Этюд о магии и чудесном (заметка)

Волшебство было моей первой и совершенно безнадежной детской любовью. В то время как все мечтали стать космонавтами или пожарными, я мечтал стать волшебником.
– Это фокусником, что ли? — переспрашивали взрослые, а я лишь досадливо морщился:
– Не-ет… Волшебником! Настоящим! Понимаете?
Не понимали, и понимать не желали. Волшебников не бывает — слышал я стандартный ответ, но не успокаивался. Мало ли что говорят взрослые… и много ли они понимают в магии. Одно время я дружил с девочкой, которая уверяла меня, что у нее есть крестная — фея, и я искренне в это верил вопреки мрачному скептицизму окружающих. Любил я только волшебные сказки, и с удивлением обнаруживаю в себе эту любовь и сейчас: книжная полка с ними занимает почетное место прямо над моим письменным столом. А если по старой памяти сажусь иногда поиграть в ролевые компьютерные игры, то играю только и исключительно за магов. Но, став взрослым, я приобрел еще и привычку задумываться над источниками своих чувств и пристрастий, и причина этой любви к магии, на мой взгляд, заслуживает самого пристального внимания.


Однажды мне попалась довольно любопытная статья Константина Крылова «Волшебство и политика», автор которой размышлял как раз над этой проблемой. Вывод, который он в итоге сделал, был довольно прост: любовь к магии — это любовь к могуществу, даровому и практически ничем не ограниченному. Желание повелевать грозными стихиями, свободно превращать одно в другое, прозревать прошлое и будущее… и упиваться своей властью и своими возможностями — вот источник бесконечного обращения к магической теме и все нового и нового ее воскрешения на просторах фэнтезийной литературы.
Я не стану спорить с этим выводом, возможно, для многих это действительно так. Более того, анализируя свои детские воспоминания, я склонен думать, что неограниченные возможности волшебства и впрямь были одной из причин моей любви к нему. В самом деле, ведь здорово взять, и запросто вот так получить из ничего все, что захочешь.
И если в основе этой тяги к магии лежит только жажда могущества и бесконечных возможностей, она заслуживает, по меньшей мере, настороженного отношения. Все мы хотим, конечно, стать больше, лучше и сильнее, чем мы есть, но попытка стать магом есть еще и попытка овладеть силами, которые тебе не предназначены, и распоряжаться ими исключительно по своему усмотрению. Такие желания и действия — немалый грех в глазах религиозного сознания, видящего в магии порождение человеческой гордыни и инструмент, с помощью которого человек пытается расширить свою власть над миром.
Однако я склонен думать, что дело обстоит сложнее. Меня, например, очень мало привлекало могущество «немагическое», воплощенное в технических устройствах или в безразмерно накачанных бицепсах. Никогда не восхищали меня крутые джипы на огромных колесах, огромные базуки, способные пробивать толстенные бетонные укрепления, многометровые монстры с длинными рядами зубов… Ведь если бы я всего лишь поклонялся силе, не все ли мне было бы равно, в чем она заключена? Но нет… за пределами волшебства могущество разом теряло всю свою привлекательность. Более того, мне никогда не нравилось и то, что называют «реальной» магией, а в наше время связывают с культом Вуду или деятельностью экстрасенсов. Подобная магия тоже ведь обещает своим адептам некое «могущество». Но все эти окровавленные курицы, подбрасываемые недоброжелателям, бабкины наговоры и нашептывания, оккультно-сатанинские знаки и рисунки в духе Папюса вызывали, скорее, брезгливость и отвращение, нежели желание ко всему этому приобщаться.
Так что если в моей детской любви к волшебству и было что-то от желания стать «больше и сильнее», то уж точно она этим желанием не исчерпывалась.


Может быть, все дело в том, что магия связана с неким чудом? Но тогда что есть чудо и почему оно столь привлекательно для нас? В свое время в поисках ответа я обратился к известному эссе Льюиса с подобным названием и был крайне разочарован тем, что ответа на свои вопросы там не нашел. Цели, которые ставил себе Льюис, совсем иные, его мысль вращается вокруг идеи, что чудо — это нарушение естественных законов природы, вмешательство внешней силы в совокупность установленных в мире связей и порядков. Его задачей было доказать возможность чуда во Вселенной, вроде бы полностью подчиненной жестким причинно-следственным отношениям, а его существование доказывало, в свою очередь, возможность Божественного вмешательства в нашу жизнь.
Но с точки зрения моей проблемы эта фундаментальная работа была совершенно бесполезна и ничего не объясняла. Меня совершенно не интересовало, как сочетаются вера в чудо с верой в науку, и я вовсе не связывал в детстве чудеса с Богом. Более того, магическое чудо (и это подтвердит любой поклонник волшебных сказок), никогда не является каким-то голым произволом и отменой существующего в мире порядка. Магия основана на столь же жестких правилах и законах, что и научно-техническая деятельность: ковер-самолет полетит, только если сказать нужное заклинание, так же, как обычный самолет полетит, только если нажать нужную кнопку. Принцессу можно расколдовать поцелуем, но не громким рычанием, так же, как больного человека можно вылечить одним лекарством, но не другим. Сходство между наукой и магией в этом столь велико, что еще Фрэнсис Бэкон предложил именовать науку естественной магией — и маг, и ученый всегда нечто знают о невидимых связях в окружающем мире и действуют, исходя из своих знаний. И магия, и наука внешне выглядят как освобождение человека от естественного порядка вещей, но они всего лишь используют одни природные законы для преодоления и нейтрализации других.
Потому, если придерживаться точки зрения Льюиса, магия вообще никаких чудес не творит: то, что она делает, лишь профан воспринимает как ниспровержение физических законов и чудо, для самого же волшебника в магии нет ничего сверхъестественного или необычного. Так, дикарю мобильный телефон покажется чудом, но не современному цивилизованному человеку, знающему о физике и привыкшему к этой игрушке.


И вот тут я задумался над тем, что слово «чудо» имеет еще одно значение в нашем языке. Ведь чудом мы называем не только события, которые не укладываются в наши представления об установленном порядке вещей. Чудом мы называем и все, что вызывает у нас радостное восхищение, удивление своей необычностью и даже волшебностью, все, что поражает и изумляет нас. Язык обычно не разделяет эти два понятия, потому что их не разделяли древние в мифологическую эпоху. Тогда любая сверхъестественность или даже необычность, выходящая за рамки повседневного и привычного, казалась чудом и вызывала восхищенное преклонение, более того, никак по-другому она восприниматься и не могла. Человек, не изумившейся тому, как Моргана обратилась в камень, или Геракл голыми руками победил ужасного льва, сам вызывал бы удивление и воспринимался бы как «чудо», как существо, волшебным образом лишенное дара естественных человеческих чувств.
Теперь, когда мир устал и состарился, изменилось и его отношение к чудесам. С одной стороны, исчезла вера в сверхъестественное. Все имеет естественное объяснение — твердит нам наука, — все можно свести к законам и связям, все есть имеет свое причинное объяснение, и в мире не бывает чудес, потому что для любого чуда есть создающий его механизм, который можно разобрать, изучить, описать и воссоздать. Чудо перестает быть чудом, и, рационально и схематично объясненное, оно заодно перестает удивлять и радовать. Как выразилась по этому поводу одна моя хорошая знакомая, к чудесам привыкли так же, как к макаронам. В самом деле, современная техника обрушивает на нас поток достижений, по сравнению с которыми любое сказочное волшебство — заштатный провинциализм. Человек моментально переносится с континента на континент, взмывает в космос и опускается в глубины, моментально связывается с любым уголком земного шара, меняет пол и возраст с помощью гормонов, но… Но все это очень мало нас трогает. В лучшем случае, узнав очередную сенсационную новость о том, что бабушка стала дедушкой, мы лишь покачаем головой да поцокаем языком: ишь, до чего наука с техникой дошли. И такая реакция неудивительна: в мире, где верят во всеобъемлющие и всеобъясняющие отвлеченные схемы, где на основе этих схем создают бездушные механизмы — чудес не бывает, и удивляться нечему.
Но с другой стороны, то отношение, что когда-то сопутствовало сверхъестественному, живет теперь там, где ничего сверхъестественного нет. Мы восхищенно говорим: чудесный рассвет, чудесный ребенок, чудесный сад… Нет, мы вовсе не имеем в виду, что случилось нечто из ряда вон выходящее и потрясены все фундаментальные природные законы. Мы лишь хотим подчеркнуть, что увидели что-то, что, подобно чудесам древних мифов, по-прежнему заслуживает удивления и радостного изумления.



Чтобы не путаться в дальнейшем с двумя разными употреблениями слова «чудо», для обозначения его второго смысла мы будем использовать термин «чудесное». Итак, что есть чудесное? С одной стороны, это нечто необычное, выпадающее из повседневности, ломающее будничную обыденность. Но не только. Мало ли событий и явлений, которые нарушают привычный распорядок вещей и при этом отнюдь не воспринимаются нами как «чудесное» — самосвал, внезапно окативший нас грязной водой, вряд ли заслуживает такого наименования. Стало быть, «чудесное» — не просто необычное, а необычное, вызывающее восхищение своей красотой, возвышенностью и волшебностью. Оно есть отрицание рутины серых будней, он есть вторжение в них чего-то высокого и яркого, оно есть разрыв в ткани повседневности, через который просвечивает нечто более прекрасное, чем то, к чему мы привыкли.
С другой стороны, чтобы чудесное было воспринято нами как чудесное, нужна еще и некая готовность его увидеть. Ведь одна и та же вещь разным людям может показаться и обыденной, и чудесной. В свое время еще Кант задавался вопросом: почему один человек, глядя на лужу, замечает в ней грязь, а другой — отражающиеся в ней звезды? Ответ, наверное, прост — все зависит от того, настроен ли человек увидеть что-либо, кроме грязи.
Таким образом, чудесное можно определить как свойство вещей и явлений быть необыкновенными и удивительными в глазах восхищенного человека, радующегося открывшейся ему их волшебной стороне.
Отметим также, что в свете «Розы Мира» чудесное может быть как светлым, так и темным в зависимости от своего происхождения. Оно может не только изумлять нас яркостью красок Неба, но и завораживать отравленным очарованием Ада, и недаром Даниил Андреев, описывая деятельность Лилит и Князя Тьмы, говорит о темных чудесах, которыми они будут соблазнять и притягивать к себе сердца людей.


Я склоняюсь к тому, что моя детская тяга к магии была вызвана именно чудесностью, и ничем иным. Этой чудесности я не обнаруживал в технике, ибо она, хотя и способна потрясать своей мощью, приземлена, рассудочна, механична, и в ней нет того очарования уютной таинственности, которое всегда сопровождает вторжение в нашу жизнь чудесного. Я не обнаруживал ее и в магических обрядах первобытных народов, где резня петухов, выкалывание глаз куклам и пляски безумных голых негритянок рождали лишь ощущение неясной темной угрозы, но уж никак не чудесного.
Я находил ее лишь в магии волшебных сказок и мифов, необычной и прекрасной, удивительной, сохранившей в себе то преклонение перед чудесами, что было свойственно древним. Зажигающая свет во тьме, разбивающая сады в пустыне, изумляющая красотой творений или темная, опасная и пугающая, но равно завораживающая, она раздвигала границы обыденного восприятия и превращала мир волшебную сказку, однажды рассказанную Великим Рассказчиком.
Подобная магия, как выяснилось, могла жить только в мифологическом пространстве. Однако в глазах тех, кто вместе с Д. Андреевым видит в Мифе посредника между земной и внеземной реальностью, это оказывается достоинством, а не недостатком. Такая магия оказывается частью Мифа, через чувство чудесного она приоткрывает нам особый, необыкновенный мир. Конечно, Миф не исчерпывается магией, как не исчерпывается он и чувством чудесного. Но оно оказывается одним из множества чувств, через которые Миф воздействует на нас, транслируя нам «правду и свет» более высокой реальности. Приучая нас радоваться чуду, восхищаться им, он учит нас тому, что с чудесным мы можем встретиться и далеко за пределами того, что принято относить к мифологии.



Как только благодаря магии мифов мы научимся удивляться и восхищаться, видеть чудесную сторону мира, то очень быстро обнаружим, что достойное удивления и восхищения можно найти не только на страницах книг о волшебстве. Мир наполнен событиями, явлениями и предметами, незамутненный взгляд на которые дарит нам все то же чувство чудесного, что дарила когда-то мне магия. Волшебные рассветы и закаты, пробуждение природы после зимней спячки, удивительные краски и формы облачного неба, зарождение новой жизни, великие творения человеческого искусства, словом, нет числа тому, что способно пробудить в нас это чувство.
Честертон, который уж точно кое-что понимал в магии, прекрасно описал его в своих эссе. Ортодоксальный христианин, безусловный враг всяческого оккультизма, он при этом был необычайно чуток ко всему чудесному, и его рассказ «Крылатый кинжал» ярко демонстрирует эту особенность его мироощущения. Главный герой рассказа, отец Браун, после раскрытия преступления, густо замешанного на лжи и всевозможной мистической чепухе, возвращается домой зимним вечером. И глядя на торжественно чистое и холодное великолепие угасающего неба и засыпающей земли, он благоговейно шепчет: «А все-таки он прав, есть белая магия, только он не там ее ищет…» Честертон и в своих философских эссе постоянно утверждал, что удивление, восхищение и благодарность за то чудо, которым является для нас мир, есть неотъемлемая часть внутренней духовной жизни христианина.
Да, мир, бывает, оборачивается для нас и своей приземленной или испорченной демоническим прикосновением стороной, и отнюдь не все в нем способно вызывать эти чувства. Но видеть его исключительно «лежащим во зле», неумение искренне и по-детски им восхищаться есть своего рода духовный ущерб, преодоление которого абсолютно необходимо для духовного роста.


Так могут ли люди быть волшебниками и творить чудеса? Разумеется, да, если под чудом понимать создание вещей удивительных и прекрасных, «чудесных». Любая деятельность может возвыситься до «волшебства», если совершается вдохновенно и творчески, если человек не просто желает отбыть рутинную повинность, но пытается через свои действия облагородить мир и сделать его хоть чуточку одухотвореннее.
Но особо магичным, волшебным оказывается искусство, ибо оно совершенно свободно от тех утилитарных задач, которыми обременен человек во всем остальном. Конечно, искусство может служить разным целям и отнюдь не всегда и не все его создатели пытаются быть волшебниками. Но уж если где и творить чудеса, то только здесь, где любое творение «бесполезно», ибо не поит, не кормит, не греет, и все же незаменимо для жизни, ибо способно озарить ее светом чуда. На это и намекает магия мифов, ведь в них она есть действо, родственное искусству, где маг, подобно художнику, вкладывает в творимое чудо лучшую, или хотя бы уникальную частичку себя, а сотворенное им чудо есть своего рода произведение искусства, восхищающее зрителей.
Так что магическое могущество действительно существует, правда, не в том смысле, как это понимают поклонники голой силы. Оно есть великая сила созидания чудесного, и наше существование на Земле никогда не будет полноценным без пробуждения в нас этой способности к магии.
Вот почему мне кажется, что моя детская мечта о волшебстве все-таки осуществилась, хотя и не совсем так, как это мне когда-то рисовалось. Получаются ли у меня «чудесное»? Как знать — магия штука тонкая, как и в любом искусстве, провалов и промахов здесь не избежать. Но я никогда не жалею ни о промахах, ни о провалах, и если вам самим хоть раз в жизни удалось сотворить чудо, вы прекрасно знаете, почему.
Оно того стоит.



Мы знаем, возможно, нам скажете вы:
мы делать чудес не умеем, увы!
— Возможно? — Конечно, возможно!
Но мы вам, ребята, откроем секрет —
Все делайте в жизни до старости лет –
Пашите, рубите, варите –
Как будто вы чудо творите!
— Как чудо? — Конечно, как чудо!

Из одной забытой детской песенки про магию

Денис, каждый раз твои статьи оказываются приятным сюрпризом Спасибо!



Вот! В этом вся суть! Богосотворчество — в самых разных областях деятельности. Даже в таких, казалось бы, прозаических делах, как ведение хозяйства и создание домашнего уюта. Ведь делая что-то хорошее для ближнего, ты делаешь это для Бога.

...А мир не устал, Денис. Миру просто нужно заново ощутить связь с Мифом, со светлой его стороной (и научиться ставить преграды тёмной стороне). В этом и состоит, на мой взгляд. задача творчества новой эпохи.

привет, Денис !
я тоже иногда думал о магии и филологии.
не зря существует устойчивое словосочетание «страшно интересно» — оно вполне объясняет, отчего молодые люди так иногда хотят быть волшебниками.

--



однако, как мне кажется, использование Божественных Энергий может нарушить законы любых слоёв. Может быть, таким образом даже маленькая монада может преодолеть законы слоя, созданного другими, бОльшими монадами... Т.е. вполне могут существовать чудеса, не сводимые к законам высшего (следующего) материального слоя...

Сообщение отредактировал Кирилл - 21.8.2011, 21:17

Этюд о магии чуда

Ольга, спасибо, рад, что идеи этюда тебе так близки.


Образ усталости — это из Честертона.

Тучи окутали души людей, тучи над нами плыли,
Да, темный туман окутал умы, а мы мальчишками были.
Наука пела бессмыслицу, искусство — радости тьмы,
Мир устал и состарился, но молоды были мы,
Когда солидные люди, надменные, как всегда,
Развратничали без радости, трусили без стыда.

Причесаны под Уистлера, снобы с высоким лбом,
Люди гордились подлостью, как прежде гордились гербом
В жизни разочарованы, смертью уязвлены —
Да, очень, очень состарился мир, когда мы были юны.
Любовь обратилась в гнусный порок, скука грызла умы.
Люди стыдились совести, но не стыдились мы.

Глупы мы были, слабы мы были, но не поддались им,
Когда их темный Ваал покрыл все небо, словно дым.
Мы были мальчишками. Форт из песка осыпался под рукой,
Но мы не хотели, чтоб землю залил их темных волн прибой.
Мы глупо шутили, нелепо шутили, шумели в поздний час,
Но, когда молчали колокола, звенели кубки у нас.

Мы защищали форт не одни, великаны нам помогали,
Тучи пытались они отогнать, детские флаги держали.
Я наши старые книги нашел, и хлынул на меня
Ветер, что орхидеи гасил, как слабые струи огня,
Когда миллионы листьев травы шелестели по всей земле,
И длинный, как рыба, Поманок судил о добре и зле.

И весело, просто, смело, как птица поет сквозь даль
Сквозь ложь проступала правда и радость — сквозь печаль.
Но холодно и сурово, как голос птицы во мгле
Даннедин говорил Самоа и ад говорил земле.
А мы были молоды, знали, что Бог рассеет горький чад,
Что Бог и сама свобода в доспехах спустятся в ад.
Мы видели Град Души, мой друг, когда не видели те.
Блаженны, кто не видел и верил в темноте.

Сам Честертон любил подчеркивать, что старость всегда есть результат разрыва с Богом. То, что лишено связи с Источником Бытия, неизбежно стареет и разрушается.
Так что мир, конечно, может помолодеть если поймет, как это сделать.


Привет, Кирилл!
Не думаю, что муха может побороть слона. Ну разве если только ей на помощь придет еще более мощный слон Но вряд ли тогда эту победу можно засчитать мухе.
Божественные Энергии — не бесхозный резервуар, из которого кто хочет, тот и черпает. (В этом, на мой взгляд, самая большая ошибка магов, пытающихся такой резервуар найти и вдоволь им попользоваться). Энергия всегда чья-то, в предельном отношении — Бога. Поэтому ее можно попросить, и, если просьба обоснована, ее могут дать. Тогда и происходит чудо в смысле нарушения привычных связей и порядков. Но нарушает эти связи не молящийся, а тот, к кому молитва обращена. Потому молитва — всегда просьба, и, как просьба, она может быть как принята, так и отклонена.

Сообщение отредактировал Наблюдатель - 22.8.2011, 16:02

привет, Денис !
у нас когда-то были дискуссии о молитвах Богу (участвует ли Бог лично в мироздании).
Моё мнение было — нет, не участвует.
Т.е. Бог на молитвы специально/актуально не откликается (со множеством оговорок).

Именно этот предельный случай (молитвы именно Богу, но не «вышестоящим» монадам) и затрагивается в твоём этюде.
Так как помощь вышестоящих монад уже чудом считаться не может, то выходит, что единственный случай чуда — это предельный случай — т.е. вмешательство Бога.

Т.е. словами про большую и маленькую монаду я ещё раз повторил тезис о невмешательстве Бога (но с оговорками).
Оговорки же заключается в том, что

1) слившиеся с Богом монады могут помогать людям, формально считаясь Богом , но будучи при этом всё-же ограниченными.
2) Бога следует признать «безграничным резервуаром», но «черпать» из него могут только светлые существа (в масштабах ограниченных самими собой).

Д.А. же пишет об обезличенных низлияниях Мировой Женственности. Т.е. Божественные энергии, не принадлежащие никакой монаде (т.е. обезличенные) в природе всё же существуют.

Впрочем, вопрос о предельном случае / Боге / чуде очень сложен.
Может всё и не так ))) и чудеса от Бога непосредственно всё же бывают...

Сообщение отредактировал Кирилл - 22.8.2011, 17:05

Привет, Денис!

Красивая статья. Только немного грустная.

Есть немного вней мечты о несбывшимся.





Я до сих пор не могу понять, так ли это. Не хочется верить, что светлое волшебство покинуло наш мир, хочется верить, что просто его нет здесь и сейчас.
Что магистраль развития цивилизация сложилась так. Что магические практики оттеснялись этой магистралью из центров в уезды, в узкие и тесные анклавы, где они принимали ущербные формы, дикие, варварские, о которых ты пишешь неприязненно и справедливо.
Отчасти из-за того, что человек выбрал технический путь развития, отчасти из-за того, что христианство категорично оттолкнуло магию древних. И Авалон постепенно отступил из нашего мира, отгородившись стеной магического тумана, и тоже самое стало с его русским побратимом островом Буяном. Еще лет сто назад оставались островки сказки в уединенных местах, где отголоски древнего жили по-прежнему, хоть и в искаженной форме, но сохраняя еще что-то. Осталось ли что-то от них сейчас?

Хочется верить, что приход Розы Мира способен изменить это и вернуть в мир доброе волшебство. А иначе чем он будет особенным отличаться от того, что есть теперь?



А у меня был период, когда мне нравилась техника. Я верил в научно-технический прогресс. Обожал все космическое, ракеты. Думал, что техника может серьезно изменить жизнь людей. Хотя я смутно предугадывал тогда, что должен быть еще этический компонент, но у меня это было неразрывно. Мне всегда казалось, что изобретателями дальних космических кораблей могут быть только очень светлые и нравственные люди...

Сейчас не знаю.
Едва ли мир вернется в дотехническую эпоху. И даже в сказках конца 20 века мы встречаем трамваи и поезда. может, доброе волшебство как-то озарит технику (о чем часто пишет Ольга).
Впрочем, независимо от этого, хочется, чтобы оно вернулось.
Если только вне нашего мира и только в мифе... что ж. Бажов был добрым волшебником, когда писал свои сказы. Был добрым волшебником и Пушкин.

Сообщение отредактировал Иоанн - 26.8.2011, 11:57

Я в это верю...
Монады, слившиеся с Богом, транслируют Его волю, как мы это видим и в мире людей. Когда мы говорим «Кутузов дал бой Наполеону» это не означает, что они лично подрались. Но Бородинское сражение было именно сражением Кутузова с Наполеоном, а не просто анархичной перестрелкой множества солдат, просто воля Кутузова и Наполеона преломлялась через множество опосредующих воль, так же, как и они сами были лишь исполнителями воли более высоких инстанций.
Потому лично или не-лично участвует Бог в творении мироздания — вопрос несколько некорректный.
Впрочем, мне не хотелось бы вообще во всю эту тематику углубляться. Все ж таки этюд не об этом


Почему? Мне кажется, что общий итог этой истории вполне оптимистичен. От того, что ты научишься заклинанием перемещать стулья по воздуху, счастливее ты не станешь. А вот если научишься восхищаться чудесным, видеть его и создавать, радости в жизни прибавится. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.


Чтобы творить доброе волшебство, нужно сначала стать добрым человеком. Потому как.. э-э-э... от избытка сердца творит человек свою магию. И РМ вроде как и должна делать людей добрее. А уж понадобится им магия для их добра, или не понадобится, а если понадобится, то какая именно — будут потом сами эти добрые люди решать...


Согласен полностью. Корабельные сказки Ольги и Юнии доказывают, что одухотворять технику можно... но, то что получается с кораблями, не получится с бульдозерами, зуборезными станками или турбинами.

Именно. И поэтому Даниил Андреев ставил во главу угла этическое преображение человека и общества.



Посмотришь на иные форумные дискуссии — и складывается другое мнение На самом деле Роза Мира — не только теория, но и практика. Практика каждодневного духовного делания. В рамках своей религиозной традиции (христианство, ислам...) или по своей системе духовной дисциплины.



Здесь сложный вопрос, вернее, несколько вопросов одновременно. Есть техника — продолжение человеческой руки (как бульдозер нужен только потому, что человек не владеет телекинезом). А есть творения человеческих рук, которые становятся чем-то большим...

С кораблями — это ведь не наши с Юни выдумки, это психический опыт миллионов людей! Почему корабли «крестят», дают им имя? Почему ощущают их как живых, почему привязываются к ним? Почему сэр Артур Рострон чуть не плакал, провожая свою любимую «Мавританию» в последний рейс? А за коллективным опытом всегда что-то стоит, — что-то, уходящее в нематериальный мир...

Мне почему-то кажется, что это тоже какая-то помощь добрых сил нам, людям, — иначе наш мир был бы гораздо менее духовным...

Вообще, об этом можно много говорить, но я убегаю на поезд — летим в Уппсалу на три дня.

Просто люди любят корабли. И вполне понятно, почему. Корабль — опора и друг моряка, он годами делит с ним радости, горе и труды, он — спасение и оплот во время бури, наконец, он — последняя надежда для потерпевших кораблекрушение. С давних пор корабль символизирует надежду и жизненный путь.
Наконец, корабли красивы, это тоже немаловажно.
А если люди любят что-то, их любовь оживляет то, что они любят. Это не только РМ утверждает, это еще и греки знали, создав чудесный миф о Пигмалионе и Галатее. Я не думаю, что у кораблей сразу же есть душа, я думаю, что душу им дарят люди — от создателей до пассажиров. Вы с Юнией, кстати, тоже вносите в этот процесс некоторый вклад
Но люди не любят зуборезные станки. И ожить им не суждено. Может, оно и к лучшему. То, что вызвано к жизни практичным расчетом и утилитарными потребностями, уходит туда, откуда появилось — в небытие.

Ты помнишь, как всё начиналось?
Всё было впервые и вновь,
Как строили лодки и лодки звались
«Вера», «Надежда», «Любовь»...


Корабль — это символ открытий и романтики: «корабль мечты», «корабль надежды»... «алые паруса» (парус, ведь, тоже только на кораблях устанавливают).

Корабль — это также символ трансформации человеческой души. Чёрный корабль увлекает обитателей Скривнуса в зловещие глубины преисподней. А белый корабль уносит пророка Аль-Мустафу из города Орфалеса, где он провёл двенадцать лет своей жизни, на родину, желанный остров его детства! У Льюиса в «Покорителе зари» Риппичип уплывает на своей маленькой лодчонке (тоже корабль!) в благословенную страну Аслана, а у Толкиена эльфийский корабль увозит детей Эру из Средиземья в Валинор, Землю бессмертных...

Корабль, наверное, появился на свете ещё задолго до того, как на ней появились первые люди!

Вот ведь как — совершенно неожиданно — нас «зацепили» корабли. Вплоть до того, что ветка начала отклоняться в лёгкий оффтоп Что и подтверждает: идея, вернее, интуитивная догадка о душах кораблей (как и любая коллективная идея) имеет под собой трансфизическую основу. И судя по тому, как о них говорят, пишут, какие чувства к ним испытывают — основа этой идеи-интуиции светлая.

Имеет ли душу только что построенный корабль или приобретает её позже, и каким именно образом приобретает — об этом мы сможем узнать только за пределами Энрофа. И всё же кажется мне, конструкторы и кораблестроители, создавая прекрасную форму, дают воплощение новой душе, а команда, пассажиры — с ними корабль взрослеет, набирается опыта, обретает свой характер...

И, наверное, этому явлению есть ещё одна причина. Если бы корабли были всего лишь орудиями для утилитарных целей, наш мир больше был бы похож на шрастры. А их любовь к морю, чистая и светлая, ощущаемая нами где-то в глубине души, возможно, в какие-то моменты удерживает и нас от очередного срыва.

Вот ещё у Андреева аллегория красивая с образом корабля:

Чтоб лететь к невозможной отчизне,
Чтобы ветер мечты не стих,
У руля многопарусной жизни
Я поставил тебя, мой стих.

Чтобы сердце стало свободным,
В час молитв — подобным свече,
Знаменосцем — в бранные годы,
Трубадуром — в лунном луче.

Правь же, стих мой! Ветер солёный,
Не стихай у мирных лагун,
Мчи корабль над ревущим лоном
Сквозь грозу, и шторм, и бурун.

А когда в невольном тумане
Бросишь горестный якорь ты –
Лишь о новом молись урагане,
Вечно юном гонце Мечты.

Это было написано в Крыму и, как будто бы, неподалёку от тех мест, где мы с Иваном отдыхали в прошлом году.

Ольга, я бы не стал столь уверенно говорить об этом и возводить почти в правило. Д.Андреев писал о России Небесной: «Всюду блистают здесь души церквей». Если бы душами обладали корабли, он бы сказал об этом — такую новость не спрячешь. Да и под «душами церквей» в данном контексте Д.Андреев не факт что имел в виду именно шельты с монадами...

В любом случае, корабль — не церковь. Внутри церкви верующие десятилетиями или чаще веками намаливают пространство — своей душевной энергией напитывают место. И надо думать, далеко не всякая энергия идёт на одушевление церкви, но энергиея чистая, лишённая агрессии и духа стяжания. Одушевление редких игрушек, как мы читали в «РМ», тоже связано с чистой душевной энергией ребёнка, энергией любви, где «нет ни капли зла».

А корбали? Чаще всего корабли населялись пиратами, авантюристами, военными. Почти всегда в морскую воду лилась чья-то кровь. Пусть романтика, пусть привязанность, пусть обожествление своих кораблей, но это ещё не любовь без зла, это ещё не намоленность.

Если бы привязанность автолюбителей к своим машинам непременно рождала бы души автомобилей, то на проспектах в затомисах были бы пробки...

Максим,

Всё вполне вероятно действительно так, но уж очень хочется верить!

Южный Крест нам сияет вдали,
С первым ветром проснётся компас,
Бог, храня корабли,
Да помилует нас!

А. Грин (с)

Всё-таки, ведь, самая первая и главная функция любого корабля — это держаться на воде, а, стало быть, обеспечивать жизнь людям на борту, независимо от того, кто они... Это почти, как стихиаль Мать-земля... (ну, не совсем, конечно )

«Матрос, помни — спасая корабль, ты спасаешь себя!» ))