Юрий Арабов. «О том, чего нет»трансфизический опыт присутствия в Скривнусе и др.

Спасибо Володе Камскому за очередной скан; краду у него ещё тёплые листы.

---------------------------------------

Юрий Арабов

книга "Механика судеб"

приложение "О том, чего нет"

Умереть, уснуть. – Уснуть! И видеть сны, быть может?...


О снах в XX веке писать едва ли прилично. Мировая литература, устав от непредсказуемых жестокостей так называемой реальности, ушла в дебри подсознания и заснула, столь крепко, что и новое тысячелетие, стучащееся в двери, не обещает, кажется, счастливой и веселой побудки: сон станет еще крепче, еще тяжелее и будет отягощен кошмарами виртуальной реальности настолько, что ни керосиновая лампа Фрейда, ни карманный фонарик Юнга не разгонят, пожалуй, наступающих сумерек.
Я не психолог и не физиолог. Мой интерес к психоанализу не простирается дальше необходимых любому среднему человеку знаний о природе наших чувств и некоторых не слишком приятных привычек. Я пишу эти строки вовсе не для того, чтобы похвастать перед читающей публикой богатством воображения. Более того, воображения в моих записках не будет вообще. Они почти что строго документальны. Для документальности полной не хватает лишь дат после некоторых сообщений о тех или иных образах. Зафиксировать их на бумаге меня заставляют исключительно интерес к потустороннему и та еще зыбкая надежда, что, возможно, у кого-то, кто прочтет эти записи, случается во сне то же самое и его посещают те же видения. Если кому-то из психиатров покажутся мои рассказы интересными и они обрадуются, встретив «своего пациента», я буду только рад, при условии, конечно, что они, психиатры, будут находиться в своих клиниках, а я – в собственном пространстве поэта, с трудом отвоеванном у нашей славной действительности.
От описаний кошмаров я отказываюсь сразу – это слишком просто и слишком выгодно.
Так же как и от психоаналитических интерпретаций – сделать это не представляет труда. Ведь все интерпретации, в конечном счете, сводятся или к оральному, или к анальному фактору.
Соглашаясь заранее на оба (чтобы не вызвать к себе естественного подозрения), скажу только, что поделюсь лишь некоторыми из образов, теми, которые не подразумевают, на мой взгляд, прямого психоаналитического ответа.
Они-то и мучают меня больше всего.

1.

Довольно часто мне снятся места, которых нет в действительности, причем снятся на протяжении множества лет, уже лет двадцать, с тех пор как я окончил школу и находился в подвешенном состоянии, не понимая, чем, собственно говоря, я должен заниматься в этой жизни. Мое чувство неопределенности было подобно вялотекущему кошмару, так как существо внутри меня говорило, что я не способен к любому продуктивному делу и единственный выход – становиться писателем. Состояние подвешенности усугубляли еще различные физические хвори, боязнь вечерних сумерек, боязнь вообще завтрашнего дня, боязнь внезапной смерти близкого мне человека и своей собственной.
Примерно с этой поры мне стали сниться по ночам довольно устойчивые образы с постоянной, не меняющейся на протяжении десятков лет, географией. Сначала я забывал о них в своем дневном существовании, но когда оказывался «внутри их» во сне, то сразу все вспоминал, ориентировался на фантастической местности, как в своей собственной квартире, находил входы и выходы с уверенностью и автоматизмом старожила.
Сначала память об этих не существующих местах находилась во мне только в состоянии сна, то есть в дневное время я «помнил» о них лишь подсознательно, более чем смутно. Во сне же включался какой-то рычаг, который сразу же отсылал меня к ночной памяти, говорившей мне совершенно точно, что это уже было со мной и что я конкретно должен делать в том или другом случае.
По прошествии примерно десятка лет эта ночная память наконец просочилось в мое дневное сознание, и это дало мне повод кое-что «вспомнить» уже днем и описать эти воспоминания на обычном человеческом языке.
Объектов с постоянной географией, привычных и знакомых, как я понимаю, внутри моих снов около десятка, может быть, чуть меньше. Однако описать внятно я могу лишь несколько. Остальные еще недостаточно прочно закрепились в моей дневной памяти, и о них я могу рассуждать лишь как о неких туманных островках в океане хаоса.
Начну с одного из них, наименее «старого», он снится постоянно не больше восьми лет.
Речь пойдет о немыслимом входе на ВДНХ, заброшенном и старом, расположенном в районе Ботанического сада, в той его стороне, где сад в реальности соприкасается с Берёзовой аллеей и районом Владыкино.
... Песок и глина. Низкорослые чахлые березки на фоне желтой высохшей осоки, возможно, где-то рядом протекает река. В реальной географии – это Лихоборка, один из мутных загаженных притоков Яузы. Довольно просторный и широкий склон. День внутри сна, связанный с этим местом, обычно бледно-солнечный, немного осенний.
На склоне и на спуске расположены совершенно фантастические постройки.
Одна из них – фигура какого-то обломанного, разбитого временем монстра. Высота его – примерно пятьдесят метров. Кажется, туловище его неестественно изогнуто, одной руки нет, другая вроде бы поднята над головой. Издалека он напоминает «Давида» Микеланджело, но гораздо уродливее, пошлее и зловещее. Честно говоря, он страшен. И если бы я увидел такую фигуру в реальности, то содрогнулся бы. Однако во сне этот монстр почему-то не пугает. Более того, он чудовищно великолепен, и я чувствую к нему некий род почтения.
Есть ли у него фаллос? (Вопрос для психоаналитика.) Нет. Может быть монстр целиком фалличен? Возможно. Однако внутри сна этот вопрос не интересует меня ни в малейшей степени. Я тихонько обхожу великана стороной, боясь задрать голову вверх, так как статуя очень высокая, а голова кружится при взгляде на небо, кружится настолько, что если я посмотрю туда, то упаду в песок у ног великана и буду как бы раздавлен небом, умру во сне...
Погода довольно мягкая, теплая. Кроме великана, поодаль его, находится еще какая-то баба, то ли из камня, то ли из фанеры, довольно громоздкая, но порядком уступающая великану размерами. Лицо ее искажено страшной мукой. В глазницах свили гнезда ласточки. Из бровей торчит трава. Но мне не страшно. Я почтителен к ней, мне интересно.
Из чего они сделаны? Я обмолвился уже словами «камень» и «фанера». Однако эти слова не точны. Дело в том, что фрагменты у скульптур чрезвычайно натуралистичны, проработаны и хорошо сохранились. Мускулы, жилы под кожей, костяшки пальцев...
Такое впечатление, что в статуи вставлены «живые» фрагменты человеческого тела.
Я никогда не был в Египте. Но у меня есть чувство, что монстры, так хорошо знакомые мне по сну, сопрягаются не только с остатками сталинской архитектуры реальной ВДНХ, но и с египетскими сфинксами, пирамидами.
Кроме этих двух монстров, на склоне расположены еще какие-то скульптурные останки, к которым я внутри сна обычно не подхожу по неясным для меня самого причинам. Поэтому и мое дневное сознание, моя дневная память не могут «зацепить» их, вытащить с достоверной точностью на бумагу. Но сам разрушенный вход я помню очень хорошо.
Он представляет собою фрагмент среднеазиатского мавзолея с обширным куполом серого цвета, кажется, без особого орнамента, с развалившимися и потрескавшимися от времени колоннами. Островки желтой травы, торчащие через щели. Песок и смутное воспоминание о битом стекле. По-видимому, внутри этого мавзолея существуют некие ворота, через которые и нужно проходить внутрь территории, обозначенной во сне как ВДНХ. Но удивительное дело, я никогда этими воротами не пользуюсь, даже близко к ним не подхожу. Я твердо знаю, что если захочу попасть на территорию с «азиатского входа», который мне снится, то мне ни в коем случае не следует пользоваться старыми воротами. Мне нужно обойти их стороной, обогнуть это место, и тогда я попаду куда угодно. Существует какое-то стеснение, боязнь несвободы, смутная догадка об опасности, которую таит «азиатский вход».
И еще одно. Собственно говоря, за этими каменными (или не совсем каменными) останками ничего нет. То есть «старый вход на ВДНХ» не ведет никуда, за ним – низкорослый редкий лесок, в котором можно, наверное, собирать грибы. Но я не хожу туда за грибами, я вообще туда не хожу. Зачем же я методично на протяжении многих лет являюсь к старым воротам? Только за тем, чтобы полюбоваться их чудовищным великолепием, чтобы испугаться «понарошку», так как в этом пейзаже я чувствую, в общем-то, свою силу и относительную неуязвимость. Являюсь ли я туда один? Да, я почти всегда там один.
Только один раз я видел небольшую толпу людей, человек около двадцати, спешивших к воротам парами. Они огибали совсем разрушенный и несохранившийся фонтан у входа и проходили сквозь ворота. Я с ними не пошел. Более того, воспринял их действия совершенно равнодушно. Я не за этим явился к воротам. Я просто лишний раз хотел полюбоваться их угасшим великолепием.
Другой сон с постоянной и знакомой мне географией раза в два старше того, о котором я рассказывал выше. Аналог его в нашем реальном мире – это пространство за моим теперешним домом. Дело в том, что рядом со мной расположена школа, в которой я проучился с 5-го по 10-й класс. То есть на сегодняшний день от нее осталось лишь серое здание с выбитыми стеклами и разрушенными потолками. Ветер гудит в пустых коридорах. Во дворе скрючились несколько старых яблонь. Кругом помойка, которая в Москве наступает сразу при ремонте и длится значительно дольше его. Среднюю школу № 306 действительно ремонтируют, но отремонтируют ли когда-нибудь, это вопрос...
Так вот, в моем сне где-то в районе средней школы расположен подземный ход, который ведет в некий пустынный город, лежащий на порядочной глубине, чрезвычайно обширный, тянущийся за бывшее село Леоново на другую сторону Яузы, на север по направлению к Мытищам и далее. Есть ли у этого города конец, окраина? Я не знаю, так как сам лично обследовал небольшой кусок, лежащий вплоть до леоновской церкви.
С этим объектом дело обстоит значительно труднее, чем со «старым входом».
Трудность здесь заключена в чувстве постоянной опасности, преследующей любого, кто отважится спуститься под землю. Опасность почему-то сопрягается опять с чувством некоторого моего превосходства и относительной независимости от зловещего объекта.
Надо сказать, что пейзаж над подземным городом во сне несколько отличается от того, какой есть в действительности. Скорее, так выглядел наш район лет пятьдесят назад, когда меня еще не было на свете.
...Я стою на пологом склоне. Передо мной раскинулся березовый лес. Деревья в нем не старые, а опять же чахловатые, как и в случае со «старыми воротами». День, как правило, пасмурный, серый. Между деревьями протоптанные дорожки, которые уходят к капустному полю, и дальше – бирюзовые болотца речной низины, во сне я иногда забредаю туда искупаться. Вода в реке довольно чистая, но тяжелая и горьковатая на вкус. На другой стороне стоит церковь. За церковью начинаются уже сплошные леса.
Интересно сравнить этот нереальный пейзаж с пейзажем, так сказать, реальным, который я вижу каждое утро и который, безусловно, «сделал» пейзаж ночной. Церковь в нем та же. Та же и река. За исключением того, что Яуза сейчас необыкновенно узкая и мутная. В той же реке, которую я вижу ночью, водится даже рыба. «Ночная» церковь совершенно идентична церкви реальной. В остальном же у пейзажей нету сходства. Мои ночные картины наводят меня на мысль о том, что я вижу прошлое моего района, более отдаленное, чем дата моего рождения.
Если во сне церковь поместить «посередине взора», то вход в подземный город находится справа от нее. Он представляет собой окошко, похожее на подвальное, когда-то давно забранное решетками. Но сейчас решетки сгнили, покрылись ржавчиной и продраться сквозь них не представляет труда. Для чего я вхожу в подвал? Как и в случае со «старыми воротами», это остается тайной. Ворота хотя бы манят меня своим угасшим величием. Тут же дело обстоит сложнее. Подземный город в отличие от ворот пугает меня чрезвычайно. Каждый раз, когда я попадаю туда, меня бередит чувство, что навряд ли я оттуда когда-нибудь выберусь. Однако спасают самоуверенность и опять же чувство некоторой силы.
Обитаем ли подземный город? Этого мне знать не дано. Я ведь обжил в своих снах лишь «прихожую», достаточно, впрочем, обширную, многоэтажную, только эта многоэтажность уходит не вверх, а вниз, во внутрь земли. Что представляет из себя «прихожая»?
Я отчетливо помню своим дневным сознанием как минимум два совершенно разных пространства. Одно из них – довольно тривиальное. Оно напоминает небольшую комнату какого-нибудь музея-усадьбы, где обычно отдыхают научные сотрудники, пьют чай, рассказывают сплетни и отмечают в специальных журналах проведенные ими экскурсии.
Здесь стоит пара кресел с золочеными подлокотниками и красной бархатной обивкой. Невнятная картина на стене в тяжелой раме – во сне я никак не могу разобрать, что на ней написано, то ли морской пейзаж в романтическом стиле, то ли портрет какого-то старика... Кажется, что портрет. Но за точность не ручаюсь.
В этом пространстве практически не существует чувства опасности. Более того, иногда я нахожу здесь каких-то людей довольно «смазанного» бюрократического вида, которые обычно, завидев меня, сразу уходят. Чтобы попасть в следующую «прихожую», нужно обязательно побывать здесь, это вроде кассового зала при большом музее.
Что же касается «второго пространства», то все обстоит сложнее. Это следующее за «кабинетом» пространство
необыкновенно обширно и напоминает огромный ангар, заключенный под землю. Он набит обломками всяких вещей, как какой-нибудь чердак старого дома. Я отчетливо помню там старые чайники, покрытые паутиной, остатки рыцарских доспехов, металлические обломки под ногами, которые мешают бежать.
А бежать необходимо, потому что в пространстве № 2 обитает невидимая могучая сила, вознамерившаяся меня пожрать, втянуть в себя. Потому-то в этом гигантском ангаре так пустынно, не встретишь даже «чиновников». Насколько я понимаю, все, кто проходят «билетный зал», оказываются игрушкой в руках невидимой силы, которая и расправляется с ними в соответствии со своим настроением. А настроение у нее исключительно кровожадное. Таким образом, люди «покупают билеты» на собственную смерть.
Но я билеты не покупаю. Я каждый раз проникаю под землю как бы нелегально, инкогнито, исключительно из-за своей любознательности, чтобы еще раз поиграть в «кошки-мышки» с противником, который неизмеримо могущественнее меня.
Что спасает меня в этой игре? Только точное знание выхода из подземного города, а вернее, из его предбанника, в который я попадаю. Я точно знаю, где оно – мое заветное окошко с прогнившей решеткой. Я протиснусь сквозь него на поверхность земли и снова увижу леса, реку и церковь.
Но все равно очень страшно. Обычно, когда сила уже готова поглотить меня, мои ноги во сне отказывают, не могут бежать, делаются деревянными, и я опускаюсь на четвереньки. Преимущество этой позиции в том, что можно помогать себе руками. Я превращаюсь в некую обезьяну, бегу, перебирая руками, и ноги пусть с трудом, но все-таки несут меня в нужном направлении. Еще один миг – и я оказываюсь у заветного окна. Тут меня никогда не подстерегают неожиданности, окно всегда открыто, и я протискиваюсь в него без особого труда.
Насколько далеко тянется подземный город? Во сне мне кажется, что он завершается то ли у Мытищ, то ли у Лианозово. Проникнуть вглубь него, за «предбанник» и «ангар» не представляется возможным, мне никогда во сне этого не хочется, я даже не задумываюсь о подобной перспективе. Лишь иногда, когда мне охота окинуть территорию города «целиком», я с трудом прыгаю со склона и на своих слабых руках парю над лесом, постепенно снижаясь и падая где-то за церковью. С высоты серый лес подернут голубоватой дымкой. Иногда я до церкви не долетаю и падаю перед ней, в зеленую осоку, и погружаюсь в тяжелую и прозрачную воду, чувствую на губах ее горький вкус, часто даже вижу одиноких рыб, гуляющих на небольшой глубине.
Временами в этот сюжет вторгается еще какой-то замок, довольно мрачный, расположенный прямо за церковью. Сейчас моему дневному сознанию кажется, что этот мрачный дом – тыльная сторона православного собора, что церковь и замок – одно и то же.
Из замка, это я знаю твердо, есть ход в другую часть подземного города, в которой я никогда не был. Но идти туда не рискую, так как в замке буду совершенно беззащитен перед инфернальными силами, опасности подземного города, этой его части несравненно более серьезны, чем моего «предбанника».
Я и не рискую, предпочитая пользоваться знакомым мне маршрутом, знакомым окном и «знакомым» страхом.
Повторяю, что оба объекта – «ворота на ВДНХ» и «подземный город» – чрезвычайно материальны для меня, исхожены и знакомы. Я просыпаюсь после этих снов с чувством физического контакта, мои руки и ноги ощущают даже некоторую физическую усталость.
Иногда приходит в голову безумная мысль – а не поискать ли их в реальности, вооружившись киркой и лопатой? Мне кажется, я бы их нашел, особенно подземный город, который можно «засечь», например, со спутника...
Впрочем, мои дневные фантазии не входят в предмет данных записок.

2.

Сейчас я перейду к иной группе снов, которые я называю пророческими, но не в том смысле, какой обычно имеется в виду. То есть это будут сны «прямые», без толкований, которые поворачиваются в выгодную для толкователя сторону, без сонников и без тибетской «Книги мертвых». Сны эти, как и прошлая группа, будут связаны больше с географией, чем с чувствами. Говорить будут пейзажи. И перескакивать из сна прямо в жизнь.
С осени 1978 по весну 1979 года я видел ночью один и тот же пейзаж: некий многоярусный железнодорожный разъезд, будто ты едешь на поезде под мостом, а наверху над твоей головой проносится еще один поезд, и откуда-то сбоку, с третьей железнодорожной колеи несется на всех парах одинокий локомотив.
Сон был повторяющийся и очень явный. Я как бы наблюдал разъезд со стороны, прохаживался под широким голубым небом, нюхал душистую и горькую придорожную траву. Иногда я смотрел на разъезд сверху, пролетал над ним на своих руках.
Летом 79-го я впервые поехал на Украину в Черкасскую область. В те времена я еще был домоседом, и каждое железнодорожное путешествие воспринималось мною со всей серьезностью.
И каково же было мое удивление (здесь цитата из старых романов оказывается к месту), когда недалеко от Москвы на расстоянии нескольких часов езды я обнаружил тот самый железнодорожный разъезд, который мне снился до этого с осени.
Я в то время сидел в купе вместе со своими спутниками, дверь в коридор была прикрыта, но меня что-то кольнуло... Я выбежал из купе и увидел проносящийся мимо так хорошо знакомый мне по снам железнодорожный разъезд. Кто-то приоткрыл окно, и по коридору гулял веселый железнодорожный ветерок. Я втянул его в свои легкие и рассмеялся от произошедшего чуда.
Потом на протяжении нескольких лет я ездил в Черкассы с близким мне человеком и был там совершенно счастлив. Прикосновение к украинскому житью-бытью в мазанках, увитых диким виноградом, который, кстати, иногда и вызревал, было для меня прикосновением прежде всего к гоголевскому миру, который я боготворил.
Ранее я никогда на Украине не был. По киевской железной дороге не ездил и железнодорожный разъезд, приснившийся мне, видеть не мог. Ошибка? Аберрация впечатлительного ума? Тогда я подумал, что так оно и есть. Однако аналогичное происшествие через десять лет опровергло гипотезу аберрации и локального умственного расстройства.
В течение примерно трех лет до 1988 года ко мне приходил ночью один и тот же образ: мощный пологий берег у широкой и могучей реки, такой реки и такой природы я еще нигде никогда не видел. Высокая зеленая трава примерно в человеческий рост.
Вековые березы, часть из которых повалена на землю. Величественный горизонт на другой стороне реки и голубоватые дремучие леса, стоящие стеной... Я отталкиваюсь от склона ногами и лечу вниз, раскинув руки. Приземляюсь в речном песке, чуть-чуть замачивая ступни ног. Вода в реке чистая, холодная и сладкая на вкус.
Из этих снов вспоминалось, в основном, ощущение радости, которую таил этот крутой склон, да поваленные на землю вековые березы.
В июне 1988 года я попал в город Рыбинск, где в местном киноклубе показывал один из своих только что вышедших фильмов. В благодарность за «интересную встречу» меня на следующий день взяли на пикник за город в одну довольно глухую деревню, в которую нужно было добираться по волжской воде. Следя за разливами небывалой реки и любуясь лесистыми берегами, я не предполагал еще о том эмоциональном шоке, который испытаю, сойдя на берег.
Наш «Метеор» пристал к небольшой пристани, от которой деревянная лестница вела прямо наверх, в небо, потому что речной склон здесь был особенно крут. Пыхтя, мы поднялись по ней перешли овраг по старому мосту... и я вздрогнул. Потому что сразу попал внутрь собственного сна, который виделся мне в последнее время.
Изумрудная трава в человеческий рост. Старинные березы, сбегающие по крутому склону к воде. Часть из них повалена ветром и молниями. Когда мы окончательно поднялись наверх и пошли к деревне, то я увидел горизонт и лесные дали Пошехонской стороны, где, как мне показалось, не ступала нога человека. Роса под ногами превращала каждую травинку в ландыш. Мне захотелось поступить так же, как я поступал внутри сна, – раскинуть руки и полететь. Но, боясь прослыть Катериной из пьесы Островского «Гроза», я сдержался, думая про себя, что значит сие чудо.
Поскольку со мной это происходило уже второй раз в жизни, то разум, пока мы шли четыре километра к деревне, смутно подсказал мне, что с этим местом должны быть связаны какие-то важные события в будущем и что мне следует быть начеку, как охотнику, подстерегающему дичь.
Когда мы пришли, наконец, в деревню, то я сразу же стал спрашивать моих знакомых, не продается ли здесь дом... Теперь, уже на протяжении семи лет я вижу склон, сначала приснившийся мне, с весны до осени. Вижу наяву, хожу по нему, когда собираюсь в город за покупками, купаюсь в реке... Отсюда особенно хорошо наблюдать за закатами – широкий речной разлив делается розовым, иногда слышно, как плещет рыба, потому что движение по реке вечерами замирает, многочисленные маленькие речушки, впадающие в главное русло, делают его похожим на ствол гигантского дерева с корнями.
Как и в первом случае, сон прекращает сниться, конфигурация его распадается, как только ночной пейзаж найден в реальности. Овеществившись, сон исчезает, пропадает в вечности, откуда он и вышел.
И последний пример подобного рода...
Кажется, зимой 90-го года мне привиделось ночью, что я и моя близкая подруга-поэтесса попадаем в Соединенные Штаты. Нас ведут на какую-то крепостную стену и показывают город с высоты птичьего полета. Раннее утро. Сверху видны железные полоски трамвайных линий, блестят купола православных церквей. День, как часто бывает в моих снах, сероватый, но теплый. Я, сидя на стене, удивляюсь странностям Америки: хоть и другая
часть света, но в ней, оказывается, все то же самое, что и в России...
Я проснулся и сначала хотел посмеяться своему дурацкому сну. Однако, начав вспоминать его в деталях, внутренне насторожился. Несмотря на его дурацкость, он был уж слишком явным, отчетливым и внятным по сравнению с тем нерасчлененным маревом, которое часто залезает в голову по ночам. Что значит «явным»? А то, что кроме резко очерченных визуальных объектов в нем присутствовали эмоциональность, диалоги, включая внутренние, в общем, сон был вполне жизнеподобен.
Я до этого не был в США, я никогда и не думал, что могу попасть туда. Но оказался в Америке «совершенно случайно» весной 91-го, причем именно с той поэтессой, с которой я был внутри сна...
Но если бы здесь все было так просто, то я бы не стал марать бумаги, – мало ли, кому что снится, внутри сна я, наверное, мечтал об Америке и, наконец, очутился в ней без всякой помощи со стороны сновидения... Нет, все это неинтересно и не стоит труда об этом думать.
Любопытно здесь другое. Дело в том, что я все-таки нашел позднее тот пейзаж, в точности и достоверности, который мне приснился в 90-м году. И крепостную стену, на которой я сидел уже в действительности, и город подо мною, и трамвайные пути, и луковки церквей. И удивительнее всего, что рядом со мною опять находилась подруга-поэтесса из сна, с которой я был в реальности в Америке, а вот теперь здесь...
Естественно, что к США этот пейзаж не имел никакого отношения. Это был Смоленск, вид с крепостной стены, расположенной на холме в районе главного кафедрального собора. Я сидел на этой стене, болтал ногами и снова, в третий раз, видел свой сон наяву.
В этом последнем случае интересно то, что в одном видении 90-го года наложились друг на друга два разных события из будущего – поездка в США и приезд в Смоленск на поэтический фестиваль. Позднее с этим городом были связаны важные события в моей жизни. Так сновидение в который раз дало мне свой знак, свою отмашку, заставившую меня в жизни быть пристальней и осторожней.

3.

А сейчас самое время перейти нам к самой загадочной категории снов, которые приходят в голову совсем уже редко. Их можно в полной мере назвать страшными не по тем чудовищам, которые в них обитают (чудовищ там нет), а по тому потрясению, которые они оказывают. Потрясение это не только нравственного, но и физического характера – у меня начинает ныть кожа на голове, ноги чувствуют напряжение и усталость, будто прошли десятки километров.
Да и снами их в полной мере назвать нельзя. Это, скорее, ночные видения более явные и конфигуративно насыщенные, чем все сны, которые я видел и которые постарался описать выше.
Это какие-то прорывы в неизвестное пространство, внутри которого живешь полной жизнью, говоришь сам с собою, строишь планы и осмысливаешь увиденное.
Первый такой прорыв настиг меня тогда, когда я еще не имел опыта осмыслять и записывать увиденное ночью. Но «сон» настолько меня потряс и настолько был явственным, что я тут же набросал основные его сюжеты в записную книжку, куда обычно записываю всякий хлам, который приходит в голову. К сожалению, эта записная книжка пропала, затерялась в десятке ей подобных Я не имею привычки бережно хранить написанное. В данном случае эта моя черта сыграла самую негативную роль. Возможно, книжка еще когда-нибудь отыщется. Но сейчас я вынужден описывать свой «прорыв» по памяти, как мы обычно делаем с событиями, происшедшими с нами наяву. Этот метод не очень подходит к моим «прорывам», так как важные обертоны, детали и разговоры теряются в закоулках времени и сознания. Но что делать, лучше мало и неточно, чем вообще ничего.
Это случилось примерно в 80-м году весною и было связано со смертью человека, который не казался мне близким. Он был одним из двух моих преподавателей, которые учили меня «мастерству кинодраматурга» во всесоюзном киноинституте.
Звали его Евгением Сергеевичем. Весною 80-го он умер от рака. Незадолго перед смертью я был у него дома вместе со своими сокурсниками. Выглядел он плохо, уже не вставал с постели, был белее стены, но старался шутить, демонстрируя твердость духа, вернее, характера, которая была вообще присуща поколению, родившемуся в 20-х годах.
Часть шуток имела вполне сальный характер, он, в частности, рассказывал, что самое тяжелое в его положении – физическая разлука с женой. Чтобы не чувствовать себя одиноким по ночам, он клал с собой в постель канделябр, изображавший голую бабенку в античном стиле...
Встреча произвела на меня тяжелое двойственное впечатление. Вскоре Евгений Сергеевич умер. Мы сожгли его тело в Николо-Архангельском крематории и вскоре, как положено «живым», забыли об этом скорбном событии. Повторяю, что никакой духовной близости у меня с покойным не было, более того, некоторые черты его характера и биографии мне были неприятны, даже враждебны. Но через несколько недель после кремирования я снова увиделся с ним. Глубокой ночью.
«Заблудился я в небе, что делать...» Эта строка Мандельштама лучше всего иллюстрирует начало моего видения. Я оказался в небе. Но небо это было каким-то странным.
Лишенное солнца, вязко-материальное, без птиц и облаков. Наверное, так наше сознание иногда представляет себе понятие пустоты.
Внезапно в этой вязкой пустоте возник остров из облаков. Я приблизился к нему и оказался в каменистой пустыне. Она напоминала вершину горы. Серые камни, чахлая растительность, небо, лишенное синевы, смотреть на которое неинтересно.
Когда первое удивление прошло, я заметил, что на этом пустыре, отделенном от остального «мира» грудой облаков, существует некоторые «искусственные» объекты. Они представляли собой небольшие каменные склепы, лишенные дверей. А точнее, если бы вы сделали карточный домик, но вместо карт были бы каменные плиты. Крыши плоские, крайне примитивные, вообще все здесь напоминало какую-то каменоломню. Просто взяли каменные глыбы, положили друг на друга и оставили, не достроив. Даже дверей не сделали. Про себя я окрестили эти строения саклями.
Они были чрезвычайно узкими. В них невозможно было сидеть – только стоять. Сакли сооружали как бы под рост среднего человека.
Сколько их было? Я видел примерно пять. Явственно помню каменные пороги и чахлую траву, растущую мутными пучками. Естественно, что по своему любопытству я захотел тут же проникнуть в один из склепов. Подхожу к порогу, хочу переступить и ... не могу. Не поднимается нога, весь цепенею и нет сил сдвинуться с места.
И вдруг я слышу голос. Голос покойного Евгения Сергеевича. Если бы я нашел свои записи, сделанные непосредственно после видения, то слова покойного были бы более убедительны. Как это часто бывает в снах, речь его была в формальном смысле странной, запутанной и одновременно с этим очень ясной по смыслу. Смысл я запомнил, а вот форму, увы, потерял. А вместе с ней и определенную достоверность события.
Евгений Сергеевич сказал мне, чтобы я, прежде всего, на него не обижался, что он всегда любил меня и даже, как мне показалось, чувствует небольшую вину передо мной.
Какая вина, зачем?.. Я был в полном недоумении, одновременно с этим растроган. Повторяю, что с покойным у меня не было при жизни доверительных отношений, они были скорее натянутыми.
Я попросил его показать себя. ЕС. сообщил, что не может этого сделать, так как я все равно его не увижу. Что вообще это место не для меня и чтобы я не делал больше бесполезных попыток переступить порог сакли. Внутри ее я быть не могу, потому что подобные сакли-склепы сделаны только для таких, как он.
Откуда шел его голос? Определенно не из сакли, а изнутри меня.
Я спросил его, бывает ли в этом месте Бог? «Нет, – ответил он, – Бога здесь нет». Но нет и черта. Так же, как и на «небосклоне» никогда не бывает солнца. Здесь вообще никого нет. Это место как бы создано для того, чтобы отдельный человек смог без посторонней помощи и влияний осмыслить прошлую жизнь. И, возможно, подготовиться к будущей. Из его слов у меня создалось впечатление, что остальные склепы-сакли пусты...
Здесь он сказал очень важные слова, касающиеся моей будущей судьбы. Форма их, построение фразы было совершенно запутанным, так что я не буду перекладывать их на обычный «дневной» язык, но смысл, в общем, был благоприятен для меня.
Самым главным качеством его слов было пронзительное чувство любви и прощения, до того сильное и необычное в «устах» бывшего коммуниста и контрразведчика, что я заплакал.
Вот, собственно говоря, и все. Я не помню, как «вышел» из этого мира, кажется, без особого труда. Проснувшись, кратко записал увиденное.
Потом, через десяток лет я прочел «Розу мира» Даниила Андреева и был поражен рядом совпадений – пейзажи, увиденные великим духовидцем, были чрезвычайно похожи на мой «сон». Не удержусь от кратких цитат. Андреев в них описывает самые «легкие» из миров «нисходящего ряда», куда попадает после смерти человеческая душа.
«Первое из чистилищ именуется Скривнус. Это – картина обезбоженного мира и обезбоженного общества без всяких прикрас. Бесцветный ландшафт... <...> Чахлая трава, низкорослые кустарники и мхи напоминают до некоторой степени нашу тундру. Но тундра хотя бы весной покрывается цветами; почва же Скривнуса не взрастила ни одного цветка. Обиталищами миллионных масс тех, кто был людьми, служат здесь котловины, замкнутые среди невысоких, но неприступных откосов.
<...> И работа, и сон протекают преимущественно в баракообразных домах, длинных, перегороженных внутри барьерами высотой до пояса. <...> Скривнусом ограничиваются искупительные страдания тех, чья совесть не омрачена памятью ни о тяжких пороках, ни о преступлениях, но чье сознание в Энрофе было отделено от воли и влияния его шельта глухой стеной житейских забот и попечений только о материальном.»
При некоторых несовпадениях я нахожу описание Даниила Андреева очень знаменательным для моего «сна». А вот еще более важные строки, относящиеся ко смежным со Скривнусом пространствам.
«Следующий слой похож на предыдущий, но он темней: как будто он застыл в неопределенном сумраке на границе вечной ночи. Здесь ни строений, ни человеческих толп; однако каждый ощущает невидимое присутствие множества других...<...> Здесь, в Мороде , царствует абсолютная тишина. Каждый, пребывающий в этом мире, других обитателей не воспринимает совсем и уверен в своем полном одиночестве. Тоска великой покинутости охватывает его, как железный панцирь. Напрасно метаться, молиться, звать на помощь, искать – каждый предоставлен общению только с собственной душой.
А душа преступна, ее память запятнана совершенным на земле злодеянием, и для такой души нет ничего более пугающего, чем уединение и тишина. <...>. От бесконечного диалога с самим собой несчастного не отвлекает ничто<...>»
Похоже, что я в своем видении «зацепил» сразу три слоя по терминологии Андреева – Скривнус, Ландреф и Мород. В моем неотчетливом, по сравнению с автором «Розы мира», сне перепутались искупительные миры, расположенные «рядом».
Я обрадован не тем, что увидел их, а рад, что душа Е.С. была наполнена любовью, это значит, что мучения его на том свете были кратковременны и подходили к концу. Больше мне нечего сообщить по этому поводу.
Второй мой «провал», отмеченный ясностью и интенсивностью переживаний, намного превышавших обычный сон, был связан также со смертью близких людей. На этот раз самых близких – смертями моей матери и тетки, с которыми я жил под одной крышей множество лет. К моему ужасу смерти эти случились почти сразу, еще и могила не была доделана для одного тела, как сразу требовалось хоронить другое. Был повод, чтобы сойти с ума, и все бы это поняли, простили.
Но я с ума не сошел. Вернее, стал не более сумасшедшим, чем был до этого. Вместо открытого безумия меня посетило одно ночное видение, которое я соединяю с предыдущим, но более «интенсивное», более явное и более страшное. Я чуть-чуть не умер внутри собственного сна. Но расскажу все по порядку.
Мне привиделась довольно размытая дорога, напоминающая глину после дождя, по ней практически было невозможно идти. Я и почти не шел, а лишь оступался и падал, не в силах вытащить ноги из вязкой жижи.
Дорога эта являлась границей между двумя мирами-пейзажами. Слева от меня расположился смеющийся сад. Он был именно таким, необыкновенно радостным, трепетавшим каждым своим мокрым листочком, так бывает в мае, когда ливень со всего маха окатит только что появившуюся клейкую зелень. Над этим садом светило солнце, но я не видел желтого круга, я ощущал его лучи над садом, светившие из невидимого источника.
Пейзаж же по правую от меня руку был иным, мрачнее и туманнее. Собственно, он был таким же, как в предыдущем видении, – без солнца, без деревьев. На земле очень много камней, напоминавших остатки арматуры после стройки. Чахлые пучки травы, мох. Но склепов, сделанных под рост человека, тут не было.
Впереди по размытой дороге бежала моя мать. Она была совсем не такой, какой заполнилась в последние годы своей жизни, а гораздо моложе, лет восемнадцати-двадцати.
Она была молода, легка и счастлива. Все время смеялась. И манила меня рукой за собою. Но я не успевал, я вообще не мог идти и жаловался, что догнать ее я не имею никакой возможности.
Мы с ней говорили, но не губами, а душами. Она сообщала мне, как ей хорошо теперь, что она живет именно в этом саду, который, тем не менее, от меня был отделен каким-то подобием забора...
И здесь внезапно все кончилось. Я провалился в некую трансфизическую дыру, лишенную материальных очертаний, и сразу после дороги, не отойдя от изумления и счастья, что увидел мать молодой, очутился в совершенном новом пространстве явно «глубинно-подземного» свойства. Низкий серый потолок буквально прижимал меня к земле. Передо мною стоял ряд железных кроватей, на которых находились старушки в белых платочках. Кажется, они лежали поверх одеяла. На ближних ко мне двух кроватях я увидел мать и тетку.
Мать сказала... Сказала не душой, как в прошлом пространстве, а губами, по-человечески, что ей очень одиноко без меня, что они здесь очень скучали и теперь рады, что я выбрал, наконец, время, чтобы зайти к ним.
Теперешняя мать была старой, мрачной и больной, однако все время улыбалась. Примерно такой она виделась мне в последний год жизни. Только здесь, как мне показалось, в ней была какая-то неискренность, что сразу насторожило меня.
Она что-то скрывала от меня. Возможно, что виною моих чувств, моей тревоги, которую я скрывал, была ее фальшивая улыбка. Чем нежнее и приветливей становился ее голос, тем большую опасность я ощущал кругом.
А голос этот говорил, что мне, возможно, не следует уходить отсюда, что мы все втроем будем счастливы, потому что здесь «очень хорошо».
Полукруглый низкий свод потолка. Недвижимые старушки в белых платках… Я понял, что нахожусь в морге, что я пропал. Я почувствовал невозможность выбраться отсюда. Внутри возникло чувство паники, усугублявшейся очевидной ложью, которую мне говорил человек с внешностью моей матери. И мне тоже пришлось врать. Я улыбался, скрывая подступающий ужас, рассказывал о своих многочисленных делах, но в итоге как бы соглашался «погостить» здесь, соглашался, чтобы они не заподозрили главного моего намерения – удрать, как только представится случай.
Внезапно за грубой стеной в пузырях побелки возникло какое-то движение. Разговор наш прервался. Я с напряжением вслушался в тяжелый шум и внутренним зрением зацепил, что сейчас сюда вторгнется существо, которое я видеть не должен.
Мать также вслушивалась в движение, ничего не говоря. Я сказал ей «Кажется, сюда идет Ангел смерти. Мне не полагается его видеть, потому что я жив. Мне придется уйти. Прощай». Это было с моей стороны лишь оправданием. На самом деле, если бы Ангел (или кто-то, не знаю, как его назвать) застал бы меня здесь, то я бы просто не выбрался «наверх», не проснулся бы.
Тем, кто уговаривал меня остаться, нужно было именно это.
Не помню, пытались ли они меня остановить. Но я и не спрашивал. Я понял, что выскочить из подвала я смогу лишь прочтя вслух молитву «Отче наш...», одну из немногих, которую я знаю наизусть.
Читаю. И никакого толка. Не могу выйти. То есть не могу проснуться. А выход внутри моего «сна» подобен выныриванию из речной глубины – я должен подпрыгнуть, «прошибить» макушкой потолок и «выскочить», проснувшись.
Читаю во второй раз. Даже подпрыгиваю к потолку – все даром. Дьявольское наваждение удерживает меня «на дне» с прежней силой.
А существо за стеной все ближе. Вот-вот и оно появится здесь. Тогда мне точно пропасть.
Читаю «Отче наш...» в третий раз со всею страстностью, на которую способен. И «выныриваю». Просыпаюсь.
За окном – бледные сумерки наступающего рассвета. Все тело ноет. Больше всего голова, макушка. Но «нытье» это не совсем обыкновенное. Дело в том, что вся голова как бы колется, то есть вся кожа зудит, как будто ее проткнули тысячами иголок. Так иногда у меня зудят мышцы на ногах, когда после некоторого перерыва я бегу утром несколько километров. (Бегом я занимаюсь множество лет.)
...Я встаю с постели и быстренько, не зажигая света, записываю в блокноте основные сюжеты моего неожиданного путешествия. Потом, продолжая переживать случившееся, ложусь в кровать снова. Но заснуть не могу часа два...
Утром, когда уже светло, засыпаю на час. Голова продолжает «колоть» еще сутки. Это, повторяю, не боль, которую следует снимать анальгином, а, скорее, последствия мышечного напряжения. (Есть ли на голове мышцы?) Потом «зуд» проходит, но кожа «вспоминает» о нем еще неделю.


конец приложения

Я читал разинув рот, особенно про третью группу снов. Особенно сильно написано про встречу с матерью.

Вообще, за 12 лет моего присутствия в РМ-сообществе (чтения форумов) я могу по пальцам одной руки перечислить свидетельства других людей, в которых описания иных миров так сильно совпадали бы с описаниями Д.Андреева. Для нас такие крупицы -- дороже любого золота. Просто кричащая правда трансфизики, пусть и не в столь "очищенном" виде, как у Даниила Леонидовича.

и мне тоже понравилось

Отмечу любопытные параллели с "РМ":



Это очень напоминает мумию титана в чистилище...



-------------------------------






--------------------





--------------------





-----------------






----------------






-------------------





--------------------





---------------------






------------------

Ну, параллели со Cкривнусом сам автор приводит, так что повторять не буду.

оказывается, там ещё несколько страниц есть в приложении

-----------------------------

4.

Закончить свои записки я хочу куском, который тематически примыкает к двум предыдущим, однако сюжет его многофигурнее, сложнее, и, пожалуй, если бы я сразу не записал его, то многое бы потерялось за два пролетевших года.
Я буду цитировать самого себя, пользуясь смоленской записью, которая лежит сейчас передо мной. Заранее приношу извинения за патетику в некоторых местах – она, конечно же, излишня, но все-таки характеризует состояние автора во время и после сновидения. Так что подойдем к этому «документу» как архивариусы и психологи, оставив в стороне насмешки и холодное осуждение.
«В ночь с 19 на 20 января 1993 года я наблюдал видение, третье в моей жизни. Перед этим, в Крещение я провел утро в церкви, прошел миропомазание и был свидетелем того, как молитва «зарядила» воду, превратив ее из обыкновенной в Святую Крещенскую. Взяв этой воды, выпив ее и съев просфору, я в течение остального дня находился в мелких делах К вечеру у меня разболелась голова, для меня – достаточно сильно, так как обычно головными болями я не страдаю. Лег спать в одиннадцать, в обычное свое время. Несмотря на головную боль, заснул быстро. Сначала я увидел смутную вереницу образов, не запомнившихся, а лишь оставшихся в сознании самим фактом своего мимолетного присутствия. Потом сновидения прояснились. По-видимому, и первые незапомнившиеся, и эти «вторые» были ночной интерпретацией дневных чувств и мыслей – с малой долей визуализации и общим «смутно-серым» колоритом, невычлененными чувствами, звуками и образами.
Но постепенно сон начал приобретать все большую материальность. Мне привиделся мой друг кинорежиссер АС, который приступал к съемкам нового фильма по моему сценарию. Это была явно ночная версия «настоящих» дневных событий – именно в это время А.С. и приступал к съемкам фильма в реальности. Во сне я также был членом его группы и поехал куда-то на Север, где якобы эти съемки и должны были вестись. Все это было «обычным сном», и я во сне смутно отдавал себе в этом отчет.
Однако вскоре сон вдруг «прорвался». В нем появилась загадочная фигура, чрезвычайно отчетливо визуализированная. Доказательство этому – что я запомнил ее всю, будто бы видал на самом деле в реальности. Все, что было в моем сне позже, связано только с ней. Круг образов, чувств и мыслей, явившихся из нее, был столь же отчетлив, как и наяву, то есть имел внятность, легко поддающуюся запоминанию, записи, что я и делаю сейчас, по прошествии десяти дней со времени моего видения. Причем, в тот момент, когда эта фигура появилась, не только она, но и пейзаж за ней приобрел явно материальные черты.
Это был высокий худой человек лет 40-50-ти, никогда ранее не встречавшийся в моей жизни. Он был выше меня, росту примерно 180 см. Одет в вылинявшую рубашку розовато-коричневого цвета, по-моему, байковую, заправленную в черные линялые брюки, так называемые походные. На ногах были то ли высокие ботинки, то ли сапоги. Волосы темно-каштановые, зачесанные наверх, лоб с залысинами, высокий и очень «светлый». Нос – резко выраженный, орлиный, загнутый книзу, с горбинкой, напоминающий носы древних индейцев. Однако лицо европейское.
Поразил меня этот человек прежде всего тем, что смотрел на меня с чрезвычайной предрасположенностью, с лучезарной радостью. Я отвечал ему тем же и вдруг понял, что это – самый мой любимый человек, «свой» в глубинном душевном смысле, и радость моя от встречи с незнакомым «своим» пополнялась интуитивным знанием, что и я приятен этому человеку, что он меня уже давно ждет и рад моему явлению. Больше меня уже ничего не интересовало, и я сконцентрировался в своем видении только на этой радостной для меня фигуре.
Уже днем, интерпретируя ее, я нашел далекое сходство с Андреем Белым.
Но, вероятнее, здесь может идти речь об излучаемой вовне «интеллигентности», мягкости, благородстве, с которыми у нас ассоциируются дворяне начала века.
Этому человеку оказался свойствен и юмор, и сарказм, что станет ясно из последующего моего рассказа.
Имени своего он не назвал. Мы общались с ним словами, но более – на уровне чувств и мыслей. Наш диалог был как бы двойствен: «верхний слой» состоял из звуков и слов. «Нижний», самый глубокий, из нерасчленяемого «энергетического» общения. Но сейчас, наяву, мне трудно отличить одно от другого, и поэтому мое с ним общение я буду передавать только диалогом, как мы обыкновенно говорим друг с другом в жизни.
Он открылся мне, или, сказать точнее, первый разговор состоялся на фоне пейзажа бледно-зеленого цвета. Мы стояли с ним на холме, больше никого кругом не было. Он улыбался мне, выражая радость, что я наконец пришел. Я тоже «энергетически» передал ему свое волнение и счастье оттого, что мы встретились.
Пейзаж представлял из себя следующее: низкорослая трава с небольшими перелесками. Лес также низкорослый. Судя по темно-зеленому цвету, скорее, хвойный. Я не был в тундре, но мне представилось, что я именно здесь.
Хотя причем здесь лес? Небо сине-серое, уходящее по краям, соприкасавшимся с землей, в темно-серый, сине-черный цвет. Облака густые, почти твердые.
Он сказал мне, что в этих краях изучает искусство шаманов. Но сам он не шаман.
Потом я почувствовал, что для того, чтобы наш разговор продолжился (а я очень этого хотел), он мне должен устроить небольшое испытание, возможно, не совсем приятное.
Я не боялся и с радостью согласился. Более того, я чувствовал некий подъем, мне хотелось бегать и веселиться.
Он оставил меня в длинной продолговатой комнате, почти совершенно темной, и исчез. Я сел в левый угол (левый, если стоять затылком к стене) и приготовился. К чему, я и сам не знал.
Пол был дощатый с синими бликами, будто от луны или от пасмурного раннего утра.
Вдруг передо мной возник карлик. Лица его я не видел, лицо было как бы размыто. Одет карлик был, похоже, в темное пальто до самых пят.
– Давай поиграем, – сказал он мне. – Побегаем вместе.
Он подошел ко мне близко, но не совсем вплотную. Я знал почему-то, что карлик не осмелится коснуться меня. Я, не испугавшись, ответил:
– Я не буду с тобою бегать. Зачем? Место для меня незнакомое. В своей силе я уверен, но мало ли что может случиться в незнакомом месте. Я лучше посижу в этом углу. Здесь я чувствую себя в безопасности, а играть с тобой не буду.
Карлик после этих слов еще немного покривлялся в отдалении от меня, а затем пропал.
Я снова оказался на холме вместе с моим спутником.
– Что с тобою было? – спросил он.
Я рассказал ему про карлика.
– Тащит ли тебя на этом месте? – спросил спутник.*
– Тащит, – сказал я. – Но место для меня незнакомое. Поэтому я не рискую.
В слово «тащит» мы оба вкладывали следующий смысл: «заряжает» ли меня это новое место? Хочется ли мне подвижности? Чувствую ли я силу, которая вливается в меня от этих мест?
Я чувствовал. Более того, мне хотелось плясать, хотя плясать я не умею.
– Хорошо, что ты отказал карлику, – сказал спутник. – Ты поступил совершенно правильно, выбрал осторожность, несмотря на собственную силу. По-видимому, карлик уже мертв.
Сейчас, когда я записываю это видение, я не совсем уверен в том, что он сказал про смерть карлика. Возможно – это наложение уже сегодняшнего бодрствующего сознания. Но в следующих словах, которые он мне сказал, я уверен совершенно, они мне врезались в память своей нелепостью:
-Ты – губомат.
Это определение звучит грубовато, но внутри видения оно прозвучало более, что ли, нежно...
– Что такое губомат? Что это значит?
– Это значит, – рассмеялся мой спутник, – что твоя нижняя губа больше верхней и выдается вперед.
Я тоже рассмеялся. Стараясь ему угодить, чувствуя небольшое смущение, заметил:
– Моя губа, наверное, признак чувственной плотской натуры?
– Нет, – ответил спутник. – Она не значит чувственность. Она значит лишь твою энергетическую силу. Она значит то, что тебе нельзя находиться в замкнутых пространствах, в комнатах и т.д. Там от тебя (из-за твоей силы) дохнут ужи и лягушки.
Кажется, он употребил другой глагол, по сленговый «тащит» наиболее подходит для передачи не только смысла, по и странности фразы.
Возможно, вместо лягушек он назвал жаб. Внутри видения это прозвучало весьма убедительно. Но после него, уже сейчас, мне кажутся эти слова несколько прямолинейными, даже грубыми, тем более что спутник произнес их со зловещей усмешкой. Зловещей не ко мне, а к этим самым «лягушкам» и «жабам».
– Ты делал совершенно правильно, что стремился жить в деревне, – продолжил он. – Ты это чувствовал. В местах «разомкнутых» отдавание твоей собственной силы и вбирание ее обратно в себя (от пейзажа, от природного мира) служит укреплению и усилению твоего существа. Нравится ли тебе это новое место?
Он указал на горизонт и на холм, на котором мы с ним стояли. Я кивнул.
Мне было хорошо, я был счастлив оттого, с кем стою на этом холме. Кроме того, сама скупая природа, разлитая вокруг, вливала в меня нечто гудящее, заставляла каждый мой мускул напрягаться и петь.
Далее наш разговор, его завершающая часть, была менее внятной в смысле конкретных слов, но по сути – ясной.
Он сказал, что местность эта, вроде бы, Тында или Чукотка. (?) Он сейчас там. И, кажется, ждет меня... Наяву, что ли?
В этом последнем я до сих пор не уверен. То ли ждет, чтобы встреча наша произошла в «реальности», то ли эта встреча уже произошла и этого пока достаточно.
Тем не менее, напоследок он предупредил меня, что еще раз покажется.
Более того, невидимо будет со мной постоянно. А физически один раз (в этом я не совсем уверен, не понял, забыл) явится через моего друга А.С. Вернее, его физическое появление будет как-то связано с А.С.
...Я проснулся в слезах. Подушка подо мной была мокрой. Это были слезы умиления, как это ни пошло звучит. Включил свет... Было четыре часа утра. В блокноте, который лежал рядом с кроватью, я записал кратко в десяти словах увиденное. И сейчас, когда я пишу эти строки, я пользуюсь именно этой корявой ночной записью, которую я сделал, не слезая с кровати.
Долго не мог заснуть. Тело мое налилось силой. Больше всего энергия исходила от рук. Мне даже показалось, что пальцы мои светятся в темноте.
Я перевернулся на левый бок. Пролежал, ворочаясь, минут тридцать.
И на левом боку наконец заснул.
Но это был не совсем сон, а опять видение, хотя, по сравнению с первым, несколько более «приглушенное». Но значительно явственнее, тем не менее, обычного сна. Это была для меня новость. Видения случались со мной и раньше, но никогда не составляли цепь, то есть не повторялись несколько раз за одну и ту же ночь. Промежуток между ними составлял, в первом случае, больше десяти лет, во втором – четыре года.
Мне привиделся мой старый дом, в котором я прожил до 1976 года. Одно это обстоятельство указывает, что вторая часть видения более подходит под категорию сна, несмотря на свою высокую степень визуализации, так как старый дом мне снится довольно часто.
Я вхожу в подъезд и вдруг вижу мою мать, но не такую, какой она была в те годы, а такой, какой умерла. Она стоит в халате. Шея и часть приоткрытой груди желтые. Лицо залито слезами. Я понял, что она переживает из-за меня.
Я сказал ей, чтобы она из-за меня не расстраивалась, что теперь у меня есть могущественный покровитель, что он, кажется, взял меня в ученики.
Мать, услышав это, обрадовалась. Слезы высохли. Не сказав ни слова, она быстро пошла от меня. Я поглядел ей вслед. Она уходила точно в тот же пейзаж, который был в видении перед этим. Низкая серо-зеленая трава, может быть, мох. Клубящиеся сине-черные облака на горизонте. Узкая ленточка воды. Чахлый лес. Обернулась. Помахала мне рукой. И здесь разразилась страшная гроза.
Внешне тропический ливень, однако же, по ощущению, холодный, обрушился на равнину и скрыл фигурку матери. Она исчезла под стеной дождя.
Вода не замочила меня. Я находился как бы вне этого пейзажа, но видел его в деталях. На этом видение прервалось.
И здесь «наступило» еще одно. Оно уже не происходило во сне. Оно произошло в полубодрствующем состоянии с закрытыми глазами. Визуализация на этот раз почти отсутствовала. То есть она касалась лишь одного предмета, о котором я скажу ниже.
Я вдруг понял, что мой спутник, мой новый знакомый, предрасположенный ко мне, находится рядом. Однако на этот раз он был абсолютно невидим.
Его присутствие я ощутил по волне света и радости. Он молчал. Я попросил его, чтобы он взял меня полетать.
Моя просьба о полете была не очень отчетливой для самого себя. Кажется, я просил его не о путешествии в «запредельные миры», а просто о полете в наше «заурядное небо», в наш «заурядный космос».
Он ответил мне, что туда взять меня не может, так как этот космос абсолютно непроницаем для человеческого существа. Термин «непроницаем» был употреблен не в смысле самой невозможности полета, а в том, что это пространство каким-то образом «заперто» от нас, в духовном, что ли, смысле.
И здесь мой спутник показал мне ячейку этого космоса, не знаю уж, на каком уровне, «микро» или «макро»...
Это был черный прямоугольник, слегка напоминающий костяшку домино, с пятью присосками, похожими на сопло космического корабля. Спутник дал понять мне, что все дело в присосках, они-то и «не пускают» человеческое существо.
Степень визуализации этой ячейки была высокой. При том, что остальное «изображение» в этом третьем за одну ночь видении отсутствовало.
Я не совсем уверен, тем не менее, что присосок было именно пять. Может быть, и четыре. Вся вселенная состоит из таких «блоков», препятствующих нам вхождению «во внутрь». Но можно слетать «вовне», то есть объять необъятное.
Тот космос, в который я попросился слетать, конечен. Не нужно внедряться ему «во внутрь», это невозможно. Но можно облететь его по периметру, по окружности. И здесь мой спутник, оставаясь по-прежнему невидимым, представил некий визуальный образ.
Сердцевина его была смутной и напоминала мешок с картошкой, подвешенный в пространстве, как это ни покажется смешным. Но «мешок» этот обнимала линия, светящаяся наподобие Млечного Пути. Эта линия и была возможностью нашего полета, обнимавшего, но не проникавшего «во внутрь».
Затем мой спутник заметил веселым тоном, что костяшки нашего «земного» домино – есть карта звездного неба. Те фигуры, которые «забивают» игроки, – есть переустройство Вселенной, имитация работы Бога. Черный фон костяшек – космос. Белые точки – звезды. (?). На этом видение окончилось.
Проснувшись, я ощутил явственную пустоту в «верхушке» головы, будто оттуда что-то вынули, чувство до сих пор мне незнакомое. Тут не об уме идет речь и не о глупости, а об отсутствии чего-то материального, будто при операции удалили часть мозга. Это ощущение пустоты, «вынутости» держалось до вечера 20-го.
Головная боль прошла, по-видимому, во время ночных картин и больше не возобновлялась.
1-2 февраля 1993 г.»

5.

В качестве примечаний к написанному хочу сказать следующее. В последнем куске безусловно присутствует некий факт гордыни, мол, поглядите-ка, какие чудеса со мною случаются, какой я сильный и т.д. Вообще, если спросить, например, любого приходского священника о том, что он по этому поводу думает, то ответ, скорее всего, будет однозначный: бесы крутят и гордыня мучает. Более того, выяснится, что подобные «дивы» видят по ночам многие и ставят об этом в известность своих духовных отцов, а некоторые даже прорываются в «иные» миры наяву. Да и лекарство, которое пропишет церковь от этих видений, известно: пост и молитва.
Но все же, все же... Само количество людей, «видящих запредельное», в последние годы увеличивается вместе с ростом психических заболеваний. С другой стороны, несмотря на «успехи психиатрии», никто с достоверностью не ответит на онтологический вопрос «придумывает» ли больное сознание иную реальность или каким-то образом прорывается в нее, существующую рядом с нами, параллельно нам. В этом плане психиатрия ушла не далеко со времен Достоевского, помните рассуждение Свидригайлова о привидениях?
А раз так, то нужно собирать подобные свидетельства, «вытаскивать» образы из ночного сознания в дневное, анализировать их, заниматься географией сновидения, его словарем... Эти люди уже есть, и такая работа проводится.
Готовя записки о снах, я поймал себя на мысли о том, что странности, которые я в них описываю (странности, прежде всего, для меня), в общем-то поддаются психоаналитической трактовке. Я обратил свое внимание на общность некоторых образов, березы, например, или холма, с которого открывается некий пейзаж. Полет же вообще тривиален и открыт для толкований. Но я дал себе зарок не прибегать к психоанализу в этой работе и слово свое сдержу.
Столь же просто может обстоять дело и с первой группой снов. В конце концов я вижу в них пусть измененные, но все же знакомые мне с детства места. Ведь в районе ВДНХ я прожил всю свою жизнь, и, Бог знает, сколько напластований в сознание мое принесли эти края и, в частности, каменные монстры, украшавшие выставку до недавнего времени.
Что еще добавить к этому? Сегодня (в который раз!) мне приснилось мое подземелье. Теперь я явственно увидел, что граница его на поверхности обозначена четырьмя гигантскими разрушенными церквями, как бы врытыми в землю, раньше я путал их с мрачным замком, о котором пишу в этих записках. Что значит сей образ? Катакомбную церковь, которая построена «внутри меня»? Может быть.
Но каким бы скепсисом к самому себе я ни обладал (не говоря уже о других), я никогда не пойму предугадывания во сне мест, в которых впоследствии буду жить, и ни один психоанализ, ни одна материалистическая теория не объяснят этого феномена. Для меня здесь уместно лишь одно объяснение: наша душа умнее нас самих, видит дальше, чувствует глубже. Но проявить себя и свои способности может лишь в пространстве Н., пространстве ночи и сна, дарованного нам лишь за тем, чтобы мы не забывали своего духовного родства с мирами, из которых мы вышли и в которые войдем...

конец

Юрий Николаевич Арабов делится своим отношением к «Розе мира».

https://www.youtube.com/watch?v=P88_1qgGdBE

В нынешнее время по-настоящему интеллигентные, разносторонние творцы в нашей культуре — редкость. Ю.Н. Арабов — сценарист всех фильмов Сокурова, преподаватель ВГИК, оказавший влияние на известных режиссеров, например, П.С. Лунгина.

Если интересно узнать о нем больше, вот, интервью Ю.Н. Арабова на Правмире —

https://www.pravmir.ru/yuriy-arabov-kak-tol...budet-schastem/

Сообщение отредактировал Динендиль - 10.7.2019, 15:22

Интересно было почитать, особенно про мать и про карлика. Мать предупредила сына об опасности!

У меня был примерно такой же сон, только действие совершалось «наоборот» — два живых человека снятся друг другу, и один из них спасает другого от смерти (во сне!). В прямом смысле слова, другой человек мог бы не проснуться утром, опасность была реальная. Такие сны действительно оказывают оч.сильное воздействие и воспринимаются как реальность.

По сценарию Ю.Арабова был снят культовый фильм «Господин оформитель» (1988).

А вообще, мистика, которой склонен Арабов, может «задавить человека» и оказывает пагубное, гнетущее воздействие. Всегда нужно помнить, что «бесы имеют над нами ровно столько власти, насколько мы им позволяем»

Некоторые вещи из снов можно объяснить рационально, даже не прибегая к мистике. Например:



Тут всё просто — наложились дневные воспоминания о знаменитой статуе Б.Иофана и В.Мухиной Тем более, что автор детство провёл в районе ВДНХ. Наверняка дети бегали к подножию монумента и испуганно смотрели снизу вверх.

Если посмотреть на фигуру рабочего вблизи-снизу с определённого ракурса, она в точности соответствует описанию «монстра» — одной руки нет, другая поднята над головой И женщина рядом.



Есть ещё альтернативный вариант объяснения: данная скульптура многослойна и имеет несколько «двойников» в соседних слоях Шаданакара.

Сообщение отредактировал александр_3 - 12.7.2019, 14:31

Ну чем не монстры?

Не понял, что значит «наложились дневные воспоминания»? То есть ты, Александр, трактуешь этот (а то и весь) опыт Арабова не как трансфизические странствования и воспоминания глубинной памяти, а чисто в стиле материалистической психологии?

Известная статуя на ВДНХ может иметь прообраз (или более уродливую копию) в Агре, о котором вспоминает Арабов.

Он же сам и подсказывает, что если судить в обыденной плоскости, то:

Интересная вещь про двойники зданий и статуй в Агре. Про светящиеся двойники церквей в Агре все тут знают, я думаю Может быть кто-то не знает что в поэме «У демонов возмездия» есть про двойник высотного здания МГУ (или МИД), который волгры строят:



Как это можно трактовать? Что здания они строят для защиты от дождей это было в РМ. Но что они строят двойники зданий Энрофа — вот это зачем? Какими-то излучениями людских эмоций из Энрофа может быть питаются и в людях эти эмоции усиливают?



Женщина нормальная, только размер большой. У мужчины лицо страшное, похож на инопланетянина, косящего под человека — глаза большие без зрачков. Может быть ещё что-то странное и пугающее с лицом, сложно описать.

---
Поправка через 4 дня — высотное здание «на юго-западе этой Москвы» может быть ещё двойником высотки МИД, хотя МГУ кажется более подходящим по «юго-западности»

Сообщение отредактировал Михаил123 - 20.7.2019, 17:53