Осип Мандельштам

 mandelshtam.rar ( 36.78 Кб ) Кол-во скачиваний: 59


Осип Мандельштам вошел в литературу сразу сложившимся поэтом, как бы минуя этап созревания. В стихах 1908 года, написанных семнадцатилетним Мандельштамом, уже есть и определившийся круг тем, и собственный поэтический язык.

Некоторые из стихотворений вызывают ассоциации с произведениями живописи – небольшими натюрмортами или зарисовками интерьера, где в обыкновенных, привычных предметах схвачена особая грация. Здесь выражена и любовь к вещному, осязаемому миру, и признание за ним возможности становиться одухотворенным, почти разумным:

Медлительнее снежный улей,
Прозрачнее окна хрусталь,
И бирюзовая вуаль
Небрежно брошена на стуле.

Ткань, опьяненная собой,
Изнеженная лаской света,
Она испытывает лето,
Как бы не тронута зимой;

И, если в ледяных алмазах
Струится вечности мороз,
Здесь – трепетание стрекоз
Быстроживущих, синеглазых.

Есть здесь и утверждение ценности той преобразующей работы, которую совершает художник, превращая явление жизни в произведение искусства с присущей ему мерой условности и спектром внутрихудожественных ассоциаций. В частности, подчеркивается особый артистизм незавершенности, этюдности, свойственный живописным наброскам; в некоторых стихотворениях есть и отстраненно-оценивающий, почти искусствоведческий взгляд на эстетические свойства предстоящей перед нами картины.

В других стихах в центре внимания поэта находится его внутренняя, душевная и духовная работа, процесс постижения им основополагающих истин мироздания. Иногда это тоже не столько художническая исповедь в ее чистом виде, сколько отстранение, любование словесным изяществом такой исповеди. Но чаще Мандельштам отводит чисто эстетические задачи на второй план и находит точные и пронзительные слова для своих прозрений и мистических состояний.

Поэту знакомо ощущение себя вне временных пределов своей земной жизни:

Душу от внешних условий
Освободить я умею:
Пенье – кипение крови
Слышу – и быстро хмелею.

И вещества, мне родного
Где-то на грани томленья,
В цепь сочетаются снова
Первоначальные звенья.

Там в беспристрастном эфире
Взвешены сущности наши –
Брошены звездные гири
На задрожавшие чаши;

И в ликованьи предела
Есть упоение жизни:
Воспоминание тела
О неизменной отчизне.

В то же время ему понятна и непроницаемость грани миров для большинства людей, так же как и невозможность для себя полностью переродиться в пределах этой жизни, приблизиться к ощущаемому идеалу:

Что расскажу я о вечных,
Заочных, заоблачных странах:
Весь я в порывах конечных,
В соблазнах, изменах и ранах.

Выбор мой труден и беден.
И тусклый простор безучастен.
Стыну – и взор мой победен.
И круг мой обыденный страстен.

Постепенно круг интересов поэта расширяется. Немалое место занимает живое ощущение непрерывности исторического и культурного потока, в котором у Мандельштама были свои излюбленные, особенно ему созвучные области. Было особое чувство родства России и Европы, ощущение античных корней культуры всего Средиземноморья (это сближало его с Волошиным). Близок был русский 18 век, с его культурой, испытавшей мощное вливание европейских традиций; допушкинская поэзия, обогатившая язык Мандельштама своеобразием архаически-патетических оборотов.

Начавшуюся мировую войну поэт воспринял, подобно Волошину, как выход на свет скрытых трансфизических сил, как мистериальное действо, одно из многих, складывающих на протяжении веков картину европейской истории.

Послереволюционное творчество Мандельштама идет несколькими параллельными руслами. Продолжается линия стихов, выстраивающих трансфизические модели материи и пространства, истории и творчества. Они бывают весьма сложны для восприятия, необычны по языку, реализующему неповторимое ассоциативное строение авторской мысли. Одновременно с обращениями вглубь, поэзия Мандельштама так же остро реагировала на окружающую его жизнь, отражала дисгармонию существования мыслящего человека. Иногда поэт старался убедить себя в закономерности и прогрессивности всего происходящего, найти свое прочное место в современном раскладе жизни. Но на смену этим попыткам каждый раз приходили моменты отрезвления и ужаса, рождались картины какой-то роковой духовной искалеченности, торжества всеобъемлющего и неуловимого зла.

Силой, удерживающей в человеке высоту духа, оставалась, в представлении Мандельштама, его приобщенность к мировой культуре. Атмосфера духовных исканий; сложность, индивидуальная и историческая обусловленность художественных направлений; примеры личностей творцов, в любой обстановке сохранявших независимость и жизнелюбие – мысленное возвращение ко всему этому, поэтическая разработка этих сюжетов продолжали оставаться надежным ориентиром, оберегали внутреннее здоровье. Оставалась вера в конечную светлость человеческой природы, в созидающую силу накопленных человечеством духовных богатств, которая рано или поздно выведет историю на разумный и гармоничный путь:

Любезный Ариост, быть может, век пройдет –
В одно широкое и братское лазорье
Сольем твою лазурь и наше черноморье.
…И мы бывали там. И мы там пили мед…

Сообщение отредактировал Е. Морошкин - 2.1.2009, 16:29

позволю себе тоже пропостить несколько стихотворений О.Э., очень мне нравящихся

а сил давать им оценки и комментарии, увы уже нету...да и не надо это...
================================================================================
========

Она еще не родилась,
Она и музыка и слово,
И потому всего живого
Ненарушаемая связь.

Спокойно дышат моря груди,
Но, как безумный, светел день.
И пены бледная сирень
В черно-лазоревом сосуде.

Да обретут мои уста
Первоначальную немоту,
Как кристаллическую ноту,
Что от рождения чиста!

Останься пеной, Афродита,
И, слово, в музыку вернись,
И, сердце, сердца устыдись,
С первоосновой жизни слито!

=====================================================

В таверне воровская шайка
Всю ночь играла в домино.
Пришла с яичницей хозяйка,
Монахи выпили вино.

На башне спорили химеры:
Которая из них урод?
А утром проповедник серый
В палатки призывал народ.

На рынке возятся собаки,
Менялы щелкает замок.
У вечности ворует всякий,
А вечность -- как морской песок:

Он осыпается с телеги --
Не хватит на мешки рогож,--
И, недовольный, о ночлеге
Монах рассказывает ложь!

====================================================

Кинематограф. Три скамейки.
Сентиментальная горячка.
Аристократка и богачка
В сетях соперницы-злодейки.

Не удержать любви полета:
Она ни в чем не виновата!
Самоотверженно, как брата,
Любила лейтенанта флота.

А он скитается в пустыне --
Седого графа сын побочный.
Так начинается лубочный
Роман красавицы-графини.

И в исступленьи, как гитана,
Она заламывает руки.
Разлука. Бешеные звуки
Затравленного фортепьяно.

В груди доверчивой и слабой
Еще достаточно отваги
Похитить важные бумаги
Для неприятельского штаба.

И по каштановой аллее
Чудовищный мотор несется,
Стрекочет лента, сердце бьется
Тревожнее и веселее.

В дорожном платье, с саквояжем,
В автомобиле и в вагоне,
Она боится лишь погони,
Сухим измучена миражем.

Какая горькая нелепость:
Цель не оправдывает средства!
Ему -- отцовское наследство,
А ей -- пожизненная крепость!

======================================================

Американка в двадцать лет
Должна добраться до Египта,
Забыв "Титаника" совет,
Что спит на дне мрачнее крипта.

В Америке гудки поют,
И красных небоскребов трубы
Холодным тучам отдают
Свои прокопченные губы.

И в Лувре океана дочь
Стоит прекрасная, как тополь;
Чтоб мрамор сахарный толочь,
Влезает белкой на Акрополь.

Не понимая ничего,
Читает "Фауста" в вагоне
И сожалеет, отчего
Людовик больше не на трoне.

========================================

Когда, пронзительнее свиста,
Я слышу английский язык --
Я вижу Оливера Твиста
Над кипами конторских книг.

У Чарльза Диккенса спросите,
Что было в Лондоне тогда:
Контора Домби в старом Сити
И Темзы желтая вода...

Дожди и слезы. Белокурый
И нежный мальчик -- Домби-сын;
Веселых клэрков каламбуры
Не понимает он один.

В конторе сломанные стулья,
На шиллинги и пенсы счет;
Как пчелы, вылетев из улья,
Роятся цифры круглый год.

А грязных адвокатов жало
Работает в табачной мгле --
И вот, как старая мочала,
Банкрот болтается в петле.

На стороне врагов законы:
Ему ничем нельзя помочь!
И клетчатые панталоны,
Рыдая, обнимает дочь...

============================================

Я не слыхал рассказов Оссиана,
Не пробовал старинного вина;
Зачем же мне мерещится поляна,
Шотландии кровавая луна?

И перекличка ворона и арфы
Мне чудится в зловещей тишине,
И ветром развеваемые шарфы
Дружинников мелькают при луне!

Я получил блаженное наследство --
Чужих певцов блуждающие сны;
Свое родство и скучное соседство
Мы презирать заведомо вольны.

И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам уйдет,
И снова скальд чужую песню сложит
И как свою ее произнесет.

=====================================================

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи --
На головах царей божественная пена --
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер -- все движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

=====================================================

-- Тому свидетельство языческий сенат --
Сии дела не умирают! --
Он раскурил чубук и запахнул халат,
А рядом в шахматы играют.

Честолюбивый сон он променял на сруб
В глухом урочище Сибири
И вычурный чубук у ядовитых губ,
Сказавших правду в скорбном мире.

Шумели в первый раз германские дубы,
Европа плакала в тенетах.
Квадриги черные вставали на дыбы
На триумфальных поворотах.

Бывало, голубой в стаканах пунш горит,
С широким шумом самовара
Подруга рейнская тихонько говорит,
Вольнолюбивая гитара.

-- Еще волнуются живые голоса
О сладкой вольности гражданства!
Но жертвы не хотят слепые небеса:
Вернее труд и постоянство.

Все перепуталось, и некому сказать,
Что, постепенно холодея,
Все перепуталось, и сладко повторять:
Россия, Лета, Лорелея.

и вот, конечно, две редакции "Ариосто" (это, если кто не знает, автор поэмы "Orlando Furioso", третий поэт Италии после Данте и Петрарки) ...

=======================================================================
Ариост


Во всей Италии приятнейший, умнейший,
Любезный Ариост немножечко охрип.
Он наслаждается перечисленьем рыб
И перчит все моря нелепицею злейшей.

И, словно музыкант на десяти цимбалах,
Не уставая рвать повествованья нить,
Ведет туда-сюда, не зная сам, как быть,
Запутанный рассказ о рыцарских скандалах.

На языке цикад пленительная смесь
Из грусти пушкинской и средиземной спеси --
Он запирается, с Орландом куролеся,
И содрогается, преображаясь весь.

И морю говорит: шуми без всяких дум,
И деве на скале: лежи без покрывала...
Рассказывай еще -- тебя нам слишком мало,
Покуда в жилах кровь, в ушах покуда шум.

О город ящериц, в котором нет души,--
Когда бы чаще ты таких мужей рожала,
Феррара черствая! Который раз сначала,
Покуда в жилах кровь, рассказывай, спеши!

В Европе холодно. В Италии темно.
Власть отвратительна, как руки брадобрея,
А он вельможится все лучше, все хитрее
И улыбается в крылатое окно --

Ягненку на горе, монаху на осляти,
Солдатам герцога, юродивым слегка
От винопития, чумы и чеснока,
И в сетке синих мух уснувшему дитяти.

А я люблю его неистовый досуг --
Язык бессмысленный, язык солено-сладкий
И звуков стакнутых прелестные двойчатки...
Боюсь раскрыть ножом двустворчатый жемчуг.

Любезный Ариост, быть может, век пройдет --
В одно широкое и братское лазорье
Сольем твою лазурь и наше черноморье.
...И мы бывали там. И мы там пили мед...

4 -- 6 мая 1933

--------
Ариост


В Европе холодно. В Италии темно.
Власть отвратительна, как руки брадобрея.
О, если б распахнуть, да как нельзя скорее,
На Адриатику широкое окно.

Над розой мускусной жужжание пчелы,
В степи полуденной -- кузнечик мускулистый.
Крылатой лошади подковы тяжелы,
Часы песочные желты и золотисты.

На языке цикад пленительная смесь
Из грусти пушкинской и средиземной спеси,
Как плющ назойливый, цепляющийся весь,
Он мужественно врет, с Орландом куролеся.

Часы песочные желты и золотисты,
В степи полуденной кузнечик мускулистый --
И прямо на луну влетает враль плечистый...

Любезный Ариост, посольская лиса,
Цветущий папоротник, парусник, столетник,
Ты слушал на луне овсянок голоса,
А при дворе у рыб -- ученый был советник.

О, город ящериц, в котором нет души,--
От ведьмы и судьи таких сынов рожала
Феррара черствая и на цепи держала,
И солнце рыжего ума взошло в глуши.

Мы удивляемся лавчонке мясника,
Под сеткой синих мух уснувшему дитяти,
Ягненку на дворе, монаху на осляти,
Солдатам герцога, юродивым слегка
От винопития, чумы и чеснока,--
И свежей, как заря, удивлены утрате..

Май 1933, июль 1935

--------

x x x


Друг Ариоста, друг Петрарки, Тасса друг --
Язык бессмысленный, язык солено-сладкий.
И звуков стакнутых прелестные двойчатки --
Боюсь раскрыть ножом двустворчатый жемчуг.

Май 1933, август 1935

--------

x x x


Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть:
Ведь все равно ты не сумеешь стекло зубами укусить.

О, как мучительно дается чужого клекота полет --
За беззаконные восторги лихая плата стережет.

Ведь умирающее тело и мыслящий бессмертный рот
В последний раз перед разлукой чужое имя не спасет.

Что, если Ариост и Тассо, обворожающие нас,
Чудовища с лазурным мозгом и чешуей из влажных глаз?

И в наказанье за гордыню, неисправимый звуколюб,
Получишь уксусную губку ты для изменнических губ.