил все это?!

— Больше мне в царский терем нет дороги, — сказал Баюн, отодвигая блюдце. — Враг государству я с вами стал, друзья. Даже не верится.

— Это звание — почетное, — ответствовал Калин Калинович и потрепал Баюна по голове. — Хоть и говорил я, что мы не гонимся за похвалой, а все же ты, я думаю, заслушиваешь. Елена тебе не откажет в награде.

— Друзей я хочу увидать, — сказал рысь. — Чтобы бабушка Яга по чудесным лугам Ирия скакала на крылатом коне. Чтобы Иван-Царевич со своими зверями учил людей уму-разуму. Чтобы Алеша в небесном храме перед Вечной Девой колено преклонял. Знаю, что вернуться они на землю не смогут, да с небес и не хочется возвращаться. Но хочу проститься как подобает. И пусть у них все хорошо будет. А мне ничего особо не надо. Что я хочу, того сам добьюсь. Справедливость уже пытался вершить. Жизни привольной наелся — до отвала. Может быть, пусть у меня появится кто-то вроде Ягжаль...

— Это ты уже Елене выскажешь. А насчет терема не волнуйся. Хочешь, у меня поселись. Я никому не отказываю, как ты знаешь уже.

Возражать Баюн не стал. Определили ему комнату, ставни заперли, чтобы не подсматривал кто, на дверь оберег повесили. А Финист в это же время объявил на все Тридевятое: три мешка золота тому, кто его бывшего советника разыщет и живым доставит в царский терем.

Глава тридцатая

Повезло маршалу, что в походе у воевод яблочек нет. Переговариваться сподручнее, конечно, ну а вдруг оно во вражьи руки попадет? Кто знает, как бы воеводы откровения Баюна восприняли, и что из этого вышло.

Воцарился переполох — будто гром-камень швырнули в курятник. Рысь правильно рассчитал, кому попало не поверили бы, решив, что это враги воду мутят. А убийце Хеллион, говорящему явно в здравом уме и твердой памяти, поверили почти что все. Многие в тот день из сторонников Финиста стали его ненавистниками, как, например, воевода Добрыня. Были и темные, кого не поколебать — сказали, что все это ложь и они докажут, но так доказательств и не дали. Финист сам ничего не говорил. Всем известно, оправдываешься — значит, точно виновен. Но приказ свой оставлял прежним: Баюна изловить, живого доставить.

На следующий же день к царскому терему пришла толпа, требуя выдать им царя-сатанократа. Их разогнали, стреляя поверх голов, но еще через день возле терема началось настояще сборище. Верховодил им некий домовой. Он подлил масла в огонь, заявив, что Финист сам лакает дьявольскую жидкость и за ее счет не стареет, а молодильные яблоки — это так, прикрытие. Его скрутили и отрубили голову на глазах всех собравшихся.

Следом грянули облавы. Финист ярился, приказывая грести, трясти и допрашивать всех, кто казался подозрительным. Сборища он запретил под страхом смертной казни, но все равно к нему в терем однажды попытались ворваться женщины — жены тех воинов, что сражались на западе. Они требовали остановить войну, которую ведет чудовище. Финист их прогнал, пригрозив спустить собак.

После того, как публично казнили несколько десятков людей (среди них Вестников Рассвета было только двое), народ смолк. Но теперь ненависть сгустилась над Тридевятым. Стали бить нав — по любому поводу и вообще без повода. Припомнили всю их гордыню, все презрение, столько-то и насмерть забили. Навы в долгу не остались. Дом на дом, улица на улицу, начала разгораться вражда. Где нав было больше, там заправляли они, а где людей — оттуда навы сами бежали, иначе и на вилы их поднять могли.

— Я твою душу пожру, пес! — бесновался Волх. — Что у тебя происходит?!

— Не моя вина! Чертов рысь мне так заплатил за всю доброту!

— Дай его мне, я его развею от Нави до самой преисподней!

Кто был мирного нрава и к кровопролитию не склонен, тот ушел на поселения в леса — рассудили, что в глуши демон их ни на что не сподвигнет и тем самым во мрак не ввергнет. Вестники Рассвета стали полниться народом, но еще больше расплодилось в Лукоморье каких-то идолопоклонников. Каждый заявлял, что целиком правду знает только он. Вскоре эти люди сцепились друг с другом, кулаками отстаивая свои истины, и добились того, что почти все оказались пороты батогами и сосланы на север.

— Ты же говорил — братоубийств не будет! — обвинял Баюн Калина Калиновича.

— Сам видишь — это Финист первый начал. Если бы он признался, покаялся, уступил, ничего не случилось бы. Вон хорошую идею придумали: в леса уходить, рассеиваться. Демон людьми володеет, пока может нас сжать вместе, как пальцы в кулак, а когда мы каждый за себя, у него над нами власти нет.

Народ тоже не дурак, сам об этом смекнул. Кто отшельником жить не желал, просто собрал пожитки и в королевства уехал, выбирая какие помельче, войной не затронутые. Но ненависти от этого меньше не стало. Некто Кудеяр себя маслом облил и поджег прямо у Финиста под окнами. Его бросились тушить, да было поздно. На царя обозлились все Кудеяровы друзья и вся родня — а тех весьма немало было. Взялись за оружие, пытались в царский терем прорваться. Навстречу вышла Финистова личная гвардия, которая за маршалом в огонь и в воду, демону он служит или еще кому. Всех кудеярычей порубили и бросили тела в помойную яму.

— Надо это прекратить, — сказал Емеля, — иначе точно бунт вспыхнет. Дай мне яблочко твое, Баюн. Я людям скажу, что делать.

Дал ему Баюн надкушенное яблочко. Калин Калинович заготовил речь: Емеля надиктовывал, а бывший купец записывал и потом переделывал его слова, чтобы получилось складно да гладко. Речь большая получилась, но Емеля ее заучил слово в слово. Такая у него была память.

Однако государевы люди второй раз в ту же ловушку не попались. Емеля и до середины договорить не успел, как в дом Калина Калиновича начали ломиться ярыги. Вестники Рассвета бросились наутек. Один Емеля убегать не стал: продолжал говорить, только уже быстрее.

— Емеля, пойдем, убьют же тебя! — тащил его Баюн за штанину.

— Нет, друже — не пойду. Сам беги, спасайся. А я свое дело закончить должен, — ответил Емеля и вновь к яблочку повернулся.

Калин Калинович вроде уже и не торговал ничем давно, а деньги у него водились всегда. В особом чулане лежали грудой ковры-самолеты — специально, чтобы вовремя бежать. Всех он отправил и ждал одного Баюна, который пытался уговорить Емелю.

— Не мешай! — прикрикнул тот. — Убить меня не убьют, в темницу бросят, а коли и замучают, меня ждет Ирий. А у тебя, Баюн, судьба страшная, я даже знать не хочу, что Финист уготовил. Спасайся, во имя Бога и Светлого Князя!

Бежал рысь, когда уже дверь в комнату начала ломаться — следом за прочими, по тайному проходу за печкой. Но сразу же на ковер прыгать не стал, смотрел с крыши, за трубой спрятавшись, как Емелю волокут, и зубы сжимал в бессилии.

— Он сам так решил, — утешал Баюна Калин. — Он собою пожертвовал, чтобы народ увидел свет. Да и что они ему сделают? Емеля давно уже одной ногой в самой Прави.

Но как бы светел ни был человек, а тело его уязвимо и смертно. Емелю избивали нещадно, дознавались, кто соучастники его, что они задумали, почему, кто яблочко дал, кто зачаровал его. Емеля побои выдерживал, не проговорившись ни словом. Его бросили в подземелья, став морить голодом и жаждой. И это Емеля выдержал — он и так мало что ел. Тогда Финист приказал пытать дурачка по-настоящему. «Иберийской девой», «авалонским мешком», дыбой, жаровней. Бедняга до упора боролся, только кричал, но на дыбе уже не осталось сознания, мир съежился до безумного желания тела выжить, и Емеля выложил все. От рассказа Баюна о демоне, до того, как и почему они стали через яблочки вещать.

Финист, выслушав, сперва не сказал ничего. Только головой из стороны в сторону повел. Глаза закрыл. Вздохнул. А когда поднял взгляд — каты отшатнулись. Гневный мрак полыхал в этих глазах, точно ими смотрел сам Волх.

— Убить его, — приказал Финист. — Всех этих... вестников... разыскать и головы принести мне. Баюна, как прежде, доставить живым. У нас с ним теперь совсем другой разговор будет. Это как же слеп я был, что он столько скрыл от меня?

К востоку, в лесах, Калин Калинович держал небольшой дом. Не хоромы, конечно, больше изба, но все поместились. Можно и спать было, только если на стол и лавки тоже людей положить. Искать — не найдут. Калин сидел на полу, ноги скрестив по-хидушски, и прозревал судьбу Емели. По лицу его то и дело пробегала судорога — так он чувствовал боль пленника, и каждая такая судорога Баюну была как нож в грудь. Наконец все тело Калина сжалось, передернулось — и обмякло. Бывший купец очнулся.

— Он ушел в Ирий.

Рысь опустил голову.

— Что теперь? — спросил Ставр.

— Здесь они нас не достанут, — проговорил Калин. — Остаемся дальше, други. Помните, какова цель наша. И да не уподобимся палачам.

— Не уподобимся? — гаркнул Федот-стрелец. — Ни за что ни про что, за одну только правду, парнишку сгубили. Говорил я всегда, мразь этот Финист, его только страх перед городом и сдерживал. Я в чащобе, точно кабан, ползать не стану. Я Финисту сполна воздам, пусть даже в Ирий меня потом не пустят. Других зато пустят, кому я ворота открою. Кто со мной?

— Я! — выступил Баюн. Остальные молчали.

— Зверь только, значит... Стыдно вам быть должно, что кот лесной благороднее людей. Ну да Бог вам судья.

Калин Калинович им не препятствовал. Федот взял один из ковров-самолетов, расстелил и хлопнул по нему ладонью:

— Залазь.

Быстро летит ковер, стелется под ним ночное Тридевятое. Ветер свистит в ушах Баюна, треплет его шерсть. Федот снайперифль сбросил с плеча, положил на колени. Безразлично мигают звезды, и одна из них, Анчуткин Глаз, указывает путь точно на Лукоморье.

Произнося свою речь, нав Баюн назвал «истинным народом Волха», но это не совсем так. Навы были раньше, чем появился первый демон. Говорят, их исторгла сама тьма, потому посмертия для них никакого нет — они просто снова в ней растворяются. Говорят и то, что первый нава был человеком, потому они могут сочетаться с людьми, а люди становиться навами. Но точно одно: их рабство Вию сильнее рабства демону. И когда демон обращается против Вия, неважно, ко свету ли или к собственной алчбе, ему приходится следить в оба — отпасть могут многие

Верховный нава, запершись на самом верху Цитадели, преклонил колени. Даже он не мог проникнуть взором в глубочайшую бездну, откуда к нему обращался Вий-Фафнир-Хайягрива. Нава лишь чувствовал его приказы, падающие, как кузнечный молот, и слышал дыхание, гулкое, словно находился у Вия во рту.

Час наступает, говорил Вий, час нашей славы. Мир очищается, подготавливаясь к моему приходу. У меня новый избранник, победоносный, верный мне всей своею природой. У меня есть глашатай, что проложит путь. Но сюда стремятся архистратиги Прави, и далекое сияние их лучей уже начинает обжигать моих слуг. Действуй немедленно. Начни с предателя.

— Повинуюсь, — ответил верховный нава. Дыхание пропало, и первосвященник Нави вышел из тайных покоев. Он спустился в нижние ступени Цитадели, где по всем зеркалам отдал приказ: питание Волха прекратить.

Навы стали отходить от бочек вглубь города. Некоторые противились, но были немедленно убиты. Кто встал на сторону Волха, закричали об измене и попытались дозваться демона. С ними также покончили.

Подозрение и страх кольнули Волха, только когда он ощутил, пока еще слегка, голод — чувство, которое давно уже позабыл. Его присоски вскинулись, шаря среди бочек, но ни капли корма там не оставалось. Демона охватили ужас и ярость. Он мог бы поубивать всех жителей Навьего царства, но что толку, если доставить сам себе пищу он не сможет?

«Головой ответишь, нава!» проревел Волх. «От моего гнева тебя даже Вий не защитит!»

— Пусть так, — ответил первосвященник. — Но воля господина этого мира стоит выше, чем твоя. Хочешь — убивай, еды все равно не получишь. Ты думал, твоя наглость останется безнаказанной? Это ты добился того, что сейчас тебя некому защитить.

Таковы были его последние слова, потому что исполинское щупальце ворвалось в Цитадель и всосало наву, развеивая его душу и плоть.

— Я ваш господин! — прогрохотал голос демона. — Я, а не Вий, и я приказываю вам вернуться на места!

Память об ужасных днях одиночества и безвластия, о том, как беспощадно Вий обрушился на Навье царство, еще жила у многих в сердцах. Но тех, кто дернулись было возвращаться, встретили пули сторонников Вия. Последних оказалось больше, однако к защитникам Волха присоединились ящеры и рароги. Навская кровь хлынула в Цитадели и в капище. Над сражавшимися метались щупальца, выхватывая и поглощая врагов. Демон мог пожрать хоть тысячу живых существ, но те его бы не насытили. Он нуждался в пище совсем иного рода, и, занятый одновременно схваткой с королевствами, понял, что начал слабнуть. Это наполнило его еще большим ужасом. А затем вдруг резкая боль, какая бывает у человека при сердечном приступе, пронзила Волху грудь.

Баюн думал, что они долетят до самого царского терема, но еще издали увидел, как кружат над ним рароги. Финист посадил ковер на крышу своего дома. Едва они спустились, к ним навстречу выбежала Марья:

— Феденька! Где ты пропадал? Я всех горлиц подняла тебя искать!

— Машка, не шуми. Мужики делом заняты. Лучше справь мне пулю, да такую, чтобы наверняка била, всем дьявольским чарам назло. И воды подай, а то глотку будто шерстью выстлали.

В руках у Марьи появился кувшин. Федот взял его и начал жадно пить.

— Серебряную тебе, касатик? — Марья сложила ладони ковшиком, и в них засветилось тускло-рыжее, будто медь или тигровый глаз. — Зачарованную? На оборотня, на вампира, на летучую обезьяну?

— Я же говорю — такую, чтоб наверняка! — Ферот стукнул кувшином об стол. — На вампира, да... На старого, матерого, алчности невиданной. Его и обычная бы убила, да только все они мимо летают. Поняла, о ком?

Марья ахнула.

— Феденька...

— А ты думала, я похвальбой занимался? Слова на ветер бросал? Я всегда знал, что час этот придет. Готово у тебя?

— Да. — Марья показала ему навью пулю. Баюн боеприпасов уже всяких навидался, а такой не видел. Белая, как молоко. Наконечник резной. Приложила кудесница пулю к губам и протянула Федоту.

— Бог тебе в помощь, светик мой ясный. Возвращайся живым.

— Это, Машка, уж как получится. Если не вернусь, ты не плачь, а собери все снаряжение мое и в могилу положи. — Федот поцеловал жену в щеку, заправил пулю в снайперифль и взял с пола бечеву.

— Баюн, подь сюда.

Рысь повиновался. Федот накинул бечеву ему на шею и завязал.

— Ты что делаешь?

— Вдвоем нам с тобою к терему не пробиться. Ружжо мое негодно, если много врагов и вблизи. Только хитростью. Скажу, что я тебя поймал и за наградой пришел. Машка, спрячь мою рожу. Ярыги нас не видели, но как я к Финисту отношусь — все знают.

Марья провела руками по лицу Федота. Тотчас морщины его пропали, волосы потемнели, нос картошкой сделался. Женщина прерывисто вдохнула и пошатнулась. Федот схватил ее за локоть.

— Больше не могу, милый. Иди быстрее, долго не продлится.

— Эх, где наша не пропадала... — Федот снова поцеловал ее, на этот раз в губы, и дернул за бечеву: пошли, мол.

У царского терема их остановили стражники, бердышами путь преградили:

— К государю нельзя!

— Я его животину привел. — Федот показал на Баюна. — Мне награда положена.

— Давай сюда. — Стражник потянулся к бечеве, но стрелец ее отвел:

— А почем мне знать, насколько вы честные? Я с ним три дня и три ночи бился, он меня чуть не сожрал, а сейчас — отдай, получи пятак на водку и под зад сапогом? Так не пойдет, добры молодцы, я его только самому Финисту на руки лично передам. Или сейчас как веревку сыму, и сами драться с вашим людоедом будете.

Баюн подыграл: зашипел, зарычал, лапой замахнулся, чуть-чуть стражника по сапогу не задев. Тот отдернулся.

— Да в рот тебе шпоры... Эй, Кузьма, Васька, Димитрий — проводите этих двоих до царя. И смотрите во все глаза, за рысью особливо!

На гладких, навощенных досках терема лапы Баюна оставляли влажные следы. Рысь про себя уже с жизнью простился: Федот Финиста прикончит или наоборот — так и так у бывшего советника шансов нет. А что ждет там, за порогом, неизвестно еще. Насколько его Волх выпил, насколько дух отяжелить успел — этого по себе не поймешь. Но Елена говорила, кончается все уже. Ждать не придется долго. Вот и двери, за которыми решится судьба.

— Здрав будь, царь-батюшка, — сказал Федот издевательски. — Добыл я хищника твоего беглого.

Финист плохо выглядит: похудел, бледный сделался, под глазами мешки. Вроде даже морщины лоб разрезали и вокруг рта пролегли. Про молодильные яблоки позабыл за бедами своими? Смотрит на Баюна бесстрастно, кивает.

— Веревку брось. У меня не сбежит. Деньги принесут сейчас.

Марья снайперифль Федоту тоже спрятала, сделала тростью златой. Глядит Баюн на эту трость и видит, что темнеет она, очертания оружия просвечивают. И Федот этот тоже видит, начинает трость поднимать. Тут бы Баюну бежать со всех ног, но лапы будто примерзли. Финист вскакивает с трона, стражники шагают вперед. Бечева падает на пол, и стрелец уже подхватывает снайперифль второй рукой.

— Гори в аду, и барина своего туда забери, — сказал Федот и выстрелил.

Глава тридцать первая

Финист отлетел, ударился о спинку трона, ополз по нему на приступки. Одежда на его груди стремительно темнела, намокая. Охрана подняла бердыши. Федоту отсекли сначала руку, потом голову. Кровь брызнула на Баюна. Оцепенение с него спало, и рысь метнулся бежать, пролетев под ногами стражи. Но далеко он не убежал: сапог прижал бечеву к полу, стреноживая Баюна за горло, так, что чуть шею не сломала веревка. Рысь лишился дыхания, в голове зазвенело, соленым отдало в носу и рту, а его уже волочили обрано.

— Ах ты п-падла вероломная!

Сталь сверкнула над Баюном, рысь зажмурился, но женский голос отдался в палате:

— Не трожь любимца моего!

Елена выступила прямо из пола, шурша необъятным своим платьем, и перехватила руку стражника. Бердыш рассыпался прахом. а рука почернела и ссохлась. Охрана в панике ломанулась к дверям. Последним удрал пострадавший стражник, прижимая к груди иссушенную кисть. Тишина пала, нарушаемая лишь тяжкими, булькающими хрипами Финиста, который в агонии скреб каблуками по доскам.

— Царевна! — Баюн вскочил и прижался к ее обтянутой бархатом, благоухающей цветами груди. — Матушка!

— Это я тебе благодарной должна быть, не ты мне. Вырвал ты Волху главное щупальце, и спали с меня самые большие цепи. Видишь, я почти уже здесь. — Елена помахала пальцами, которые слабо просвечивали. — Теперь ты только дождись. Не отходи от меня, рыцарь мой, сквозь тебя я теку, как река сквозь ветхую плотину. Вот-вот уже помажут меня на престол Тридевятого, а затем низвергну я и корону, и трон, чтобы никогда более не возвышалась над русичами тирания.

— Да я вроде немного сделал, — смутился Баюн. — Ну рассказал всем... Ну Федоту помог... Без Калина Калиновича ничего бы и не было.

— Сколько ты сделал — ты не представляешь даже. — Елена обняла его, мягко, успокаивающе. Стоны Финиста за ее спиной превратились в кашель. — Разве ты не понял? Буян. Баюн. Остров — всего лишь образ. Это от тебя зависит мое возвращение из плена Волха.

— И все остальные вернутся? Все, кого Волх погубил? Поднимутся в Ирий?

— Я обещаю... — начала Елена и вскрикнула. Огромная серая сова ворвалась в окно палаты и бросилась на царевну с выпущенными когтями. Красные струйки брызнули по нежным щекам Елены. Царевна кричала, пытаясь оторвать птицу от своей головы. Полетели клоки с мясом вырванных рыжих волос. Рысь прыгнул, но перья совы встопорщились, и слетевшая с них молния отбросила Баюна под лавку.

«Не мешай мне!» колоколом ударило в голове Баюна. «Ты не знаешь, что происходит!»

— Кто ты? — Рысь понял, что голос принадлежит женщине. — Ты ведьма? Служанка Волха? Кем бы ты ни была, я не дам тебе убить царевну Елену!

«Слепец, безмозглый зверь! Елена Премудрая — это я!»

Конец, подумал Финист, на сей раз точно конец. Он уже ничего не слышл, а кашель его слабел и глох. Легкие были тяжелыми, чем-то наполненными, не дышащими. Раскаленные когти стискивали внутри, и с каждой волной боли Финист проваливался глубже и глубже в черную пропасть. Он помнил это ощущение, но тогда маршала спасли, вытащили из этой ямы, вынули осколки железа. Сейчас он уже был далеко за тем порогом, и помочь ему никто не мог.

Тогда, лета и лета тому назад, он был последним, кто остался. Он и еще несколько верных воевод, занявшие оборону в Речном доме. Маленький гарнизон против всей армии Бориски, осколок старого века. Финист думал, что будет больше, но со смертью Волха на сторону врагов перегали целыми дружинами. Удалось собрать разношерстное ополчение, но мало кто из этих людей знал воинское дело.

— Это бесполезно, — сказал Финисту один из бояр. — Нас просто перебьют. Надо сдаваться.

— Я не сдаюсь! — прошипел маршал. — Я замолчу только с землей во рту! Я не предам владыку, даже мертвого!

Да и кто бы поверил в то, что Финист сдается? Ведь еще только два месяца назад он открыто призвал армию к мятежу и попытался низложить самозванца, пока тот был в отъезде. Маршал не мог сделать ничего меньше после того, как своими глазами видел Балора и Разящего, дерущихся за вожделенное сердце, которое еще билось у них в лапах. Как узрел душу своего повелителя, с воплем падающую во тьму, из которой нет возврата. Как вокруг молниеносно стало рушиться все, что он любил и защищал. Сердце Волха вздрагивало, истекая последними каплями в тела победителей, а Тридевятое корчилось в муках, тогда казавшихся предсмертными. На страну набросились со всех сторон, будто орда стервятников, грабя, убивая, уничтожая, насколько могли дотянуться. Счастливая, плясала Гроза на костях русичей, и лишь воля чужеземных демонов — прочь, не мешай, это наша добыча! — заставила ее скрыться.

После первого штурма, ничего не давшего, Бориска приказал бить по Речному дому из пушек, как будто тот был крепостью. Финист мог укрыться, но не стал — на нем одном все держалось, его дух не давал остальным струсить и заставлял продолжать, вопреки всей безнадежности этого упорства. Ядро пробило стену совсем близко от маршала, обломки камней ударили его в грудь и живот, чешуйчатая бронь разорвалась, и сталь глубоко врезалась в тело. Не будь при защитниках навьего лекаря, Финист был бы уже давно мертв.

Сейчас, подумал он, Мара опять меня нагонит. Я ненадолго ее обманул.

Ненадолго — но обо всех этих летах Финист ничуть не жалел. Он бежал из Тридевятого, потому что понял: героической гибелью ничего не добьется. Живой, он может отомстить. Мечта о мести поддерживала его, хотя были моменты, когда унижение и тоска становились невыносимы. Маршала будто сберегали для того дня, когда ему открылось, что жив и где-то укрывается последний из Всеславичей. О, как воспрял Финист тогда! Как, не покладая рук, начал выстраивать план воскрешения Тридевятого и Нави! Ему казалось, будто сам демон ведет его, хотя никакого влияния Финист не ощущал. И этот кот, явившийся к нему за ключами... Что-то в нем было уже тогда, может быть, готовность вступиться за Тридевятое, которая пропала даже у людей.

Мутнеющим взором Финист как будто различал склоненную над ним пекельную богиню, чья рука погружалась в рану. Его тело изогнулось, последний выдох сорвался с губ, и Финист полетел сквозь пол. Он знал, какая судьба ждет темных после смерти — и смирился с нею.

Сова срывала кожу с головы визжащей царевны, обнажая не череп, но нечто блестящее, темное, гладкое. Платье «Елены» вывернулось, превращаясь в покрывала и перья. Оболочка рыжевласой девы оползла, обнажив крылатую омерзительную тварь, которая кричала уже не человеческим голосом и лязгала пастью, пытаясь достать врага.

«Баюн!» крикнул голос. «Я не выдержу долго! Ты привел ее, и ты должен с нею бороться! Это мало кому удается, но это возможно! Не надейся на Волха, тот сам сражается за свою жизнь! Ты слышал, ты — врата низвергательницы! Перестань... ее... создавать!»

Гроза сомкнулась на птице, разгрызая, хлюпая, урча. Несколько окровавленных перьев слетели на пол. Слепая морда, состоящая из одной только пасти, и не пасти даже, а широкой, как туннель, глотки, повернулась к Баюну. Тот сбросил с шеи веревку и стоял, подергивая коротким хвостом.

— Не предавай меня второй раз, — сказала Гроза. — Я дала тебе все, что ты хотел.

— Это был обман. Я не знаю, насколько, но это был обман, как и твое обличье. Ты была во мне все это время, да? Ты смущала мои мысли, использовала меня, пыталась вырваться из... я уж не знаю, куда Волх тебя заточил.

— Он убийца, Баюн! Не защищай его!

— Я защищаю не его. И если уж он убийца, то чем ты лучше?

— Но ты сам меня позвал!

— Тогда ты была нужна. Сейчас — нет. Знаешь, как заговаривают от укуса змеи? Дают выпить змеиного яда.

— Ты мне не противник. Одумайся.

— Заткнись, — сказал Баюн, у которого закончились умные ответы. Он приготовился, и Гроза налетела на него.

Ослепительными кометами пронесся Конклав по небосводу, ведя за собой хоругви ангелов, похожие на звездопад. Те, кто их видел, говорили, что это предвестник конца света. Небесное воинство достигло земли и прошло сквозь нее в перевернутый пекельный мир. Явление народоводителей было встречено паникой среди нав, а Волх, скорчившийся от боли в тот момент, когда пал его маршал, поднял бессильный, полный ненависти взгляд на отца и уже приготовился встретить его меч. Однако ни Конклав, ни ангелы не остановились. Они послали вспышкой приветствие Светлому Императору, разившему щупальца Чи-Ю, и устремились к подземному небу, в густо-фиолетовый мрак, за облака, что были вовсе не облаками, но спекшимися воедино, подобными дыму или туману, пустыми оболочками отлетевших здесь душ. Всадники Прави рассекали тьму, будто сияющий булат. Мимо них проносились миры пекельных богов — огненные и ледяные, пусто-пыльные и гниющие, озаренные алым, лиловым, рыжим, заполненные такими беспросветными тенями, что черный цвет в них кажется светлым.

Чем дальше скакал Небесный Конклав, тем плотнее и тяжелее становилось то, что заменяло вокруг воздух. Ничто живое уже не могло бы существовать в этом мраке, где пропали последние цвета, пропало время, пропали верх, низ и направления. Человек был бы там раздавлен, сплющен в крохотнейшую точку, и даже эта точка продолжила бы сжиматься. Однако мрак был полон жизни, не имеющей ничего общего с жизнью земной. Навстречу Конклаву ринулись те существа, что воплощаются как Грозы. В преисподней у них нет тел, даже таких отвратительных. Их души — чистое намерение, страсть пожирать и разрушать, и эту страсть, словно удар неподъемной булавы, они обратили на светлое воинство. Ангелы, чей облик отдаленно похож на колеса белоснежного пламени, вращающиеся по всем сторонам света, встали заслоном у Гроз на пути, испепеляя их слепую грузную волю и заставляя снова растворяться во тьме.

Уже даже народоводители ощутили, как давит и сжимает толщь ада. Их будто протягивали сквозь узкую дырочку в сплошном граните. Но ни Светлый Князь, ни его братья не отступили перед миром Вия. Всего лишь чуть замедлившись, они пробивались дальше. Мрак всколыхнулся и заполнился окияном жгучей слизи, живым, голодным, переваривающим сам себя. И его, собравшись в один сверкающий клин, подобный солнечному лучу, пересекли небесные воинства. Глубже и глубже в воронку, где деже их собственный свет переставал быть виден, опускались они навстречу главному врагу.

Все темные стремятся продлить свою жизнь, и расстаются с нею, только если становится лучше не быть. Ведь именно это ждет их в посмертии: исчезновение, угасание души, посколько только Ирий может поддержать ее, оставшуюся без тела. Небытие — расплата перед Правью за сознательное отпадение. Некоторые духи пытаются обмануть кару и припадают к силе особых мест, святых или ужасных — кладбищ, храмов, пыточных застенков. Они становятся призраками, и вынуждены вечно бродить по одному и тому же пространству, зависимые от него, постепенно теряющие разум, так как эта подпитка не спасает от угасания, а лишь растягивает его. И немногие, единицы, выслуживают себе от тьмы новое воплощение — будь то за исключительные заслуги, либо же потому, что погибший не завершил своего дела.

Финист падал, не понимая, почему еще осознает себя. Его душа, укрытая пурпурным коконом, скользила вниз по щупальцу Волха, которое вдруг свернулось и удержало этот кокон, будто каплю воды. Финист увидел подземный бой, мятеж в Навьем царстве, свежие раны на теле своего владыки и его незатянувшиеся до конца рубцы. Ясный Сокол без колебаний предложил бы Волху не оставить даже воспоминаний от жалкой души своего маршала — если б это хоть на малую толику придало демону сил или уменьшило его боль.

— Знаю, — громыхнул Волх, — но ты мне будешь полезен не в этом качестве. — И демон швырнул Финиста в самые недра Цитадели, в лабиринты, где без устали трудятся мастера, создавая живое и неживое, колдовское и послушное природным законам, знакомое поверхности — и должное явиться туда через много сотен лет.

Я ненавижу Грозу, проносилось в голове Баюна, пока перед ним раззевалась черная зловонная пропасть, и даже этим я ее питаю. Она забирает и извращает все, что мне дорого. Но без меня ее план рассыпется. Без того меня, которого она поработила.

Ягжаль, богатырки, Иван-Царевич, Емеля, родичи, друзья, все травившие душу теплые воспоминания представились Баюну будто нарисованные на бесконечном свитке. Он напрягся, так, что выпущенные когти скрежетнули по дереву, пытаясь мысленно влиться душой в этот свиток, ощутить его, переполниться им, а затем швырнул его в бескрайнюю реку огня, напоминающую чем-то Смуродину. Любой чародей сказал бы, что Баюн творит магию, входя в такой же сон наяву, в котором обращался ко Скимену магистр светоносцев. Но рысь того не знал. Он понимал, что не может убить Грозу ни зубами, ни лапами. У него не было другой силы, кроме силы разума — той самой, с помощью которой она обрела плоть.

Свиток вспыхнул, истязая Баюна. Из рысьей души будто насильно что-то вытягивали, как дети-мучители вытаскивают у кошки из горла проглоченный ею кусок мяса на веревочке. Баюн убивал собственный мир и горько плакал о нем, но было в этом и нечто подобное священнодействию, нечто великое. Место утраченного заполнял искристый, как свежий снег, надменный холод. Баюн догадался, что так, лишенные всего святого, презрительно и рассудочно, мыслят навы, но почему-то не испугался. Зев Грозы захлопнулся, погружая Баюна в топкую горячую тину. Тело его смутно чувствовало ожоги, но это было уже нисколько не важно.

Из огненной реки, там, где прогорели остатки свитка, поднялась огромная глыба — властная, гордая, несгибаемая. Распахнулась в оскале пасть, роняя жидкое пламя с морды. Демон мгновенно раздулся, заполняя собой все сознание Баюна. Рысь видел его отчетливо, словно вживую, и мог разглядеть каждую складку шкуры, каждое сочленение броневых пластин. Словно нава на радении, Баюн проник в эту тушу и прочувствовал ток его крови, что лилась реками Тридевятого, биение могучего сердца в царском тереме, тысячи присосок, кажущихся людьми, жестокий тиранический разум, в который сливалась армия русичей. Это наше, подумал рысь, наше — и мое! Он позволил новому чувству захватить себя — восхищению, подобно тому, как вызывает восхищение громадная пушка или тяжелая грация хищной панфиры, и услышал, как далеко-далеко, в каком-то другом мире, Гроза завизжала от удивления и боли.

Светлый Князь летел впереди атакующего клина и узрел Вия первым. Или Виев, потому что хозяин преисподней был един во многих. Нет в земных языках слов, описывающих его обличье. Но сравнить Вия можно было бы с гигантским роем саранчи, из которого составлено некое существо. Существо это более всего походило на кровожадного червя — не формой даже, а впечатлением, которое оставляло: чего-то мерзкого, устрашающего и в то же время жалкого в своей ограниченной злобе. Только Вий не был зверем или простым чудовищем: он нес в себе непостижимый, извращенный разум. Из недр «саранчи» тянулась тонкая нить.

В самое туловище червя вторгся Конклав, иссекая его части. Рой рассыпался и вновь соединялся, бесконечный, неспособный испытывать усталость.

— Прикройте меня, братья! — крикнул Князь Всеслав и устремился сквозь Вия туда, откуда выходила нить. Истоком ее был плотно свернутый ком одной из Гроз. Всасывая эту нить, она раз за разом уменьшалась, разворачиваясь из адской бездны в иное, далекое пространство. Вдруг по Грозе пробежала волна, и она выпустила большую часть нити. Ее душа ворвалась обратно, непонимающая, разозленная.

— Молодец, — сказал Светлый Князь, обращаясь к тому, кто ранил врага по ту сторону пробитой сквозь миры червоточины. Его меч обрушился на нить. Та лопнула, как струна.

В ушах Баюна раздался пронзительный звон. Открыв глаза, он понял, что висит в воздухе над полом — и уже падает на него. Грозы не было. Не было на его шерсти и никаких ее следов. Только останки зарубленного Федота лежат поотдаль, да у подножия трона — мертвый Финист.

Баюн поднял снайперифль и положил его на труп стрельца. Постояв в молчании, он направился к Финисту. Хладное лицо того было спокойным, точно в момент смерти маршал понял нечто, принесшее мир в его буйную душу.

Баюн вздохнул.

— Извини, — сказал он. — Гадюкой ты был той еще. Но я сам виноват. Съездили на моей спине, а я дозволил.

— Так всегда бывает, — произнесли у окна. — Мы сами себя губим и никто, кроме нас, над нами вовеки не сжалится.

Баюн повернулся. Там стояла Елена Премудрая.

Глава тридцать вторая

— Что ты молчишь? — усмехнулась она. — Я это, я. Неужели ты не признал?

И точно! На картинке у Елены в руках был золотой венец. И сейчас она его держит. А у той, что Гроза внушила, венца не было. Потому что рысь про него забыл, а Гроза могла лишь из его памяти доставать все потребное.

Глаза настоящей Елены зеленые. Суровые. Лицо гладкое, но все же старше.

— Про остров Руян, — сказал рысь, — все-таки, значит, выдумка была?

— Нет. Город на острове Руян когда-то был столицей моей империи. Я и сейчас там. Ты видишь меня с помощью одной из моих птиц.

Баюн покосился в угол: сова. Маленькая, сычик. Очи вперила и не шелохнется.

— И где он тогда? Как вас искать?

— Чтобы победить меня, мои враги наслали потоп, и Руян опустился под воду, — ответила Елена. — Не нужно меня искать. Я сама пробужусь и приду. Столетиями я следила за Тридевятым через совиные глаза, ожидая нужного дня. Сейчас престол опустел и готов для моего возвращения.

— Это нечестно! Если вы могли все это время...

Елена подняла руку, веля замолчать.

— Я мыслю не честью, а целесообразностью. Изо всех образов будущего я выбрала самый лучший и для себя, и для Тридевятого. Если бы я пришла при Дадоне, началась бы война куда страшнее этой. Если бы вместо Финиста — меня свергли бы другие царевичи. Я не зря зовусь Премудрой, Баюн.

— Понял, — сказал он. — Спасибо, что помогали мне.

— Не за что. Я вижу, у тебя есть ко мне вопросы. Задавай.

— Это правда, что и я, и мы все попадем после смерти к Вию?

— А сам ты как считаешь?

Баюн задумался.

— Не знаю. Вроде все складно у Калина Калиновича выходит. Для чего такой твари, как демон, сдались люди? А все равно я даже сейчас Грозу Волхом победил. Чему верить?

— Щедрости со стороны Волха здесь, конечно же, никакой нет. Вы кормите демонов, а они вас защищают. Вы зависите друг от друга — ему с вами хорошо живется, вам с ним. До тех пор, пока демон не начинает жадничать, подавлять всякое вольномыслие, или не позволяет Вию овладеть собой целиком.

— Как же хорошо, если кормим своими душами?

— Это кто тебе такое сказал?

Баюн смолчал.

— Кто бы ни сказал, — продолжила Елена, — он нагло соврал. Подобно божествам, демон питается поклонением. Но не лично себе, хотя и такое возможно, а государству, которое воплощает. Поэтому ему выгодно величие страны и многочисленность народа. Кстати, так ты можешь определять, у каких царств есть демоны, а у каких нет. Чем больше людей, тем больший урожай корма соберут навы. Синский Чи-Ю, например, здесь хватил через край, и теперь не знает, куда девать всю эту ораву.

— Син Заморье сейчас побивает, — сказал Баюн. — Вот ему и будет где их расселить. Или от половины избавиться. Значит, Гроза и впрямь хотела истощить Волха! Заставить русичей его возненавидеть! Он хоть жив там?

— Жив, не волнуйся. Плох, но жив. Волхи все крепкие. Тридевятое кто только не пытался погубить, а оно всякий раз вставало.

— У вас и под землей совы?

— Мне для этого совы не нужны. Я чувствую, если Волх погибает. Когда был убит предок нынешнего, мне словно вонзили шип в сердце. Точно так же и Волх ощутил смерть Финиста. — Елена смолкла, к чему-то прислушиваясь. — Тебе нужно уходить отсюда. Я задержала время, но стража вот-вот будет здесь.

— Возвращайтесь! — взмолился Баюн. — У нас ни царя теперь, ни наместника — опять бардак начнется. Не сяду же я на престол!

— Не успеет начаться. — Елена сделала жест рукой: иди. Баюн вышел за двери, покосился туда-сюда, прислушался и скрылся.

Когда с добрый десяток стражников ворвалось в палату, тела Финиста они не увидели. На спинке трона сидела сова, держа в когтях корону Тридевятого. Завидев людей, она гукнула и улетела, унося корону с собой. Это породило самые диковинные слухи.

Рысь сказал Марье, что Федот своего добился и погиб храбро, а его, Баюна, спасла царевна Елена и обещала вернуться. Больше ничего не говорил. Помянули старого стрельца, помянули и Емелю заодно. Баюна Марья приютила у себя, на время.

За опустевший престол развернулась грызня. Кто только не лез в цари. Появлялись даже худородные самозванцы, выдававшие себя за чудом выжившего Ивана. Дума так и вовсе бурлила. Началась вялая смута: бояре дерутся — народ не вмешивается. От войн и так все утомились, хотели просто жить, без разницы, с кем. Рати на западе будто сами по себе стали, от Тридевятого отдельно. Но там уже, хвала Светлому Князю, притухало. Королевства в хаос сваливались: повсюду разразились восстания, и армии пришлось отводить из похода, чтобы подавлять народ. Скимен воспрял, отбил часть страны, на судьбу Фридриха плюнул и посадил королем его брата, помладше да посмекалистее. Авалон трясло — там некий Ланцелот целые города поднял против Гвиневры.

Синьцы отыскали в Заморье Бармаглота и выпустили его на волю. Для Разящего это стало смертельным ударом. Разорванный, как мешок, он издох, но Чи-Ю его кровь не досталась. Светлый Император рассек сердце заморского демона и принудил свое бунтующее порождение убраться в Ди-Юй. Заморье стало полудиким краем, где не жили, а выживали. Метрополис зарастал травой. Императору Мингу было некое видение, после которого он сложил с себя власть и стал монахом. Его сын, занявший престол, велел прекращать войну. Но укротить Чи-Ю было не так-то просто: он все же оставил синьцев на тех землях, что они удержали, и создал там анклавы, куда постепенно переселялись новые люди.

В Лукоморье вернулся Вестник Рассвета Ставр, и тоже протянул руки к трону. Дружина у него была недурная, поэтому удача сопутствовала больше, чем другим. Баюн, которому надоел беспорядок, собрался уже хоть зверей лесных собрать и особо наглых царьков прижать к когтю, но тут нежданно-негаданно появилась Елена Премудрая. Влетела сова в царский терем, где в ту пору обретался какой-то Дюк Степанович, ударилась о пол и обратилась рыжеволосой царевной с пропавшей короной Тридевятого на голове. К ней вышли прямо из стен и семь стражей ее, богатыри в закрытых шеломах.

Народ, исстрадавшийся, принял царевну с радостью. Всю боярскую вольницу Елена придушила властной рукой. Ставра, который пытался кочевряжиться и одной ночью с дружиной в терем ломанулся, сослала на север. Вернула чародейством Змея Горыныча и вновь его сковала. Рассказала по яблочку правду о Волхе и Грозе. Хотела для этого позвать Баюна, но тот отказался:

— Пусть пока забудут про меня вообще.

Аламаннцам царевна заслала помощи, и через несколько месяцев Скимен наконец-то от Балора отделался. С королевствами подписали мир. Посылали такое предложение и Гвиневре, но та не ответила. Гораздо труднее было людей с навами помирить. То и дело опять случались стычки. Впрочем, навы стали теперь менее наглыми. По тем слухам, что до Баюна доходили, Светлый Князь и его братья вступили в бой с Вием, и его власть что в Нави, что на земле ослабела. Пользуясь этим, Волх подавил вспыхнувший было в своих владениях бунт, назначив нового первосвященника. Демону снова стал поступать корм, правда, в гораздо меньших количествах. Но Елена Премудрая обещала поправить дело. Не будучи темной, к Волху она, тем не менее, относилась тепло, если не сказать ласково.

— Он дурной, — говорила царевна, — как пес-подросток. Молодой, буйный себе же во вред. Надо его от глупостей уберечь. Заронить частичку света. Как в корабль подпускают воды, чтобы не переворачивался.

— Такое только Светлый Князь может, — отвечал Баюн.

— Я что тебе говорила? Никто, кроме нас. Я живу в этом государстве, я им правлю. Мне и найти способ его приручить. А для начала я хочу, чтобы, раз уж люди знают про Волха, пусть это знание пробуждает в них не страх, а почтение. Вдумайся, Баюн, это объяснит всем, почему они должны любить свою родину. Не потому, что так положено, не потому, что царь Божий помазанник, а потому, что таким образом они питают и поддерживают нашего иномирового покровителя.

— Вера, — сказал рысь. — Вот как это называется. Создание нового божества.

— Пожалуй, что так.

Ставр самовольно вернулся из ссылки в месяце листопаде. Но не в Лукоморье, а к Калину Калиновичу, который у себя в лесу собирал опять каких-то людей. Вскорости одним вечером на блюдцах вместо новостей появилось лицо Ставра, который, то и дело запинаясь и кося в бумажку, заявил, что царевна Елена — не настоящая, а самозванка, воспитанная в Заморье. Избушку Калина нашли и оцепили, не успел Ставр свою мысль продолжить. Вестников Рассвета Елена приказала допросить и кое-кого казнила. Услышав об этом, Баюн примчался к ней.

— Твой Калин Калинович, — сказала царевна, — подданный Авалона. Там у него денег, как грязи, и собственный дворец. Его в Тридевятом купеческого звания лишили, потому что он молодильными яблоками торговал без грамот и пошлин, в себя. А потом стал авалонским друидам продавать наших красных девиц для жертвоприношений, кровавой требы. Когда попался, бежал, в Камелоте его приютили. Он всем черным чародеям Авалона друг. И конфидант Грозы, судя по всему.

Рысь отправился в темницу, где Калин Калинович сидел и ждал, что решит царевна.

— Когда первый Волх родился, — сказал бывший купец вместо приветствия, — раздался гром и великое сотрясение земли, и всех живых тварей обуял ужас. А ты, Баюн, я смотрю, обратно ему поклонился. Ну что же, не мне тебя судить.

— Да уж точно, не тебе, — ответил ему рысь. — Ты Емелю подвел под нож и Федота сгубил. Ты мне много наговорил, а оказалось, ты Грозе служишь. Что, Вий уже Авалоном вместо Заморья хочет мир вычерпать?

Враз глаза Калина омертвели, сделались как у нав — холодные, бездушные. И когда он заговорил, голос его больше не звучал мягко.

— Авалон был великой империей, — процедил Калин. — Умнее, древнее, хитрее, лучше во сто крат, чем эти заморские выскочки. Мы забыли больше, чем они знали. С самого начала нужно было ставить на Камелот, а не на Метрополис. Тогда уже давно бы сгнили трупы демонов, и господин наш объединил мир под своим водительством. А ты, рысь, дурак. Тебе такую славу пророчили. Тебя уже и так, и сяк, и тушкой, и чучелком пытались к нам завести. Ты бы мог войти в Семью, да что там — во всемирный совет. Шутка ли, Грозою помеченный!

— Ничего бы у вас не вышло, — сказал Баюн, — и теперь не выйдет. Ланцелот вашу Гвиневру скоро с престола скинет. А я Грозе не поклонюсь никогда. Я ее освободил, только чтобы Волха вернуть.

Глаза Калина выпучились:

— Ч-что? Что ты сделал?

— Я спускался в пекельные царства за демоном, по поручению Светлого Князя. А ты решил, я Вию ходил поклониться, что ли?

— Га-адина... — протянул Калин Калинович, — так это ты его привел? Что же ты сразу... Ах ты лживый...

— Я тебе вранья не сказал ни слова. Вы все меня даже не спрашивали.

Калин аж побелел. Брылья его затряслись. Кинулся он к решетке, схватил Баюна ручонкой за баки — рысь от удивления даже не успел ничего сделать — и выкрикнул по-авалонски проклятие, которому научился от чародеев Камелота. Точно острый нож вошел Баюну в шею, отсекая дыхание и вышвыривая из тела.

Ну вот, подумал рысь, всплывая на волнах света, здрав будь, Ирий. Он ждал, что с минуты на минуту опустится в заливные травы, однако продолжал парить между розово-золотистых облаков. К нему приближался человек.

— И снова приветствую тебя, Баюн, — сказал Князь Всеслав. Обликом он теперь был воевода: с саблей, в панцире доспешном, только алмазный венец на волосах неизменный.

— Меня не пустят? — обреченно спросил рысь. — Я служил тьме? Я должен быть в аду?

Светлый Князь рассмеялся.

— Баюн, обиталище Вия — это не место, где может просуществовать душа хоть какой-то миг. Я только что оттуда, со славной битвы. Можешь быть спокоен: Авалону еще долго не осуществить мечту о завоевании мира.

— Вы убили Вия?

— Его невозможно убить — по крайней мере, в эти времена. Мы заставили его отступить. Сей шаг вернется к нам тысячекратно, и ответ ударит по земному миру с силой, доселе еще невиданной. Мы уже готовимся к нему. Но для вас пройдут столетия, поэтому не бойся. Ты вряд ли застанешь это.

— Калин мне рассказывал про падшие души... Тоже врал?

— Только злое создание, привыкшее к жестокости Вия, может придумать, что небеса заставят людей страдать. Да, не всех пускают в Ирий. Те, кто отягчил своюй душу грехами, остаются прикованы к земле. Им уготованы перерождения, за которые они должны раскаяться. Лишь люди, чья вина велика и неоспорима, попадают в чистилища, но даже оттуда, осознав совершенное, можно подняться.

У Баюна отлегло от сердца.

— Значит, я могу увидеть своих друзей?

— Можешь. Но только кого-то одного.

— Почему?

— Потому, Баюн, что ты не умер. Заклинание остановило тебе сердце, и сейчас Елена Премудрая пытается вновь заставить его биться. Долго ты не пробудешь здесь, поэтому выбирай быстрее. Кстати, мой сын передает привет.

Баюн не поверил своим ушам.

— Волх?

— У меня нет других, — улыбнулся Всеслав. — Если дословно, то когда я возвращался в Ирий, Волх послал мне вслед: «Кажется, я только что видел твою кошку. Она еще жива? Удивительно».

— Елена хочет его просветлить, — сказал рысь. — Да и я хотел...

— После предыдущего Волха мне было бы отрадно увидеть такое просветление. Но сейчас пока ничего нельзя сказать. Он не с адом — уже хорошо.

Баюн ощутил, что тяжелеет. Его тело слегка опустилось.

— Я хочу увидеть Ягу! — выпалил он.

— Смотри, — сказал Князь и исчез. Вокруг Баюна расстелилась степь — бескрайняя, ярко-зеленая. Только где-то у горизонта вырисованы тонкие башни на стрекозиных ногах. Небо сине-серое, предгрозовое, но не страх оно внушает, а чувство необыкновенной, дикой свободы. Не для старой богатырки мягкое сияние и покой. А вот и она сама — летит навстречу Баюну, в своих одеждах, верхом на чудесном белокрылом скакуне, у которого во лбу полумесяц, а копыта едва задевают верхушки трав.

— Котик! Родной!

Ягжаль спрыгнула с коня и обняла Баюна.

— Я не мертв, бабушка Яга! Я вот-вот вернусь!

— Знаю, пушистый мой богатырь. Знаю.

— Передай от меня привет всем-всем! И Волку! И Ивану! И Федоту с Емелей! Скажи, что я перед ними извиняюсь за Грозу! И ты меня прости, пожалуйста! Из-за меня ты умерла!

— Дело прошлое, Баюн. Ты отомстил. А это главное. Мы, вольные девицы, из ветра пришли и в ветер уходим.

Ирий начал расплываться. Баюна потянуло вниз. Руки Ягжаль уже проходили сквозь него.

— Доброй скачки, бабушка Яга! — крикнул рысь на прощание.

— Я для тебя все «бабушка»... — беззлобно проворчала Ягжаль. — И тебе удачи, котик. — Она помахала ему рукой.

Открыв глаза, рысь увидел над собой Елену Премудрую. Ее пальцы упирались ему в грудь, а сам он лежал на спине, распластав лапы.

— Уф, — сказала Елена, — насилу оживила тебя. Уже хотела всерьез с Марой сцепиться.

— Где Калин?

— Сэр Кейн, — произнесла царевна с отточенным презрением, — кормит червей. По частям. Какие-нибудь части я, наверное, положу в корзинку и вышлю Гвиневре.

К сожалению или к счастью, Гвиневра не успела получить такого подарка. В скором времени Ланцелот взял столицу и казнил королеву через повешение. Авалонцы ликовали.

...Но ничего этого не было.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 12.3.2012, 10:20

Эпилог

В тексте использованы строки из песни Андем — «Ты увидишь свет».

Все победы и падения, битвы с Грозой, Ирий и Волх пронеслись в голове кота Баюна, когда Серый Волк сказал:

— Ах, черт, тебя же ищут... Я и забыл.

Баюн уже открыл рот, чтобы предложить себя как гонца, но не решился. Кто знает, к чему это может привести? Опасное дело, какой-то заговор. Он только зверь, и не ему вмешиваться в людские дела. Разберутся и сами — это же люди. Чудеса да герои только в сказках встречаются.

— Подумаю, — сказала Ягжаль. — Может быть, из моих девчонок кто поедет. Но завтра. Сейчас они все по шатрам пошли. Пока туда, пока сюда, вечер наступит. А по ночам шастают только мертвецы да беглецы.

— Ну ладно, — вздохнул Серый Волк. — До завтра тогда.

Это завтра не наступило — за Иваном отправились ярыги, и он куда-то сбежал. Жизнь потекла своим чередом. Осенью Кощей устроил сборище, которое вылилось в переворот. Люди Кощея взяли царский терем, а сам он объявил себя царем. Первое же, что сделал новый царь — продал Заморью Змея Горыныча. Люди роптали, но не сильно.

Не прошло и полугода, как Кощея сверг Соловей-Разбойник. В Тридевятом закипела смута. Кощею помогало Заморье, Соловью — Авалон. Стало неспокойно и на границах: оживились берендеи, да Заморье двинуло рати на царство Син, и в Тридевятое хлынули беженцы. В итоге страна раскололась надвое — одно царство Лукоморское с Кощеем, другое Тридесятое с Соловьем. Из Аламаннского королевства вернулся Финист — Ясный Сокол, приведя с собой дружину наемников. Он пробился к Лукоморью, спустился в Навь и вышел оттуда с навами и рарогами. Началась битва за столицу, длившаяся почти пять месяцев. Уничтожить Финиста выслали, отчаявшись, Хеллион Климмакс, но маршал убил ее каким-то хитроумным навьим оружием. Тогда взбешенный Микки Маус спустил на Лукоморье Бармаглота, а следом, увидев, что уцелел под защитным заклятием царский терем — и Змея Горыныча. Лукоморское царство перестало существовать.

Выжившие русичи, обитавшие теперь в безжизненной пустыне, начали превращаться от голода в людоедов. Баюн лишился Ягжаль еще раньше — она присоединилась к Финисту и погибла в пламени. Сам он бежал в Тридесятое. Заморье, слышал он по яблочку, сжалилось над бывшим Лукоморским царством и стало присылать ему пищу и одежу. Блюдца показывали, как с крылатых кораблей падают деревянные коробы, раскалываются от удара о землю, и русичи, расталкивая друг друга, хватают провизии или платьев столько, сколько могут унести, не глядя даже, что им досталось. За эти ящики вспыхивали драки редкой жестокости.

Вскоре разнеслась весть о человеке, что может положить бедам конец. Звали его Кейн, а от рождения — Калин.Учил он, что вновь объединяться русичам нельзя. Собирал людей в свои Вестники Рассвета и рассказывал, как вскоре все будет чудесно, если даже намека не останется на Тридевятое. В Тридесятом его речи пришлись по вкусу. Соловей так и сказал, что он больше не царь, а это — не царство. Стал ходить без короны, хотя грабить не перестал, и записал себя в купцы. Тоже ведь промысел, если вдуматься. В западной же пустыне гибнущий народ чуть Калина не растерзал, когда тот явился — не от слов его, а потому, что давно не ели мяса.

Тогда, откуда ни возьмись, в Лукоморское пришла рыжая колдунья с семью богатырями и сказала: мы русичи. Мы побеждены, но еще живы. Я вас защищу и помогу вернуть Тридевятое. Не ждите крылатых кораблей — мое чародейство накормит и обогреет.

Стали тянуться люди к царевне. Она первой была, кто и вправду что-то делал. Чарами приводила в пустыню животных. Потихоньку начала исцелять сожженную землю. Все сохранившееся оружие приказала сберечь и заморцам ни за что не отдавать. И не зря: вскорости Заморье притопнуло, прикрикнуло, потребовало от Елены уходить. Приезжал Калин, убеждал. Елена его молча слушала, слушала, а потом по щеке хлестнула наотмашь — у того аж зубы задрожали. Назвала его ублюдком козы вшивой, аспидом двуязычным и многими другими словами.

За это Авалон натравил Тридевятое на Лукоморское. Война длилась долгие годы. Калин был убит, но и Елена погибла. Устав наконец от вечно грызущихся русичей, Замотье повелело ратям королевств на эту землю войти и ее отъять. Нарекло эти рати освободителями, хотя кого и от кого освобождают — непонятно. Баюна, состарившегося, подстрелил какой-то аламаннец, чье копье заблудилось и сильно проголодалось. Последнее, что видел кот — опустившийся ему на шею тесак.

Баюн проснулся с воплем. Холоп, несший блюдце и яблочко, чуть их не выронил.

— Где? Что? — Рысь пошатил лапами вокруг себя, убеждаясь, что лежит на постели в царском тереме. Первым советником он уже, конечно, не был. Елена не давала ему должностей, но считалась, негласно, его хозяйкой, а Баюн — ее фамильяром. Так, объяснила царевна, называются волшебные питомцы чародеев.

— Ты и у Ягжаль был фамильяр, — сказала Елена. — Просто она слова такого не знала.

Поморгав, Баюн воззрился на холопа.

— Чего? Что ты ко мне крадешься?

— По яблочку вызывают, из Навьего царства.

Из Навьего? Кто? Кроме Цардока, рысь там толком никого и не знал. Это если министр культуры еще жив. А Волху яблочки не нужны, да и вряд ли он до Баюна снизойдет.

Рысь заглянул в блюдце и увидел Цитадель. Палаты, странными вещами забитые, из понятных только стол, да и то не деревянный, блестящий какой-то. На этот стол рукою своей трехпалой опирается верховный нава. Облачение на нем. Второй рукой подбоченился.

— Здравы будьте, — сказал Баюн. — Случилось что-то?

— Ничего не случилось, — ответил нава. — Поговорить хочу.

— Со мной?— растерялся рысь. — А почему?

Нава ухмыльнулся.

— Баюн, я понимаю, что непохож, но ты мой голос не признал, что ли?

— Финист?!

— Он самый. Рот закрой, а то муха влетит.

Никаких знакомых черт у навьей морды нету А вот глаза — его, маршала. С лукавинкой.

— Ты... Ты как...

— Волх меня преобразил. Так бы я бесследно рассеялся. Но или владыка меня отметил, или верховный нава позарез нужен был — или и то, и другое... Против него восстали, кормить отказались. Я мятеж придушил и лично надзирал, чтобы вновь не рыпнулись. Под защиту свою Волха взял, если можно так сказать... Ты не представляешь, Баюн, как эта должность мозги выворачивает. У верховного навы обязанность Вию кланяться. Мы с Волхом тайно условились, что я на эту обязанность плюну и в ад прозревать не буду. Прочие навы пусть что хочешь вякают, захотим, всех перережем к чертям. У меня здесь власть — безграничная.

— Финист, ты это... Извини...

— Да брось. Меня тоже извини. Я когда все узнал от идиота Емели, сразу догадался, что за тварь на тебя насела. Потому и просил тебя привести невредимым. Отговорить хотел. Не было бы столько бессмысленной крови. Зато мне сейчас лучше, чем на престоле. Я и не мечтал о таком. Волх доволен, говорит — навам самим доверять первосвященников выбирать нельзя, они вечно каких-то кретинов назначают. А со мною у него жизнь сытая, я препятствий не чиню, и когда преклоняюсь — то от всего сердца. Вия только опасаемся, мы же теперь бунтари против него. Ты-то как? Что делаешь?

— Да вот, — сказал Баюн, — живу себе. Я новое уложение попросил издать недавно, «О почтительном обращении с кошачьим племенем». Теперь все кошки законом защищены. И кто кота убьет, то наказание — как за человека.

— Судьбы вершишь? Ну-ну, дело хорошее. А я тут новости узнал. Балор подох, потомством разродился. Преемник его у нас по рубежам щупальцами юркнул. Говорят, этого Балора Вий избрал своим новым орудием.

— Ты про смену власти в Авалоне? Гвиневру на Ланцелота? А мне этот Ланцелот хорошим показался. Мирный договор с нами подписал.

— Какой, к чертям собачьим, мирный договор! Детеныш жрет в три горла и на нас позыркивает. Ты Елене скажи — пусть пошерстит Тридевятое. А то есть у меня подозрение, что лазутчики проникли.

— Скажу.

— Ну ладно. — Финист посмотрел куда-то вбок. — Дела зовут, будь они прокляты... Бывай. Хочешь, в гости приходи. У меня покои прежние.

— Нет, — ответил рысь, — уж лучше ты к нам.

Финист отсалютовал и пропал. Баюн потянулся. Его сон рассеивался, уходя из памяти. В голове почему-то всплыли строки из еще одной любимой Ягжаль песни — на навью непохожей:

...порыв судьбы твоей
И силы есть вершить мечты.
Станет люд стеной, их души за тобой,
Ведь им поможешь только ты.

Сообщение отредактировал Виктор Д. - 13.3.2012, 9:59

...и Виктор выигрывает конкурс «Повращай Андреева в гробу»!

Налетай, Жругр, шавва годная, отборная, столовая!

Пожалуйста только, критикуйте не с позиции верности идеям и образам «РМ». Это же «по мотивам». И еше очень хотелось бы услышать, как можно увеличить произведению объем. Что описать подробнее, что вставить. На мой взгляд, суховато получилось, да и на книгу еще не тянет — 10 авторских листов.

Виктор, очень хороший замысел, интересно и легко написано, правда грустно и в конце нет выхода. Хотя Вы и намекали что Елена не светлая, а умная, но в ней явно читалась Соборная Душа и была надежда, что в результате на Руси государство преобразится в братство. Причина мне стала понятна из других ваших тем. Я думаю это преодолимо. Как Тургеневу, (прославляя первую любовь, он долго не мог сделать следующий шаг), пришлось приложить усилия. Результат — «…Лукерья из потрясающего очерка «Живые мощи» — одной из жемчужин русской литературы. … Здесь Тургеневым преодолено всё: и собственная ущербность, и литературные предрассудки, и воинствующе-мирской дух эпохи, и его не вполне правая (потому что односторонне-страстная) любовь к молодости, и его вечный страх перед недугами и смертью».

И еще я понял, что Баюна вы писали с себя.

Хочу предложить первые иллюстрации.





Кот Василий, 2,5 месяца.

Ну это смотря для кого грустно, для патриотов все очень даже оптимистично А котЭ — прекрасное! Хотя мой Баюн, как в начале я писал, в качестве кота был большой и черный.

Баюна — с себя? Вовсе нет. Баюн — это Баюн. Я вообще первоначально не знал, что главным героем станет именно он. Но так уж получилось, что и Ягжаль, и Ивана затмил говорящий кот, мечтающий о справедливости.

Виктор, не мог бы ты специально для меня передать суть книжки одной страничкой? «Грозницы зари» — это о чём? Я прозу на форуме вообще не читаю, сил моих нет. Вообще, слишком широк типичный розамирянин — я бы сузил.

Максим, могу суть вообще в одной фразе передать: неистовая шаввогонка Сатирическая повесть о мета-футурологии Тридевятого царства незапамятных времен. Рабочее название — «Война и кот». С аллюзиями, намеками, аллегориями и пародиями. Про державы, революции и войны. Ну и, конечно, про кота.

Виктор, уже давно люди, даже не знакомые с РМ, поняли, что родина и государство понятия совершенно разные и даже противоположные. Можно быть патриотом родины и не любить государство и быть патриотом государства, но не любить родину. Для тех, кто знает РМ это аксиома, ясно как день. Но возьмем вестника-поэта Лермонтова. То, что он был храбрым офицером, (воевал на Кавказе) и патриотом (Бородино), я думаю, сомнений нет.
БОРОДИНО

— Скажи-ка, дядя, ведь не даром
Москва, спаленная пожаром,
Французу отдана?
Ведь были ж схватки боевые,
Да, говорят, еще какие!
Недаром помнит вся Россия
Про день Бородина!

— Да, были люди в наше время,
Не то, что нынешнее племя:
Богатыри — не вы!
Плохая им досталась доля:
Немногие вернулись с поля...
Не будь на то господня воля,
Не отдали б Москвы!

А то, что он не любил государство (Смерть поэта), чувствовал его демоническую природу, общеизвестный факт.

А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда — всё молчи!..

Владимир, каждому свое.

Это я не в осуждение,а так,для общего представления «о раскладах»