Антон Егорыч Караваев

Антон Егорыч

Наливая себе настойку, Антон Егорыч Караваев задумался о вечном. Его распирала любовь ко всем малым, сирым и убогим. То есть, ко всему человечеству. Выпив горькую, он занюхал рукавом и счастливо улыбнулся. Тут же, наливая себе следующую, он осознал, что мир без него просто не выжил бы. Ни одного денька и ни одной минуты! Вот ежели бы он вдруг помер? От лихой мысли Антон Егорыч крякнул и погрозил пальцем отражению в стакане. Подперев рукой голову, он прищурился и воспарил… Просидев за столом до самой ночи, он все думал, думал… О весенних просторах и кудрявых облаках над полем, о веселом ласковом солнышке и зябком колючем ветре, о птицах, что свили гнездо на старой яблоне, и о красивой кобыле, которую купил у соседа. И не было конца этому дивному вечеру..


Антон Егорыч и колесо сансары

Как-то вечером Антон Егорыч Караваев узрел колесо сансары. И замелькали перед ним миры: одни – наполненные красками, чарующие и пленительные, другие – зажатые в тиски чужих воль, несущие лишь страдание. И стало Антону Егорычу грустно. Выпил он горькой и закурил.
Выйдя на мороз, он постоял на крыльце, глядя в ледяную пустоту. Мело сильно и тоскливо. Но вот глубоко под покрывалом метели, он заметил легкое движение. Затем пелена раздвинулась, и впереди показалась Ишвари.
- Ты ли, Дэви? – выдохнул Антон Егорыч, выронив папиросу. Но Ишвари лишь строго посмотрела на него глубокими голубыми глазами. Целую вечность смотрели они друг на друга. Шумел ветер, летела снежная пыль и как будто где-то играла музыка.
- Дай мне силы, - наконец, вымолвил Антон Егорыч, - мне бы только избу достроить, а там…
Вернувшись к столу, он налил еще одну, машинально проглотил ее и долго смотрел на танец языков пламени в печи.


Утро в степи

В степи светало, и звезды гасли одна за другой. Ветер пригибал травы, волнуя их словно море, во впадинах которого темными призраками шевелились тени. Ночь постепенно таяла. Звуки нарастали, становясь смелее и громче. Вместе с голосами проснувшихся птиц слышался неясный гул.
Антон Егорыч Караваев медленно брел, опустив голову, вдыхая слабые ночные запахи. Он шел к горизонту. Ветер обхватывал его сзади и, раздувая одежды, деликатно подгонял, забегая вперед от нетерпения. Пение птиц становилось все громче, и Антон Егорыч, наконец, поднял голову. Шаг его непроизвольно стал тверже, он пошел быстрее, а когда над горизонтом показался краешек солнечного диска, Антон Егорыч побежал. Ветер радостно гудел, поспевая за ним, подбадривал его и трепал за воротник. Степь волновалась, травы гнулись, а солнце неуклонно поднималось из-за горизонта. Вдруг, ноги сами оттолкнулись от земли, и Антон Егорыч полетел. Теперь вся степь ликовала. И в унисон ей пела его душа.
Антон Егорыч с сожалением закрыл музыкальную шкатулку и поставил ее на стол. Глаза постепенно стали различать предметы в комнате. Утро в степи растворилось вместе с последними звуками из шкатулки. За окном по-прежнему молчала ночь.


Незваный гость

Антон Егорыч Караваев любил сказки и не любил гостей. Бывало даже, станет сосед стучать в ворота, а он будто и не слышит. Сидит себе за столом, читает "Царевну-лягушку", поглядывает в окошко, курит. Посмотрит сосед на окно, стукнет еще разок-другой, махнет рукой, да и отправится восвояси. Так-то, бывало, неделю и сиживал Антон Егорыч с утра до ночи, вставая только чтобы подбросить в печку дровишек.
Но как-то вечером почувствовал он, что появился в доме чужой. Послышался за спиной странный звук: словно мялся кто-то с ноги на ногу перед печкой. Обернувшись, Антон Егорыч на секунду замер, затем медленно закрыл книгу.
- Ну, - сказал он, кашлянув, - милости прошу. Только ты ноги-то вытри: смотри, грязи сколько мне натащил!
Иван-царевич обтер ноги о солому и снял шапку. Затем он поставил на пол мешок, в котором при этом что-то вяло трепыхнулось, и сел напротив Антона Егорыча.
- Рассказывай, - тяжело вздохнул Антон Егорыч, ставя перед ним тарелку с квашеной капустой и стопку. Ты, поди, долго по свету-то бродишь!
Иван-царевич не ответил. Опрокинув стопку, он закусил и долго жевал, глядя в окно. Молчал и Антон Егорыч. Он думал о том, что капуста в этом году удалась на славу и что надо бы сходить в погреб за огурчиками.
Наконец, вытер Иван-царевич рот рукавом и заговорил.
- Жар-птицу я изловил, в мешке сидит, - кивнул он в сторону печки. - Да вот, что делать-то с ней теперь не знаю. Жалко бедняжку. Может, ты ее у себя оставишь?
Подойдя к мешку, он неловко развязал веревку. По комнате разлился мягкий желтоватый свет, который не слепил глаз и совсем не походил на пламя.
- Вот тебе и жар-птица, – удивился Антон Егорыч, - свету-то от нее как от лампочки!
- Умаялась она у меня, истощала в пути, - ответил Иван-царевич и погладил золотые переливающиеся перья.
Накрошив в ладонь хлеба, Антон Егорыч поманил к себе птицу.Трещала печка, тикали старые часы, смеркалось. А в избе, между тем, становилось все светлее и светлее. 


Антон Егорыч и обитель Стикс

Антон Егорыч Караваев хранил в погребе не только огурчики.
Как-то глухой ночью спустился он в подпол и зажег в нем керосиновую лампу. В жирной прохладной тишине таилась неясная жуть. Постояв в нерешительности, Антон Егорыч взял ведро и двинулся вдоль замшелых бочек, коробов и почерневших от времени мешков и вязанок. В самом конце он остановился. Здесь в стене едва виднелась низкая деревянная дверь, из-под которой заметно дуло. Антон Егорыч плотнее запахнул ватник, перекрестился и взялся за ледяную ручку.
За порогом завывал ветер. Дрожала земля, далеко впереди слышался гул и скрежет. Спрятав лицо в воротник, Антон Егорыч пошел прямо на шум. В темноте что-то мерцало, хороводы огоньков кружились и плясали,рассыпаясь под ноги мельчайшими искрами. Вдалеке слышались глухие ритмичные удары. Ступив на твердую гладкую поверхность, Антон Егорыч огляделся. Справа и слева, словно ряды серебристых колонн, бесшумно спадали потоки воды. Выливаясь из-под невидимого, бесконечно далекого свода, они пропадали глубоко в пропасти.Он осторожно заглянул вниз: где-то там, в серебряном тумане спала дочь Эреба и Ночи.Следовало поспешить…
Только закрыв за собой дверь, Антон Егорыч смог облегченно вздохнуть. Он поставил ведро на пол и с интересом посмотрел на дрожащую водяную поверхность. В свете керосиновой лампы живая вода выглядела совершенно обычной. Постояв с минуту, он взял ведро и, не спеша, вышел на поверхность.
Яркое солнышко ослепило его. Антон Егорыч счастливо улыбнулся и втянул носом душистый теплый воздух. Уже выливая воду на грядку, он подумал о том, что капустка в этом году уродится на славу. Впрочем, как и всегда.


Печаль человека

Однажды, собравшись вместе, к Антону Егорычу Караваеву пришли звери. Они сказали ему:
- Мы видим тебя очень грустным и печальным. Нам не нравится, что ты такой грустный. Попроси у нас все, о чём желаешь и мечтаешь, и у тебя это будет!

И тогда Антон Егорыч сказал:
- Я хочу быть счастливым.

А сова ответила:
- Кто знает, что такое счастье? Проси у нас что-нибудь более конкретное.
- Тогда, - продолжил Антон Егорыч, - Я хочу иметь хорошее зрение.

Сокол воскликнул:
- У тебя будет моё зрение.
- Я хочу быть сильным.

(Продолжить)
Медведь сказал:
- Ты будешь сильным как я.
- Я хотел бы иметь возможность ходить не уставая.

Олень сказал:
- Я дам тебе силу моих ног.
- Я хотел бы предчувствовать появление дождей.

Соловей сказал:
- Ты узнаешь об этом по моей песне.
- Я хотел бы стать проницательным и хитрым.

И тогда лиса сказала:
- Я научу тебя этому.
- Я хочу видеть в темноте.

И кошка сказала:
- Я одолжу тебе мои глаза.
- Я хочу уметь распознавать лекарственные растения.

И тогда змея сказала:
- О, это моя область, потому что я знаю все растения. Я помечу их для тебя в полях и лесах.

Услышав слова змеи, Антон Егорыч ушёл. Тогда сова сказала всем зверям:
- Сейчас он знает гораздо больше и способен сделать многое, но он всегда будет грустить.
- Бедные звери! Бедные звери!


Золотые берега

Пламя свечи покачивалось, отражаясь в воде. На стенах тревожно дрожали тени, в углах лежала черная угольная пыль. Жидкий свет, едва размазанный по потолку и стенам, разлитый кое-как по скудной мебели, легко рождал галлюцинации. Здесь чудились сгорбившиеся карлики, а там виднелись страшные зубастые птицы. Вокруг золотой чаши, выставленной в центре стола, свернулась толстая ленивая змея.
Антон Егорыч Караваев тихо подошел к столу и присел у него на край табуретки. Он долго не решался заглянуть в чашу. Старые часы тикали, отмеряя время: минуту, две, больше. Наконец, Антон Егорыч осторожно заглянул в воду. Из воды, ставшей вдруг искрящимся озером, окаймленным высокими золотыми берегами, на него глянуло темное уставшее лицо со скорбно опущенными уголками губ. Антон Егорыч в ужасе отшатнулся. Пребывая в растерянности, он сидел некоторое время, не осмеливаясь пошевелиться. Затем, усилием воли он заставил себя снова склониться над чашей.
(Продолжить)
Вода уже успокоилась, и ее поверхность стала идеально гладкой. Преодолевая страх, Антон Егорыч наклонился еще ниже и взглянул в глаза своему отражению. Бежали минуты, проходили часы, и мир постепенно сжимался, умещаясь в пространстве золотой окружности. В этом мире не было никого, кроме самого Антона Егорыча: Он являлся единственным светилом, и Он же был тьмой, Он служил началом и концом всему, Он был везде и не существовал нигде вовсе. Стальная воля, заключенная в золоте, была готова творить миры, но не могла погасить отраженное пламя свечи. Антон Егорыч ждал. И вот морщины на его лице стали разглаживаться, линия губ выровнялась, а в глазах появился задорный огонек. Он снова был молод и прекрасен – прекраснее всех в этой Вселенной. Антон Егорыч почувствовал радость и умиротворение. Он был счастлив, и это продолжалось бесконечно.
Безмятежность, родившаяся в золотых берегах, выстраданная им и вынесенная оттуда, не покидала Антона Егорыча до самого утра. Он выпил в эту ночь больше обычного, но был необычайно спокоен и светел. Сегодня он заглянул себе в самую душу и узрел в ней одну лишь красоту. Пожалуй, это стоило того, чтобы жить дальше и …чтобы выпить сейчас же еще немного…

Игорь, мне понравилось! (Особенно первые четыре кванта; другие можно где подсушить, где резцом пройтись.)

Я бы назвал этот жанр "мистической деревенщиной" или мета-деревенщиной

Спасибо, Максим!
С предлагаемым названием жанра согласен