Иностранецпамяти дружбы братских народов, которая обязательно возродится...

Памяти дружбы братских народов
п о с в я щ а е т с я

Он появился в нашем взводе так же тихо, как тихо потом исчез из него. Процесс «линьки» личного состава происходил в отдельном ракетном дивизионе, в котором я служил, незаметно, без помпы и парадной суеты, никак не препятствуя непрерывному муравьиному копошению военнослужащих и их однообразной возне с постоянно рассыпающейся техникой, в которых сливались в одно целое – устранение последствий уже состоявшихся учений, и подготовка к новым.

Я заметил его одним из холодных ноябрьских дней в автомобильном парке дивизиона, где наш взвод материального обеспечения устанавливал походное укрытие для полевой кухни. Точнее, сначала я услышал, как узбеки из отделения водителей громко и с удовольствием, но без обычной для них напускной злости, сильно коверкая русские слова, ругали кого-то.

- Эйхя, ты что, совсем безрукий, да? Как тебя в армию такого взяли? Куда ты тянешь верёвка, а?

Светловолосый худой и чуточку нескладный паренёк в туго подпоясанном солдатским ремнём бушлате и в нелепо нахлобученной на голову шапке, с трудом понимая, что он него хотят, хлопал ресницами, застенчиво, но без робости улыбался, глядя на своих критиков, и изо всех сил старательно тянул откуда-то сверху вниз капроновую верёвку.

Видимо, узбеков такое поведение сильно позабавило, так как вскоре они перешли с насмешливого тона на насмешливо-покровительственный.

- Ристо-о, - басовито вытягивал звуки чернющий лицом, похожий на гориллу Камилов, - Ристо, сядь, отдохни. Больше толк будет.

- Брось верёвка, Ристо. – вторил ему баритоном другой Камилов с лицом индийского киноактёра, брат первого, совершенно ни в чём на него не похожий.

Парень бросил верёвку, благодарно кивнул обоим и стал искать место, куда бы присесть.

Это снова развеселило двойняшек, так как сесть, да ещё на стылом воздухе было совершенно некуда, да и незачем.

«Странно они его называют. Что за слова такие у узбеков бывают». – подумал я и подошёл к парню.

- Верёвку надо тянуть одновременно с двух сторон. – начал объяснять я ему. – Ты торопишься. Смотри, как надо.

Парень опять закивал головой и схватился за верёвку. Вчетвером мы быстро натянули край полога.

Закончив дело, братья подошли к новичку и каждый ехидно скаля зубы, похлопал его по спине.

- Ай, Ристо. Ай, молодец!

Узбеки ушли к машинам, а мы остались. Мне понравился этот неуклюжий, открытый и беззлобный парень. Я назвал себя и протянул руку для знакомства.

- Ристо Эйхе. – услышал в ответ.

Я ожидал услышать, что парня зовут Вася Петров или, на худой конец, Петя Васильев, но никак не по другому. Боясь подвоха и ещё ничего толком не понимая, я уставился взглядом ему в лицо.

- Спасибо, Сергей. – всё так же улыбаясь, произнёс тот сильно растягивая русские слова.

- Откуда ты, земеля? – во мне не на шутку взыграло любопытство.

- Из Эстония, земеля.

- Из Эстонии? – поднял я удивлённо брови.

- Та.

Он назвал свой городишко, имя которого я не смог выговорить и тогда, а сегодня и подавно забыл. Когда он говорил о доме и своей семье, его лицо светилось счастьем, ничем не замутнённым простым человеческим счастьем, которое редко встретишь у нашего русского брата, и в этот момент я даже позавидовал ему.

Не то, чтобы я никогда раньше не видел прибалтов, но этот был особенным. Для меня он был человеком из другого мира, на которого по недоразумению напялили форму рядового Советской Армии. В нём не было ничего советского. И антисоветского тоже не было. Он был просто другой. Жил он своими представлениями, радостями и печалями, никак не мешая другим и не позволяя, чтобы мешали ему. Как ни странно, всё это совсем не мешало его службе, к которой он относился как к простой, даже не вынужденной, необходимости – не драматизируя и не огорчаясь. Он знал, что пройдёт время, и он снова окажется на своей родине, где всё пойдёт привычным для него путём, а чего ещё больше желать?

Особую контрастность с окружающей действительностью его облику придавало то, что европейскость этого парня (а это была именно она) никак не вязалась с суровостью Забайкалья, где мы тянули армейскую службу. Ристо не умел хитрить, не умел быть жадным или грубым. Максимум, на что хватило не очень разговорчивого эстонца – это научиться к концу первого года службы лихо материться по-русски. Выходило это совсем не пошло и вызывало неизменный смех у других.

Единственной серьёзной проблемой для доверчивого и привычного к порядку прибалта было безденежье. В нашей казарме, как, наверное, и в любой другой советской солдатской казарме, вовсю процветало воровство. Стоит только зазеваться, оставить одежду без присмотра, и твои карманы будут незаметно и быстро обшарены, а всё их более-менее ценное содержимое тихо перекочует в чужие. Лишившись пару раз своей семирублевой зарплаты, Ристо стал присматриваться к товарищам, пытаясь понять, как они справляются с этой напастью.

Урок был усвоен. На одном из построений я увидел, как из-под погона эстонца предательски выглядывает рыжий краешек сложенного вчетверо бумажного рубля. Я толкнул пальцем подлую бумажку и она залезла обратно под погон.

Ристо залился краской смущения, и искренне (даже спустя столько лет не перестаю удивляться его детской искренности) и тихо поблагодарил меня.

Он любил оставаться в одиночестве, причём, совсем неважно было, что рядом постоянно находились люди. Это не мешало ему при любой возможности погружаться в свой, одному ему знакомый мир воспоминаний о доме. Иногда он перебирал какие-то письма, фотографии и раскрашенные надписями и рисунками листки.

Когда его заставали за этим занятием, он не дичился, охотно показывая фотографии своих родителей и сестры, своего маленького красивого домика, своей далекой родины и рассказывая о них.

Однажды я увидел у него тетрадный листок, исписанный названиями популярных рок-групп и песен.

- Ху мэйд ху? - прочитал я вслух название любимой на гражданке песенки, и добавил со знанием дела с ударением на первом слоге фамильярное, - Ди-Си.

- «Who made who?», «AC/DC»! – обрадовано произнёс Ристо, будто признав во мне на короткое время своего, тамошнего парня, и, закивав в такт музыке, сияя лицом, запел эту песенку по-английски.

Я не поддержал. Моих знаний английского хватило только на эти три слова. Сияние быстро сошло с его лица и он опять вернулся к скучной реальности, а потом, махнув рукой, снова заулыбался.

Через несколько недель после прибытия, водителя взвода материального обеспечения Ристо Эйхе, которого так никто никогда и не увидел за рулём автомобиля, так же тихо и незаметно перевели в ракетную батарею. Случилось это после того, как в штабных документах обнаружилось, что никакой он не водитель, а редкий военный спец – топографист, без которого в ракетных войсках – просто немыслимо.

С его уходом из взвода закончилось и наше недолгое приятельство. Лишь изредка на учениях я невольно обращал внимание на то, как лихо этот эстонский парень с погонами теперь уже младшего сержанта Советской Армии на плечах справляется с многочисленными приборами и командует своим крохотным топографическим отделением…

* * *
Эстония уже давно стала частью объединённой Европы, настоящей заграницей. Возвращаясь мысленно в своё армейское прошлое, я всё чаще думаю о том парне, который казался мне иностранцем ещё тогда, в эпоху перестройки. Почти пятьдесят лет соседства в одном государстве не сблизили нас, не сделали похожими. Что-то в машине советской идеологии было сломано изначально, какая-то пружина не работала, шестеренка не крутилась. Это и привело к распаду великой страны. Часто у нас любят говорить об ответственности Горбачёва и его приближения за развал Советского Союза. Они тут не при чём. Союз развалился бы и так. Потому что цементирующая его основа была декоративной, не настоящей. Не было в ней того, ради чего хотелось бы жить вместе. Когда грянул развал огромной страны, мы яростно обвиняли друг друга в неблагодарности, в недальновидности, в жестокости и пренебрежении истиной. Мы говорили им, что они пропадут без нашего газа и без нашей военной мощи, они что-то говорили в ответ…

Не так давно я подумал, что только та страна способна на выживание, в которой никто и никогда не чувствует себя ДРУГИМ. Пусть каждый посмотрит вокруг и скажет сам себе – какая сила держит нас и должна держать дальше вместе. Пусть каждый скажет сам, ибо государство российское на этот вопрос, лишь хранит упорное молчание, мало отличающееся от неразговорчивости застенчивого эстонца. А может быть, ему, российскому государству, просто страшно признаться нам, что это оно – ДРУГОЕ?..

Вчера телевидение всей страны показывало, как Президент Медведев, водрузив на шею Аллы Пугачёвой ленточку с побрякушкой, объяснял юбиляру, словно неразумному ребёнку, что эта побрякушка - есть орден «За заслуги перед Отечеством» третьей степени, и что это высокая государственная награда. Пугачева весело и почти безразлично смеялась. Штамп о том, что люди искусства далеки от понимания официоза, с Пугачевой не работает. Алла Борисовна всё понимает и всему знает реальную цену.

Чем не повод для грусти?..


15.04.-16.04.2009, Полтавская

Сергей, спасибо за замечательный рассказ! Даже критиковать не хочется, настолько он настоящий, живой... И как и всякий хороший рассказ, заставляет задуматься о серьезном.



Я для себя ответила на этот вопрос. И лучшее в моем творчестве посвящаю Ей. И огорчаюсь, что люди, россияне, не видят, не чувствуют Ее...



Государство-то все прекрасно понимает. Потому и пытается создать свою идеологию. Хотя задачи государства -- поддерживать внутренний порядок и внешние границы, дать людям возможность спокойно жить и творить.

Спасибо Вам, Ольга, как всегда за Ваш отклик. Ну и, как всегда, рад, когда мои мысли заставляют задуматься не меня одного

Сергей, да замечено верно, отвечу Ольге.
Я вот считаю, что государство наше - сплошная верхтормашка.
Я серьезно, уверен, что мы в России все ходим на головах, и с этой точки зрения смотрим на окружающий мир.
С приходом Горбачева, а позднее Ельцина показалось, что мы "встаем на ноги", но Путин все вернул на свои места.
Мы опять на голове.
Опять какой-то бред о геополитике, о зонах влияния, о многополярном мире.
Нас ведь уже никто не слушает в этом мире, а мы все бормочем.
Люди в Мире стараются жить и работать, никто уже ни с чем, и ни с кем не борется.
Я конечно не беру в пример афган и ирак.
Мы видим, что если в Европе кто-то потратил на себя тысячу евро, он уходит в отставку.
И только наше государство умудряется бороться и проигрывать.
О каком влиянии идет речь? Дали взятку в виде кредита - это влияние?
Да это страшный сон, а не влияние.
А что внутри? Рассказы о поддержке малого и среднего бизнеса?
Да, кто же в это еще верит?
Или эта борьба с коррупцией, ну правда, вдумайтесь. Бред!
Государственная власть начинает борьбу внутри себя, с собой, со своей недостроенной вертикалью.
Призыв ко всеобщему харакири?
Да нет, все понимают - Прикол.
Ничего нет и не будет, никакой борьбы.
А прибалты, да они другие.
Им скажи коррупция есть, и надо бороться, они начнут искать ее.
А найдут, будут искоренять. И финны, и шведы, и немцы, и т.д.
Ну, что сделать, как говорит мой приятель о финнах - Дети Природы ( он живет в Финляндии уже 10 лет).

А ваше приятельство с Ристо Эйхе - было тоже декоративным? А его смущение от того что вы подтолкнули краешек рублевки ему под погон - было деланным? Возможно он уже тогда на топографических картах втихушку рисовал карты с границами независимой Эстонии?
Если я правильно понял - то с такими людьми как Эйхе вы бы не хотели больше встречаться?

Не знаю. Едва ли его интересовала политика. Просто он жил другой жизнью и другими представлениями о ней, где каждый человек имел право на своё маленькое счастье, свободное от идеологических догм.

Напротив, Антон. Он очень симпатичный малый. Именно поэтому и родился данный рассказ...