До безумияпродолжение "Женщины со щитом" и в "Победы"

Третья часть истории о Геракле обещает быть больше каждой из первых двух. Поэтому я буду выкладывать ее по мере написания. В целом, третья часть должна завершить повествование о молодых годах героя. В ней пойдет речь о плавании с аргонавтами, о его царствовании в Фивах и о конце этого царствования и уходе Геракла на службу к тиринфскому царю Эврисфею. Эта часть называется

Арго!
Разве путь твой ближе, чем Дорога Млечная?
Арго!
О каких потерях плачет птица встречная?
Парус над тобой,
Поднятый судьбой, —
Это флаг разлуки,
Странствий знамя вечное.

Сообщение отредактировал Athenaios - 7.11.2012, 18:58

Первый отрывок из третьей части называется «Иолк». В нем рассказывается о подготовке плавания аргонавтов, об истории любви деда Геракла Электриона и его молодой супруги Анаксо, о постройке Арго, о том, как построенный людьми корабль, впервые ожил, об истории создания известной песни и об отправлении героев к Симплегадам.

A. Иолк

1.

О следующих трех годах жизни Геракла известно крайне мало. Разумеется, после возвращения из Тиринфа в Фивы он продолжал с удвоенной силой свои занятия. Он стал чаще и чаще появляться при дворе стареющего Креонта, которому под конец жизни посчастливилось править в мире и достатке.

Острота воспоминаний об истории, произошедшей с юным героем у Феспия, стала сглаживаться. Об Эрато он вспоминал лишь урывками. Речи, конечно, не шло о том, чтобы не спать безлунными ночами, как он в своем письме предлагал это делать своей кратковременной супруге. Путешествие с Афиной Геракл, конечно, не забыл, но и тут за каждодневными делами он многому переставал придавать прежнее значение.

Впрочем, боги никогда не оставляют людей, и чуткой душе никогда не составит труда услышать их наставление. Призыв любимой богини пришел на этот раз к юноше через Креонта. Это случилось в самом конце лета. Однажды вечером, в совершенно необычное время, когда уже смеркалось, тот вызвал Геракла во дворец. В большом зале, где стоял трон правителя и где три года назад виднейшие фиванцы совещались о войне с Орхоменом, у длинной стены были поставлены два ложа: одно — для царя нынешнего, другое — для царя будущего. Двум царям принесли по кубку вина. Два одинаковых кубка были расписаны змеями. Лишь только цари выпили, пожелав друг другу здравствовать, в зал вошли человек семь музыкантов с флейтами и тимпанами. Их мотив отдавал одновременно и радостью востока, и простотой севера. Это не были величественные ахейские песнопения Лина и Орфея: кифару, изобретенную, как считалось, в Пелопоннесе, Креонт считал чуждым инструментом, и у себя при дворе ее никогда не приветствовал. Но музыка, звучавшая этим вечером была ему, напротив, явно по сердцу: возлежа, опершись на левую руку, он с явным удовольствием крутил в воздухе правой ладонью и подыгрывал музыкантам движениями головы.

Наконец, под ритмичные звуки в зале появилась танцовщица — прекрасно сложенная, высокая и темноволосая девушка с кроталами. Лишь только она вошла, музыка начала ускоряться, давая ей возможность проявить все свое искусство. Длинный, но просторный, расшитый жемчугом и серебряным узором, схваченный на плечах серебряными же застежками темно-зеленый хитон стягивался на талии красным поясом, у которого стан сгибался в танце под невообразимыми углами. Голова, руки, бедра девушки, обнажавшиеся время от времени сквозь боковой разрез хитона, — все ее тело было словно создано для того, чтобы радовать зрителей движениями под музыку. Креонт рукоплескал ей. Геракл тоже не без видимого интереса за ней наблюдал.

– Откуда они? — спросил он у старого царя, когда музыканты с танцовщицей удалились. — Я никогда их раньше не видел.

– Музыканты — из Фракии, — ответил Креонт и попросил слуг принести им к столу лампаду.

– Эта северная земля, видимо, богата на хороших музыкантов, — вспомнив о фракийском друге Лина Орфее, заметил юноша, но его собеседник не заинтересовался этим замечанием и достал ис-под подушки кожаную сумку, в каких обычно передавались царские послания, протянул ее Гераклу и повелел ему прочитать послание вслух. Тот, вытащив из сумки табличку, просмотрел текст. Манера письма была крайне странной: писал это явно не фиванец и не тиринфец. Больше всего это письмо походило на те, что привозил посыльный Эргина, но и орхоменской манере оно не соответствовало в полной мере.

– Ах, Иолк! — нашел, наконец, Геракл название знакомого города.

– Читай-читай! — подгонял его Креонт.

– Хорошо. Итак... Я, Пелий, царь миниев, считающих своей столицей город Иолк, обращаюсь ко всем городам и народам, где способны прочитать это письмо и, прежде всего, к миниям северным и миниям южным, находящимся под властью союзных нам Фив, к ахейцам, живущим в Пелопоннесе и вне него, а так же на островах и за морем, к дорийцам, лапифам, лелегам, фракийцам и жителям царства Борея. Мне думается, мы все совместно накопили достаточно сил и умений, чтобы отважиться на поход в Аксинское море. Аксинское море? — поднял глаза Геракл. — Он что, сошел с ума? — Креонт показал ему знаком продолжать. — Для осуществления похода прошу вас всех прислать в мое распоряжение мужей, сильных и доблестных, а так же сведущих в ремеслах и прорицании. Сбор и начало постройки корабля — после того, как перестанут неистовствовать менады. Предполагаемое отплытие к Симплегадам — как следующей весною поравняется день с ночью. Плоды этого предприятия будут в равной степени доступны всем городам и народам, приславшим своих представителей. Организацию похода полностью берет на себя минийский народ. Да поможет нам всем царь небес Зевс и да назовется в скором времени его милостью Аксинское море Эвксинским! Все выглядит так, будто Пелий всерьез собирается в поход. Но, Креонт, разве это не безумие?

– Безумие? Но почему?

– Как почему? Каждому известно, что вокруг Аксинского моря живут дикие племена, которые приносят в жертву чужеземцев. Кроме того, Симплегады являют собой непреодолимую преграду. Плыть через них очень опасно.

– Послушай, Геракл, прочитав сегодня по получении это письмо я вспомнил все те же легенды, что и ты. Но если рассудить здраво, все это означает только то, что кто-то, во-первых, преодолел Симплегады, во-вторых, плавал по Аксинскому морю и причаливал на его берегах и, в-третьих, невредимым вернулся обратно, благодаря чему мы и имеем эти скудные сведения. Так что трудности, о которых говорят в связи с Аксинским морем, вероятнее всего, преувеличены. И подумай еще вот о чем. Ты ежедневно закаляешь тело и дух. Для чего? Для того ли, чтобы обрушить свою силу против родственных нам городов? Не лучше ли потратить ее на общее благо ахейцев и сообща с лучшими из них пуститься в исследования неизвестных земель? Награду за успех путешествия я обещаю.

– Креонт, что ты можешь дать мне сверх того, что уже обещано, сверх царства Фив?

– Ты недооцениваешь меня. Я ведь не только царь, но еще и отец. Флейтисты и флейтистки, а так же те, кто били в тимпаны — и в правду фракийцы. Но вот танцовщица... — тут Креонт оглядел юношу с ног до головы оценивающим взглядом, — танцовщица, Геракл, — моя дочь. Я специально хранил ее от посторонних глаз до тех пор, пока не нашел ей достойного жениха. Мой выбор падает на тебя, но лишь при условии твоего успешного возвращения из-за Симплегад. Так что думай, Геракл, думай...

Если Гераклу и вправду было, о чем подумать, то его другу и наставнику, прорицателю и виноделу Телефу, равно как и его семье, рассуждать было некогда. В конце лета, как водится, они собирали виноград. Это было для них горячее время, как по причине никак не спадающей жары, так и по причине занятости от рассвета до заката. Заранее на специально отведенном солнечном месте Телеф разложил камни, на которые он ставил полные плодов ящики с низкими бортами. Раньше прорицатель все делал один, и потому ящики были у него практически квадратными — иначе ему одному было не пройти между лоз. Но вот теперь уже два года, как ему во всем помогала Эрато, а потому и ящики он переделал: вместо квадратных они стали вытянутыми. В них вмещалось теперь больше винограда, и работа шла заметно быстрее.

Пока родители были заняты, маленький Династ, рожденный Эрато плод гераклова семени, сладко проводил время. Усевшись на землю возле одного из ящиков, он очищал от ягод одну гроздь за другой и уминал их за обе щеки. Это был первый год, когда ему было позволено наесться винограда от пуза. Мать напоминала ему о необходимости не забывать выплевывать косточки, но Династ когда их выплевывал, когда нет, и лепетал в ответ что-то свое. Отвлек малыша только малознакомый голос нагнувшегося к нему бородатого мужчины:

– Привет! — сказал тот и протянул ребенку руку. Маленький Династ немного испугался. Он недоверчиво протянул в ответ свою ладонь и в то же время другой рукой сильнее прижал к себе драгоценную гроздь, которую едва начал поедать. Гостем Телефа был сын Арестора Арг. Его густая черная борода так пугала Династа, привыкшего к гладко выбритому подбородку отца, что даже добрейшие голубые глаза не оттеняли этого испуга.

– Отец там, — показал Династ, даже не поздоровавшись, в сторону виноградника. Телеф, меж тем, уже заметил пришедшего к нему соседа, передвинул вместе с Эрато ящик на новое место и уже спешил поприветствовать знаменитого мастера.

– Да ты не бойся, — успокаивал Арг телефова сына. — Посмотри лучше, что я принес твоему отцу, — в левой руке мастер держал нечто накрытое куском ткани, который он теперь резким движением сдернул. — Это.... как ты, Телеф, говорил, его зовут?

– Это Прометей, один из титанов, — отвечал прорицатель, ополаскивая руки водой. — Здравствуй, Арг! Дай-ка и мне взглянуть. — Арг держал в руках исполненный заказ Телефа — деревянную статуэтку Прометея из куска того самого магического дуба. Титан с мощным телом был прикован к скале, его лицо изображало страдание. — Твое искусство, как всегда на высоте, Арг, — похвалил Телеф мастера. — Точь-в-точь как Геракл и описывал. Смотри, даже кровь видна!

– Что ж, друг, ты мне все толком и в подробностях объяснил. Оттого и работа шла легко, и результат соответствующий. А то ведь заказчики знаешь какие бывают, — Арг показал в сторону дома Феспия, — сами не знают, чего хотят. Приходится додумывать собственным разумением, а потом выясняется, что должно было быть ровно наоборот.

– Отец, скажи, а ему больно? — спросил Династ. Телеф присел к нему и дал ближе рассмотреть статуэтку.

– Да, сын. И даже очень. Видишь, он закован в цепи, и весь в ранах. Но теперь мы поможем ему.

– А как? — снова спросил Династ и сочувственно погладил титана.

– Мы будем всем сердцем с ним и будем просить богов не оставлять его.

– А можно мне с ним поиграть?

– Нет, — возразил Телеф, — можно только посмотреть из моих рук. Этого Прометея Арг делал без малого десять недель. Если Прометей испортится, мне прийдется снова его просить, а у него уже очень много другой работы. Хочешь, Арг сделает специально для тебя что-то другое? Он — большой мастер по дереву.

– Нет, я хочу этого! Он такой сильный! — закапризничал Династ. Мальчик встал на ноги, пытаясь дотянуться до Прометея, но тут на ноги встал и сам Телеф, подняв статуэтку на недосягаемую для малыша высоту. Малыш огорчился и совсем расплакался. Эрато, бросив собирать виноград, увела его в дом. Для Династа приближалось время дневного сна.

Арг с умилением наблюдал за сценой, знакомой ему не понаслышке на примере собственных уже достаточно взрослых детей. Его изделия были и для них, не знавших недостатка в игрушках, в свое время очень соблазнительны.

– Наверное не надо было показывать ему твоего Прометея, — сказал он.

– Ну что ты, Арг! — отвечал прорицатель. — Династ должен приучаться к тому, что не с любым предметом можно играть.

– Хотел спросить тебя, Телеф. Меня почему-то не перестает волновать вот этот Прометей. Быть может, из-за того, что я долго над ним работал. Так бывает иногда. Скажи, он что, бог?

– Нет, друг. Он не бог, он всего лишь титан, но, думается мне, должен в не столь далеком будущем стать богом. Впрочем, все мы рано или поздно тоже будем кем-то вроде богов. Главная богиня, о которой донес Геракл — это дева со щитом и на колеснице, Афина, как он назвал ее.

– Нет, ты все же объясни мне: ведь ты ежедневно спрашиваешь и крайне успешно возвещаешь волю богов. Скажи, каких же богов эта воля: воля ли это Зевса или воля вот этой щитоновсной девы?

– Послушай Арг, прорицанию меня учил столетний фиванский старец Тиресий, и до сих пор я приношу жертвы так, как это делал он. Из этого можно заключить, что Зевс и до сих пор еще в силе — о богине-деве Тиресий ведь слыхом не слыхивал. Однако истолковываю знамения я часто несколько иначе, чем он. За это и ценил меня фиванский старец. Он считал, что я превзошел его. Понимаешь, помимо того, что я знаю как служить старым богам, я еще и открыт для всего нового. Ничто из переданного Гераклом меня нисколько не удивляет, во всем у меня очень мало сомнений. Посуди сам. Разве Геракл похож на пустого мечтателя? Едва ли. Похож ли он на на человека ищущего выгоды и ради этого вводящего в заблуждение других? Думаю, ты согласишься со мной, что нет. Наконец, все без исключения, о чем он написал в письме, уводит нас дальше от Аида, а в этом и состоит, как мне кажется, цель богов.

– Этому тебя тоже научил Тиресий?

– Нет. До этого я как-то дошел сам, рассказал Тиресию, но тот так и не смог с этим сжиться. Рассказ же Геракла меня только упрочил в этой мысли.

– Ну хорошо, — продолжил расспрос Арг, — если и вправду существуют вот эти новые геракловы боги, как я могу к ним приобщиться, чтобы почувствовать их силу?

– Видишь ли, всех людей, живущих сейчас, можно разделить на две части. Одним, совсем немногим, как Гераклу, эти боги открываются сами. Для других они будут прорастать из обычной жизни так же, как из семени прорастает колос.

– Не понимаю. Ты говоришь, боги будут прорастать. А как это?

– А тебе не нужно этого понимать. Ты — такой же, как и Геракл, принадлежишь к немногим счастливцам.

Арг смотрел на Телефа словно на безумного:

– Как так? — спросил он.

– А что тут удивительного? — спросил Телеф. — Ты думаешь, ради забавы даются человеку такие руки, такой ум и такой глаз художника, как у тебя? И потом, неужели ты думаешь, я показал бы тебе письмо Геракла из одного желания иметь искусной работы статуэтку, не будучи абсолютно уверен в том, что ты этой чести достоин? Клянусь Зевсом, Арг, виноград, что ты здесь видишь, не успеет забродить до той поры, когда ты получишь моим словам подтверждение. А вот, кстати, — прорицатель показал на приближавшегося к ним верхом Феспия, — и твой вестник Афины. Здравствуй, сын Эрехтея! — поприветствовал прорицатель соседа. — Куда ты так торопишься?

– Здравствуйте, друзья! Я к вам и совсем ненадолго, оттого и тороплюсь. Арг, хорошо, что ты здесь. На, вот, тебе, почитай, может сочтешь это интересным, — Феспий протянул мастеру табличку и, показывая пальцем на статуэтку Прометея, которую тот все еще держал в руках, сказал: — А интересная вещица у тебя. Твоя работа?

– Работа-то, моя, — ответил Арг и продолжил, указывая на Телефа: — но заказал ее вот он.

– Ясно, значит не про мою честь.

– Быть может, ты все же объяснишь нам, сын Эрехтея, что причиной твоей спешке? — настаивал Телеф.

– Вот скажи мне, друг, — отвечал с улыбкой кекропиец, — сколько у тебя в доме детей?

– Один. Знаю, что у тебя сорок девять, но и дом-то с моим не сравнить.

– Что дом, Телеф? У тебя один сын — один отец, а у меня и отца-то в доме нет. Из мужчин один я, и тот — старик, а маленьких разбойников — целая ватага. Последние силы из меня тянут, но мне не жалко — для себя я пожил уже достаточно.

Друзья от души рассмеялись.

– Ладно, Феспий, тогда скачи домой, — сказал Арг, — да побыстрее, пока не подстроили тебе по дороге засаду.

– Да, пожалуй, мне лучше поторопиться. А, кстати, где Династ?

– Спит наверное уже твой внук. Эрато пошла его укладывать, — огорчил Телеф счастливого деда, но тот не слишком расстроился:

– Ладно, тогда мне тем более нечего здесь задерживаться!

– Подожди немного, — придержал Феспия прорицатель и, взяв несколько виноградных гроздей, связал их прутом и протянул кекропийцу.

– Вот, хоть по ягодке детям будет.

– Спасибо, Телеф! Я буду держать в тайне, где взял их, чтобы не оставить тебя на зиму без пропитания. Все, счастливо вам! Почитайте внимательно письмо. Может, дельное что-то надумаете.

Феспий во весь опор поскакал назад к дому. За все время этого разговора он даже не спешился.

– Вот ведь, человек! — не выдержав, с тяжелым вздохом, произнес прорицатель. — Умеет быть счастливым.

– Уж тебе ли, приближенному к богам, сетовать на судьбу? — пожурил друга Арг.

– Приближенному к богам? Ты, быть может, удивишься если я скажу, что Геракл и даже ты сам гораздо ближе божественной воле, нежели я. Вы — ее творцы, а мне надлежит лишь слегка, совсем немного направлять таких, как вы, — видя полное непонимание на лице мастера, Телеф решил на этом больше не останавливаться. — Ладно, довольно обо мне, — сказал он. — Что там в этой табличке?

– Возьми, наконец, своего Прометея. Тогда я смогу прочитать.

Телеф тихо, дабы не спугнуть спящего сына, занес в дом статуэтку. Арг присел на стоявшую неподалеку колоду и уткнулся в табличку.

– Нет, на свете определенно есть несовместимые вещи! — возмутился мастер, когда к нему снова подошел Телеф, теперь уже с молодой супругой. — Верно может быть только одно из двух: либо я — не Арг, сын Арестора, либо этот Пелий — не безумец.

– Какой такой Пелий? — недоуменно спросила Эрато. — О чем вы тут говорите?

– Погоди, ты говоришь, Пелий? Это ведь царь Иолка, — воодушевленно произнес прорицатель. — Можно мне взглянуть? — Арг передал табличку Телефу. — В самом деле! Как же давно я не видел минийских письмен с севера..., — сказал тот, едва взглянув на нее. — Что ж, друг, тебе предстоит увидеть мою родину, страну северных миниев. Это благодатнейшие края!

В этот момент за домом послышался топот конских копыт. Всадник в полном тяжелом вооружении с кадмейской змеей на доспехах и на щите остановился и слез с коня перед беседующими друзьями. Эрато сжала руку Телефа. Он почувствовал, как скакнуло сердце супруги. Три года назад точно такой же всадник привез ей письмо от Геракла.

– Привет тебе, о Телеф! Для тебя царское послание из Фив, — сказал посыльный.

Прорицатель вернул табличку, что принес Феспий, Аргу и принял новую.

– Спасибо, Актор! Давненько тебя не было видно.

– Ну, случай никак не представлялся. Снова Геракл тебе пишет. Ответ прямо сейчас сочинишь?

– Нет, некогда. Послания, видишь, сегодня одно за другим приходят, а работа стоит. Ответ я передам с Менандром, когда тот снова соберется в Фивы. Так и скажи Гераклу. Кстати, винограда не желаешь? Только сегодня срезали.

– Не откажусь, — Телеф отдал Актору еще одну гроздь, после чего тот распрощался и ускакал.

– Что же там? — не терпелось узнать Эрато.

– Прости, Арг, это от Геракла. Я должен немедленно прочитать, — извинился перед другом прорицатель. Мастер согласился подождать.
Эрато не выдержала над письмом и нескольких мгновений. Она побелела от волнения и, не говоря ни слова, едва ли не убежала снова в дом.

– Что с ней? — спросил сын Арестора, когда Телеф, наконец, поднял глаза.

– Не обращай внимания, — ответил прорицатель. — А вот в Иолк по всей видимости ты отправишься не один.

– Послушай Телеф, — решительно заговорил Арг, — ты действительно считаешь, что мне, неюному уже отцу семейства надлежит отправиться в Аксинское море?

– Друг, ты знаешь меня много лет, но если их было недостаточно, я объясню тебе. То, что говорю я, говорят в самом деле боги. Во всяком случае, я стараюсь так делать. Пойми, я — самый обычный человек. Я не царь, у меня нет никакой власти, нет оружия. Принудить тебя к чему-либо я не могу, да и не хочу этого делать. Потому моим словам ты можешь противиться сколько угодно. Но если с тобой заговорит она, дева со щитом, поверь, ты найдешь способ и убедить себя, что делать, как она говорит — правильно, и объяснить супруге, куда и почему ты отправляешься.

– Нет уж, Телеф, я всегда доверял тебе, но сейчас, прости, не могу. Мы тут все уже видели на примере Зевсова сына, как ты умеешь устраивать семейное счастье. Бедная Эрато, как я вижу, до сих пор не в себе. Меня ты не проведешь, как его. На сегодня довольно. Письмо это, — Арг встал и отдал его прорицателю, — я оставляю тебе. Может, найдутся другие желающие. За Прометея рассчитаешься, как сможешь. Счастливо!

– Ты даже не возьмешь винограда?

– Нет, — раздраженно ответил Арг.

– Что ж, воля твоя. Прощай, аресторов сын!

Да, люди по-разному реагировали на прорицания. Недовольства и личные обиды не были для Телефа в новинку. На подобное — это он понял уже очень давно — нельзя никак отвечать. Потому он спокойно проводил мастера и направился к супруге в дом. Она лежала на ложе ничком.

– Не плачь, — говорил он Эрато и гладил ее по спине, — ты еще не раз увидишь его живым, а потом, может..., — умереть ему все равно не дано — и таким, как встретил Персей свою Андромеду... Я сделаю так, что он скоро будет здесь.

– Правда? — обрадовалась Эрато. Она резко поднялась и посмотрела мужу в глаза.

– Правда.

– Телеф, ты — самый лучший! — сказала она и изо всех сил обняла мужа.

Так вот утешал прорицатель свою супругу, Эрато, дочь Феспия. Остаток этого необычного дня они провели в работе.

*Автор, несомненно, знает, что эти стихи известны широкому кругу по знаменитой песне из кинофильма «Веселая хроника опасного путешествия». Это не отменяет, однако, гораздо менее известного факта, что сочинил эти стихи великий поэт, музыкант и мистик микенской эпохи Орфей за несколько дней до отправления за Симплегады.

2.

Недели через две виноград был собран, подсушен и уже рассортирован по бочкам для брожения. Тогда Телеф и прислал Гераклу ответное письмо с предложением встретиться там, где три года назад они расстались. Юный герой, разумеется, не стал медлить и предложение принял. Пообедав в назначенный день, он сел на коня и отправился через Тенерийскую равнину, не проезжая мимо Феспия, к отрогу Геликона. Внизу, в начале тропы, по которой ему однажды довелось подняться, но спуститься так и не довелось, он, как и в прошлый раз, оставил коня. Идя вверх, юноша не считался с силами — нестолько велико было предчувствие встречи с другом, — и засохшая по колено высотой трава подминалась под его сандалиями: эта вершина была нечасто посещаема людьми. Вот уже он видел камень, на который оперся, оставленный здесь три года назад Телефом. Сердце его забилось сильнее. Он оглянулся назад: оттуда, со стороны Фив приехала к нему тогда колесница Афины. Последние шаги: здесь, перед вершиной трава исчезает...

Предупредительный Телеф, видимо, уже давно ждал юношу на месте. При виде друга прорицатель не смог сдержать чувств. Он отбросил всю свою обычную отстраненность, решив, что сейчас он должен быть по-человечески ближе Гераклу — в этом заключалась в данный момент воля богов. Не сказав друг другу ни слова, друзья обнялись. Слезы радости выступили на глазах у обоих.

– Ну здравствуй, Телеф! — поздоровался первым юноша. — Давно же мы с тобой расстались вот здесь... — он оглядел окружавшие их скудные растения и камни.

– Здравствуй, Геракл!

– Как ты? Что у тебя нового?

– Нового? Да что может быть у меня нового? — слукавил Телеф. — Вот, в очередной раз виноград собрал, а в остальном все так же. Зевсовы дети не посещают меня даже раз в год, — в шутку упрекнул он Геракла, — а сам я работаю... примерно так же, как феспиев родич Менандр. Помнишь такого?

– Конечно. Как не помнить? Только не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ну как? Это просто. Смотри. Что делает Менандр? Продает то, что выращено в хозяйстве Феспия. Сам оливу не обирает, масло не жмет, коров и овец не пасет — только по городам развозит. Вот так же и я: торгую вестями от богов, к созданию которых не причастен.

– Телеф, не преуменьшай своей способности... — стал переубеждать Геракл прорицателя, из уст которого подобные речи звучали очень неожиданно.

– Да что все обо мне? Расскажи лучше про себя.

– Я? Да мои дела теперь все на виду. Иногда даже больше, чем хотелось бы, — тут юноша поведал Телефу о поездке на переговоры в Тиринф и о том, какое испытание устроил ему Сфенел. Прорицатель безудержно расхохотался, когда услышал об этой, прямо скажем, не самой удачной выходке персеида. Никогда раньше Геракл не видел его таким: даже на пирах под действием вина он был куда более сдержан. — Нет, ты понимаешь, в чем дело, — продолжал юный герой, видя как забавляет друга его рассказ, — ладно бы, он сделал это днем или вечером, в какое-то хоть более подходящее время! А то за полночь, после пира, мы с Лаодамантом едва ноги доволокли до постели. Если бы даже я и в самом деле хотел бы в этот момент девушку, у меня просто не было сил.

– Не скромничай, Геракл! У сына Зевса всегда найдутся силы, — снова пошутил Телеф и уже намного более серьезно добавил: — Лишь бы было достойное им применение.

Дальше юноша рассказал Телефу об обратной дороге в Фивы, о визите в храм Матери Земли и о приеме, устроенном ему жрицей Диотимой.

– Вообще вот что я тебе скажу, — заметил на это прорицатель, — многие люди, даже наверное большинство, примеряют все на себя и, по крайней мере сходу, без рассуждений, едва ли способны представить, что кто-то может думать иначе. Вот и смотри: если Сфенел, чтобы привлечь тебя на свою сторону, не нашел ничего лучше, как попытаться склонить тебя к блуду, то Диотима с той же целью выказала неподдельное к тебе доверие. Тем вот и отличаются одни люди от других.

– Ты прав, Телеф, — сказал Геракл. — Скажи, известно ли тебе что-либо о тех женщинах-воительницах, о которых говорила мне Диотима?

– Да. Точно такой же рассказ я слышал в юности от Тиресия. Вероятно, это древняя критская легенда. Беда только в том, что ни от кого, плававшего по морям, я не слышал о племенах, где господствовали бы женщины. Быть может, они обитают по берегам Аксинии? — спросил прорицатель. Он все больше и больше начинал снова напоминать самого себя — внутренне собранного, с ясным и где-то даже холодным умом служителя богов.

– И приносят в жертву чужеземцев?

– Именно! Почему нет? Я не удивился бы если б те женщины поступали именно так... Что ж, — продолжил разговор Телеф, подведя юношу к краю обрыва, — мог ли ты, стоя здесь три года назад, мечтать о том, что это, — он провел рукой от Орхомена до видимого края Тенерийской равнины, — будет одной мирной страной?

– Ох, едва ли, едва ли, Телеф, — отвечал Геракл. — Тогда я не смотрел так сильно вдаль. Мне и в голову не могло прийти, что все решится вот так, меньше, чем за десяток дней.

– Десяток дней... Я вижу, ты уже подзабыл то, о чем говорила тебе твоя богиня. Боги готовили тебя за много поколений. Эти «десять дней» были давно предрешены. Они обязательно случились бы, позже или раньше. Впрочем, даже для твоей жизни это очень маленький отрезок. Таких деяний тебе предстоит совершить не одну дюжину.

– В ахейском мире нет стольких царств, — рассмеялся Геракл.

– Но ахейцы — не единственное племя на свете. В твоей власти уже половина народа миниев, а другая половина — в союзе с тобой. Ну и теперь вот, тебе предстоит отправиться в совсем дальние края.

– Предстоит? То есть, ты тоже считаешь, что мне следует пуститься в плавание за Симплегады?

– Чье же еще мнение ты успел уже выслушать? — удивился Телеф.

– Прежде всего, Креонта, — это он получил письмо от Пелия и показал мне. Он даже обещал отдать мне в жены свою дочь в случае удачного возвращения. А потом, и отец считает, что я уже готов для по-настоящему дальнего похода.

– Ты знаешь, я присоединюсь к мнению уважаемых фиванцев. Думаю, это пойдет тебе на пользу. Вряд ли, конечно, этот поход будет сулить Фивам прямую выгоду, — фиванские владения этим походом ты едва ли расширишь, — но сонм героев, подобный тому, что откликнется на зов Пелия, не собирался еще никогда. Ни один правитель до сих пор не решался собрать лучших людей из разных царств для общего дела. Ты встретишь многих, с которыми тебе идти одной дорогой. Ахейские правители пошлют в этот поход своих детей. Многоопытнейшие мужи дополнят своим присутствием недостатки молодости. И тебе, Геракл, быть в этом обществе первым среди равных. Так что, крепись. Главное — верь своей богине и, как бы ни было трудно, помни кто ты есть, — воодушевлял юношу Телеф. — Кстати, могу обрадовать тебя: из наших краев ты отправишься в поход не один. Тебе составит компанию по крайней мере один в высшей степени достойный человек, и ты его знаешь.

– Кто это? Уж не ты ли? — поинтересовался юный герой. Брови прорицателя насупились сами собой. Никогда в жизни он не выразился бы так о себе самом.

– Нет, не я, — Телеф окончательно перешел на свой обыкновенный отстраненно-наставительный тон. — Это сын Арестора Арг. Думаю, было бы правильно, если бы вы отправились в Иолк вместе.

– Арг! Это замечательно! Такой мастер незаменим в дальнем походе. С кораблем ведь может случиться самое непредвиденное. Но почему ты пренебрегаешь этой возможностью отправиться в путешествие? Пелий ведь пишет, что и прорицатели в походе будут нужны.

– Нужны, безусловно. К тому же, я неплохо стреляю, да и вообще никакой работы не чураюсь. Я, — немного задумавшись, опять начал откровенничать Телеф, — отправился бы в Аксинское море. Меня останавливают несколько причин. Во-первых, я ведь совершенно один, и, если возвращение затянется, мой виноградник сильно пострадает. Во-вторых, я не знаю истинных целей, которые преследует Пелий. То ли он знает больше, нежели, чем остальные, и тщательно скрывает это знание, то ли замышляет что-то недоброе. Об этом я и тебе хотел тоже сказать: как окажешься в Иолке, попытайся узнать намерения тамошнего царя. Тебе должно быть несложно получить доступ к нему с глазу на глаз — он ведь теперь союзник Фив. Если же это не удастся, доверься кому-нибудь из провидцев, которые у вас там будут. Да смотри, не ошибись. Обращай внимание не на то, кто как себя называет, а на то, что ближе твоей душе. Ее, твою душу, вернее всего сейчас использовать как мерило.

– Спасибо за мудрый совет, друг, — поблагодарил Геракл прорицателя совершенно неожиданно погрузившегося в раздумья. — Но если то, о чем ты говоришь действительно так, почему же ты посылаешь в этот поход нас с Аргом? Разве ты не видишь на нем печати божественной воли?

– Вижу, Геракл! От того и посылаю вас, а не иду сам. Вспомни охоту на Кифероне. Именно тогда я понял свое настоящее предназначение: я — не вершитель божественной воли, я только лишь возвещаю ее. Мой дар не только в умении эту волю слышать, а в большей степени, быть может, в умении видеть человеческие сердца и отличать достойных моего возвещения от недостойных. Я ведь был не совсем прав, сравнивая себя с Менандром.

– Не понимаю...

– Не хочу бросать тень на этого человека, но для тебя наверное не секрет, что торговцы иной раз пытаются сбыть подпорченное или откровенно гнилое. Ну просто чтобы выручить за него хоть что-то и не остаться в накладе. Так вот, я остаться в накладе не боюсь и по крайней мере стараюсь сделать так, чтобы через меня, наряду со всякой мелочью, проходил и отборный товар и чтобы использовался он самым наилучшим образом. А уж получается у меня или нет — судить о том будут боги.

– Постой-постой, Телеф. Я не хочу ни в коей мере умалить твой прорицательский дар, но ведь богиня явилась мне.

– Тебе-тебе, друг. Я ведь тоже не умаляю твоего божественного сыновства. Но смотри, что получается: советоваться по делу ты пришел ко мне, хотя, казалось бы, ты обладаешь более тесной связью с богиней. Ты мог бы сказать, что сделал это, лишь потому что молод и неопытен, но, быть может, тебе будет интересно узнать, что намного больше тебя повидавший Арг сделал то же самое.

– А что же он?

– Он непременно расскажет тебе по дороге в Иолк. А я пока хотел поговорить с тобой еше об одном деле. Ты не думал о том, чтобы построить Афине храм?

– Храм? — удивился Геракл.

– Ну или хотя бы алтарь, который действовал бы постоянно? Мне пришла в голову эта мысль, и я, готовясь к встрече, вопросил богов и получил очень благожелательный ответ. Так что, по возвращении из Аксинского моря я на твоем месте сделал бы это.

– Многовато дел накапливается уже: свадьба, постройка алтаря никому не ведомой богине... А будет оно, это возвращение?

– Никому не ведомой? Верно говорят, Геракл, что лучше иной раз держать язык за зубами. Возвращение будет, заверяю тебя! С вами будут хорошие прорицатели, и они это подтвердят.

Наступило длительное молчание. У обоих друзей было нелегко на душе, и они, сев каждый на свой камень и обратившись на север, просто смотрели вдаль. Опасности, которую предчувствовал Геракл, когда, вместе с Тиресием стоя на крыше дворца Креонта, вглядывался в те же дали, больше не было. Да и взгляд и его, и Телефа устремлялся теперь значительно дальше. Дорога, ведшая из Фив в Орхомен, бок о бок с почти пересохшим к концу лета руслом Кефиса протискивалась между Лафистионом и некогда враждебным Гераклу городом. Туда, куда вела эта дорога — за Фермопилы, за равнины и горы Фтиотиды, в прибрежеую землю северных миниев, в Иолк — туда были направлены мысли обоих.

Телеф вспоминал о давно прошедшем. Он вспоминал и дом отца — свой дом рядом с Фепием он выстроил по подобию отцовского не с плоской, как принято было здесь, на юге, а с наклонной крышей. Небольшой виноградник, где он учился ставить подпоры, правильно подвязывать и обрезать лозу, где, бывало, еще мальчиком он объедался виноградом так же, как теперь объедается у него маленький Династ. Вспоминал он и веселый осенний праздник, на котором на жертвенник возливалось сделанное у него дома вино. Семья его отца, винодела, была в этот день в центре внимания всей небольшой деревни. На этом же жертвеннике он впервые обнаружил в себе дар прорицателя. Из-за него, из-за этого дара, он покинул дом без намерения и без надежды вернуться. От родителей он не слышал за это упрека, но скрытой досады, вызванной боязнью немощной старости, он не мог не чувствовать. И тем не менее он ушел, отдавшись воле богов и старика Тиресия. О родителях с той поры он ничего так ничего и не знал. Геракла, по зову Афины покинувшего возлюбленную, он понимал лучше, чем кто-либо. Но, мучимый совестью за брошенных родителей, он понимал и Эрато.

Юного же героя мысли о Иолке уносили, разумеется, в будущее. Впрочем, частенько он возвращался в своих раздумьях назад, как во времени, так и в месте. Он думал об этом самом отроге Геликона, на котором стоял и, как о той, с кем свела его эта гора, так и о той, с кем разлучила. Этой последней мысли Геракл всеми силами старался избежать, но сама собой она приходила снова и снова.

Начинало вечереть, солнце уже касалось вершины Парнаса, когда Телеф, наконец, спросил:

– Геракл, могу ли я тебя попросить кое-о-чем?

– Конечно, Телеф! — с готовностью ответил юноша.

– Я наверное не говорил тебе... Я ведь родом из северных миниев, я вырос в окрестностях Иолка. Там остались мои родители. Больше двадцати лет я ничего о них не знаю. Не мог ли бы ты справиться о них?

– Разумеется, мог бы! Скажи только, куда ехать.

– Деревня эта одна из беднейших в округе. Лежит она в стороне как от моря, так и от крупных дорог. Многие горожане вовсе о ней не знают. Если ехать от Иолка на север вдоль остающихся справа гор, ты непременно найдешь ее. Ехать недолго, так что много времени ты не потеряешь.

– Хорошо, Телеф. Я постараюсь передать письмо в Фивы, а затем тебе, как обычно, его привезет Актор.

– Теперь скажи мне, друг, могу ли я еще чем-нибудь помочь тебе?

– Пожалуй, что нет, — неуверенно ответил юноша.

– Точно? Ну тогда... давай прощаться? — прорицатель простер навстречу Гераклу руки, собираясь заключить юношу в объятия, но тот остановил друга выставленной вперед ладонью.

– Постой, — взволнованно сказал он прежде, чем задать вопрос вынашиваемый им во все время молчания. — Скажи, как там Эрато?

– У нее все хорошо, — невозмутимо известил прорицатель друга.

– Она обращалась к тебе за помощью?

– Да, обращалась.

– И ты...?

– Я помог ей тем, что было в моих силах. Именно поэтому у нее теперь все хорошо.

– А скажи, она не была беременна? В смысле, не родила от меня ребенка?

– Нет, — произнес Телеф слово очистительной лжи. — Ты можешь с легким сердцем отправляться в поход.

Геракл едва ли удовлетворился ответами, он чувствовал, что прорицатель что-то не договаривал, но расспрашивать в больших подробностях ему было неловко. Успокаивая сам себя, он вздохнул с некоторым облегчением.

Друзья распрощались. Телеф сразу же направился вниз. По дороге он обдумывал еще раз свою беседу с Гераклом. Все, как ему казалось, он сделал правильно, несмотря на то, что пришлось немного побыть не самим собой, говорить загадками, уходить от прямого ответа и в конце концов сказать неправду: маленький Династ не знал своего настоящего отца без малого два десятка лет. Но за то теперь все предвещало юному герою и его спутникам по-настоящему удачное путешествие и счастливый возврат домой. Разумеется, среди спутников Геракла Телеф спал и видел так же и самого себя, но оставить уже однажды брошенную Эрато он не мог: для него это означало бы нарушение обязательств как перед ней самой, так и перед сыном Афмитриона.

Геракл же задержался на горе так надолго, что домашние в Фивах всерьез подумали, что он снова решил их покинуть. Но теперь повод для задержки был у него совершенно особым. До темна юный герой действительно так и не вернулся, но все же, еще заметно до полуночи он поставил своего коня в родное стойло.

Время до праздника менад пролетело быстро. Впрочем, путешествия зимой — дело отнюдь не простое. Сухой путь в Иолк был для фиванцев, равно, как и для всех, живущих южнее, закрыт. Если через Киферон на собственный страх еще можно было бы перевалить, то покрытые глубоким снегом и льдом Фермопилы представляли собой непреодолимую преграду. Оставался путь по морю, но и мореплаватель сталкивался в зиму с большими сложностями: ветер, непрестанно дувший с фракийских берегов, делал путешествие на север почти невозможным. Путнику оставалось только ждать подходящего случая.

В Авлиде наготове стоял небольшой десятивесельный корабль, снаряженный для четверых путешествующих. Геракла сопровождала его мать Алкмена. Помимо того, чтобы проводить сына, она намеревалась повстречаться в Иолке с отцом, его супругой, сестрой Амфитриона Анаксо и со своим совсем юным братом Иолаем, который тоже отправлялся в Аксинию. Увы, сам Амфитрион хоть и несказанно хотел оказаться в это время в городе Пелия, не мог бросить дела: Креонт сильно сдавал в последние месяцы, ему становилось хуже и хуже, и правление Фиваидой постепенно перекладывалось на плечи более молодых из его окружения — Амфитриона и Лаодаманта.
Арг, тоже участник похода, в томительном ожидании попутного ветра на некоторое время переселился в Фивы. Наконец, четвертым путником был учитель Геракла кифаред Лин. В Аксинию сам он не собирался, но ему стало известно, о том, что его друг, тоже известнейший кифаред из бистонской Фракии, сын тамошнего царя Эагра Орфей примыкает к компании отчаянных героев, чтобы попытать свое счастье за Симплегадами. Сына Алкмены эта новость очень удивила: до сих пор он знал лишь одного кифареда, высоко ценящего себя и по этой причине даже где-то изнеженного, хотя при всем этом и преданного своему делу Лина.

Наконец, однажды на рассвете путников разбудил прискакавший из Авлиды кормчий. Ветер переменился. Тем утром это было столь явно, что каждый, даже не имеющий понятия о мореплавании, мог почувствовать это. Небо было абсолютно безоблачным, на нем еще догорали последние звезды. Даже далекие силуэты гор очистились от облаков, что в зимнее время бывает крайне редко. Обернувшись к Киферону и закрыв глаза, можно было почувствовать тепло. Но солнце еще не взошло — тепло из-за южных морей нес ветер, иногда воцаряющийся зимой над ахейскими землями.

Кормчий, уже не молодой и бывалый, очень нервничал и поторапливал всех. Он знал, насколько переменчивой может быть в это время погода. Повозку снарядили быстро. Амфитрион наскоро попрощался с родными — все напутственные слова были сказаны уже заранее. Нетерпение в ожидании плавания заглушало у путников щемящую сердце тоску о покинутом доме. Для Геракла это было вообще первое морское путешествие. Алкмену еще девочкой неоднократно брал с собой в не слишком далекие походы отец, но, покинув Тиринф, она ни разу так и не ступила на корабль. Лин и Арг тоже очень давно не путешествовали морем.

Пыля и гремя в утренней тишине, повозка потянулась к Авлиде, поднимая некоторых еще спавших придорожных жителей ото сна. Путь к гавани показался всем и в особенности Гераклу вечностью. Кормчий, сопровождавший повозку на своем коне, на середине пути не выдержал и припустил, чтобы к прибытию путешествующих усадить за весла команду. Корабль был действительно в полной готовности, когда на пристани заслышали стук колес и цоканье лошадиных копыт. Портовые служаки во мгновение ока похватали поклажу и рассовали ее по кораблю. Наконец, на борт взошли и путники. Путешествие начиналось.

– Все готовы? — спросил гребцов келевст.

– Да! — ответил ему дружный хор.

– Опустить весла! — скомандовал он. Весла, все десять одновременно, ударили по воде.

– Отпускай! — крикнул кормчий. Двое втащили на корабль лестницу. Затем стоявший на берегу человек отвязал носовой канат. Его тоже приняли на корабле. — Отправляемся! Потихоньку пошли! — отдал новую команду кормчий.

Келевст взял свою флейту и начал ею подавать гребцам сигналы. На высоком тоне они поднимали весла, на низком опускали. Корабль уходил от пристани задом. Наконец, его развернули в нужном направлении.

– Стооооп! — снова скомандовал кормчий. Флейта келевста без промедления замолкла. — А теперь — вперед!

Корабль чуть-чуть разогнался, но ненадолго. Путникам предстоял Эврип — чрезвычайно узкий пролив. Пока корабельная команда совместными усилиями преодолевала его, Геракл с Алкменой, Лин и Арг неотрывно следили за ее слаженной работой. Когда же Эврип был пройден, кормчий вытер с лица пот. Дальнейшее было в основном делом гребцов, заработавших теперь в полную силу. Он лишь придерживал их ближе к левому берегу. Справа на протяжении всего пути оставался длинный-предлинный остров Эвбея. Наверху, на палубе засуетились двое людей. Они поставили мачту, натянули парус, сразу же наполнившийся ветром, и судно весело понеслось по волнам, оставляя за собой пенный след. Кормчий не скрывал радости.

– Да, непростое это дело — по морю ходить, — проворчал сам себе под нос Арг, впечатлившись прохождением Эврипа и представив прохождение Симплегад. Он встал со ступеней, спускавшихся у кормы вниз, к гребцам, и пересел ближе к келевсту на скамью со спинкой в надежде уснуть. Но надежда его была тщетной, потому как Лин, отыскав в своей поклаже кифару и расположившись на корме прямо над Аргом, начал музицировать в ритме келевстовой флейты. Алкмена с сыном направилась вперед, к носу небольшого судна, туда, где было потише.

– Ты знаешь, — сказала она, — мне сейчас так же тревожно, как и тогда, когда я впервые увидела Афину во сне, — Алкмена, к слову сказать, помимо Телефа была единственной, кто достоверно знал все о том, что произошло с Гераклом у Феспия, о его встрече с щитоносной богиней, о разговоре с жрицей матери Земли. — Но сейчас, — продолжала она, — кроме тревоги есть еще и надежда.

– Да, я могу представить, чего ты только не передумала, увидев во сне эту страшную битву, — отвечал Геракл.

– Думать я тогда была не в силах. Просто очень тревожилась, очень. Твое счастье, сын, что тебе попался такой человек, как Телеф. Людей иногда бывает трудно понять — что уж говорить о богах. Тут нужен особенный ум и особенно чуткая душа.

– Телефу я благодарен без меры. И больше всего за Эрато. У меня прямо-таки камень с души свалился, когда она мне все рассказала. Эрато... — произнес Геракл имя возлюбленной. В его голосе было как любовное томление, так и сожаление и понимание, что упущенного не вернуть. — Она никак не отпускает меня. Едва ли кто-то из людей понимает меня лучше, чем она. Креонт обещал мне в жены Мегару, и она прекрасна, но я не знаю, сумею ли я с ней жить при том, что совсем рядом проводит свои дни дочь Феспия и финикийской рабыни, — юноша встал, нервно прошелся по палубе взад и вперед и снова сел на прежнем месте. — А о богине и так становится все ясно, яснее и яснее с годами. Я думаю построить ей небольшой алтарь, как вернусь. Телеф заверил меня, что боги не против этого, — сказал он, собравшись с силами. Алкмена обрадовалась.

– Удивительно чуткий человек! Я первая принесу ей приношение. Теперь, когда видишь ее след на протяжении многих лет... Если она защитила меня от тафиев, затем тебя от змей, потом снова тебя и все Фивы от надменного Эргина, после того, что она явилась тебе и после того, что сказала Диотима, — вот если бы научиться видеть подобное с самого начала, — теперь даже в Аксинию теперь отправляться не так страшно, хотя я все равно тревожусь, — Алкмена хотела сказать сыну еще кое-что, но в этот момент к ней и к Гераклу подошел отчаявшийся уснуть рядом с келевстом Арг. Дочь Электриона замолчала в присутствии малознакомого человека.

– Извините, что прерываю вашу беседу. Ты, — обратился он к несколько смущенной Алкмене, — кажется, говорила что-то о богине. Я не ослышался?

– Да, — тихо произнесла она, опустив глаза. До этих пор она не доверяла свою тайну посторонним, да и тут ее услышали случайно против ее воли.

– Уффф... — облегченно вздохнул Арг. — А я уже начал думать, что это я один сумасшедший, — мать и сын недоуменно переглянулись. — Ну, Телефа я знаю давно — про него мне все понятно, — мастер красноречиво махнул рукой. — Он — человек не совсем обычный, каковым наверное и должен быть прорицатель. От Телефа же я узнал о том, что с богиней встречался Геракл, но, в таком возрасте, — мастер указал на юного героя распрямленной ладонью, — чего только не привидится, правда ведь? Но если о том же самом говоришь ты, Алкмена, дочь известного мореплавателя персеида Электриона и почтенная супруга не менее почтенного фиванского военачальника, то и мне не стыдно признаться, что и я разговаривал с этой женщиной со щитом, — сказал Арг и остановился в ожидании ответа. Но юноша знал наперед от Телефа и поведал заранее матери о том, что мастер, вероятно, поведет подобный разговор. Потому оба они молчали, не желая прерывать рассказ аресторова сына. Он же понял их молчание совсем иначе:

– Ну! — сказал с обидой в голосе Арг. — И что же вы молчите? Смеетесь надо мной?

– С чего ты взял? — спросил Геракл мастера. — Разве ты смеялся над нами? Мы внимаем. Тебе и богине.

– Ну тогда если что не так, пеняйте на себя. Слушайте же. Не так давно, в середине прошедшего лета ко мне пришел Телеф и показал твое, Геракл, письмо, которое ты отправил ему сразу после того, как ушел от Феспия. Он заказал мне статуэтку Прометея. Ты ведь, Алкмена, знаешь, кто такой Прометей?

– Конечно! — ответила дочь Электриона.

– Так вот, я внимательно прочитал письмо, и к концу лета Прометей был готов.

– Неужели у Телефа правда есть эта статуэтка? — воодушевленно спросил Геракл.

– А что, он тебе разве ничего не говорил? Должна быть. Слушайте же дальше. Приношу я Телефу готовую работу, он рассматривает ее, и тут, словно нарочно, приходит с письмом из Иолка Феспий. Честно говоря, когда я его прочитал, ничего кроме раздражения оно у меня не вызвало: мол, отправляться в Аксинское море — зачем? Потом прискакал фиванский посыльный, как его?

– Актор, — подсказал Аргу Геракл.

– Да, верно, Актор. Он принес Телефу твое новое письмо, в котором ты спрашивал его о том, следует ли тебе отправляться в это путешествие. Он стал с новой силой меня уговаривать в том духе, что из Фиваиды я отправлюсь в Аксинию не один. Мне так это не понравилось, что я нельзя сказать, что поругался с ним, но ответил довольно резко и покинул его в достаточно скверном настроении. Так вот, друзья, что же вы думаете, в эту же ночь во сне мне является Афина. Я сразу узнал ее по щиту, по доспехам и по этой удивительной синеве в глазах — такой ведь она была, правда, Геракл?

– Именно! — ответил юноша. Алкмена на мгновение отвернулась и посмотрела через левый, дальний от солнца борт на небо. Она всегда искала глазами наиболее яркую небесную синеву, когда вдруг, неожиданно вспоминала об Афине.

– Вот еще, что было примечательно, — продолжал Арг. — Я обнаружил себя во сне со своей мерной планкой, которой обычно обмеряю дерево. Мне было даже как-то неловко: передо мной все-таки богиня, а я... с этой планкой. Зачем бы она мне была нужна? Но я очень быстро это понял. Афина привела меня к морскому берегу. Там в небольшой бухте строили корабль, много народу трудилось — человек пятьдесят. Корабль с виду казался совершенно обычным. Уже возвели почти полностью борта, прорезали по всей длине отверстия для весел и занимались теперь тем, что внутри развешивали гребные скамьи. Тут Афина говорит мне: «Арг, что ты стоишь без дела? Измерь-ка этот корабль в длину.» Я делаю, как она говорит, прикладываю свою планку вдоль борта, прошу стоявших у меня на пути работников посторониться, они послушно дают мне место. Измерил. Вышла длина, как у обычного корабля, на котором плавают что критяне, что ахейцы. Но богиня не оставляет меня: «Посчитай, — говорит, — количество весел.» Я считаю. И что оказывается? С каждой стороны вместо обычных наших десяти по пятнадцать. Я не верю своим глазам, пересчитываю, — все равно пятнадцать. Как же так, думаю я, у нас случается, что нерасторопные гребцы друг друга бьют, — что же будет если посадить их в полтора раза плотнее? Поднимаюсь на борт и смотрю: как же я сразу не сообразил?! Скамейки стоят поочередно, одна выше, другая ниже, одна выше, другая ниже, и отверстия для весел прорезаны соответственно. Тут Афина и говорит мне: «Смотри, Арг, вот такой корабль должен поплыть в Аксинское море. С ним вы преодолеете все противные ветра и течения у Симплегад и уйдете от любых племен, что проявят к вам вражду.» Что было во сне дальше, я не помню, но хорошо помню, что, проснувшись, я подумал, что это в самом деле отличная идея. Вам наверное непонятно, да? — спросил сияющий от радостного возбуждения мастер у Геракла и Алкмены. Они в ответ лишь помотали головой. — Это очень просто. Я вам сейчас все объясню. Смотрите, чтобы корабль плыл быстрее, что нам нужно?

– Ну, желательно, попутный ветер, как сейчас, — незадумываясь выпалил юный герой.

– Это верно. А если его нет, или дует, наоборот, ветер противный? Нужно как можно больше гребцов, правильно? Вот. А как нам сделать, чтобы гребцов было больше? Либо строить корабль длиннее, либо плотнее их усаживать. Но длинее строить корабли нельзя.

– Почему? — перебил Арга юноша.

– Чем длиннее корабль, тем проще ему переломиться на волнах. Понимаешь? Усаживать гребцов слишком плотно в один ряд тоже нельзя, но за то можно в несколько рядов, продевая весла через борт на разной высоте! Это многократно увеличит мощь корабля. Согласитесь, это настолько просто, что даже странно, что еще не пришло никому в голову.

– Да уж, это точно сказано, — раздался голос подошедшего сзади моряка. Услышав, что дело идет о кораблях, он решил поучаствовать в разговоре. — Мне тоже эта идея нравится. Только вот тем, кто внизу, грести будет тяжелее, чем тем, кто наверху. Весла-то им поднимать намного выше.

– Верно говоришь, — задумался Арг. — Я как-то об этом и не подумал.

– Это не страшно! — быстро отреагировал Геракл. — Вниз всегда можно посадить более сильных и опытных, а наверх тех, кто послабее и помоложе. Так же ведь и в боевом построении делают. Вообще, послушай, — обратился он к моряку, — как тебя зовут?

– Метоний.

– Послушай, Метоний, а что если мы этот корабль чуть-чуть переделаем, чтобы новую рассадку гребцов испробовать? Хотя бы одну-две скамейки.

– Геракл, корабль принадлежит городу. Ты почти что уже царь, так что все будет по твоей воле.

– Но в случае чего назад вы доплывете с лишними дырками в бортах? Что ты думаешь, Арг?

– Давайте-ка друзья обсудим это все, как будем на месте, — ответил мастер. — Как бы там ни было, теперь я полон решимости построить именно такой корабль, как показала мне Афина. Это должен быть лучший корабль из всех тех, что плавали по морю до сих пор. Поэтому по прибытии я намерен серьезно говорить об этом с Пелием.

– Это может быть непросто, — заметил Метоний. — Я имею в виду убедить Пелия. Едва ли он позволит в столь далекое плавание отправлять корабль совершенно нового типа, в управлении которым нет достаточного опыта.

– Посмотрим, Метоний, посмотрим. С одной стороны ты говоришь верно, а с другой ведь именно в таких путешествиях, сопряженных с неизвестностью и опасностью, а не в заурядных, к которым все привыкли, и корабли нужны необычные, правда ведь? И команда у нас наверняка предвидится не простая.

– Скажи Арг, — снова вступил в разговор Геракл, — а что же ты с Телефом? Помирился в итоге?

– Разумеется. Утром за работой я все обдумал, а днем пришел к нему с извинениями и за Прометея взял у него лишь небольшое ведро свежесобранного винограда, сказал, что другой платы не надо.

Арг еще долго обсуждал самые разные детали того, как построить корабль надежнее и лучше, с Метонием. Позднее к ним подошел Лин. Как потомственному плотнику, этот разговор оказался ему тоже интересен. Геракл же с Алкменой отошли в сторону и присели у борта.

– Ты что-то еще хотела мне сказать перед тем, как подошел Арг, — спросил сын у матери.

– Да. Это об Эрато. Постарайся больше так не поступать с девушками. Телеф уже женат. Выручить тебя больше некому.
Юноша тяжело вздохнул.

– Это верно, — ответил он, не зная еще, скольких женщин, встреченных на жизненном пути, ему прийдется по той или иной причине оставить.
Метоний настолько увлекся разговором, что даже не расслышал команду кормчего. Корабль проделал половину пути, и гребцам надо было обедать и отдыхать — работали эти ребята без смены. Метоний с напарником спустили парус. Якорь бросили у берегов Фтиотиды. На счастье попутный ветер не переставал и никаких предпосылок к тому не было.

Отдохнув, гребцы продолжили путь. Вскоре после стоянки уже стала видна оконечность Эвбеи, за ней показался покрытый снегом горный хребет, отделявший земли северных миниев от Фтиотиды. Сердца путников забились с удвоенной силой, когда слева осталась Фтия, а впереди стала время от времени проявляться белая вершина Пелиона. Наконец, горы расступились, открыв вход в залитый солнцем Пагасейский залив. Все ожидали, что Иолк вот-вот покажется вдали. Кормчий приказал окончательно спустить паруса и снять мачту. Это небольшое плавание подходило к концу. Для настоящего же путешествия надо было еще очень многое сделать.

Сообщение отредактировал Athenaios - 7.11.2012, 19:36

Первыми в Иолке оказались те, кому северный ветер был в помощь. Среди таковых были фракийцы и, в частности, кифаред Орфей, несколько человек из племени лапифов и двое сыновей Борея. О Борее Геракл слышал, ибо он был женат на дочери кекропийского царя, которую, как говорили некоторые, он похитил силой. Возобладавшим на несколько дней ветром южным воспользовались помимо фиванцев и другие участники похода. На следующий день после фиванского корабля в Иолк в числе прочих прибыл и корабль из Тиринфа, с которого сошли Электрион, Анаксо и Иолай.

Старый, но не меньше, чем в молодости влюбленный в соленую стихию мореплаватель сразу же влился в приготовления к походу. Выслушав идею Арга, он без промедления поддержал ее, точно как и Арг удивившись, что она до сих пор никому не пришла в голову. На удивление легко согласился строить подобный корабль и Пелий. При этом нельзя было сказать, что он поддался авторитету Электриона, — вовсе нет. Впечатление было такое, что вопрос постройки корабля его мало интересует. Персеид привез с собой купленной им на Крите отборной льняной пряжи для парусов, и просил Пелия разрешить его супруге Анаксо руководить изготовлением паруса — это де подарок ему от персеева дома. Царь Иолка без особого рассуждения согласился и на это. Средств на постройку он выделил достаточно, мастер, один из лучших в ахейском мире, был в наличии, так что строительство обещало пойти полным ходом.

Уклончиво отвечал Пелий и на расспросы о целях похода. Он говорил об исследованиях новых земель, но что он хочет найти и какие у него есть сведения, не рассказывал. Впрочем, путешественники вполне допускали, что сведений в самом деле могло и не быть.

Геракл, между тем, не забыл исполнить и просьбу Телефа. Выбрав день еще до начала активной постройки, он поскакал в то место, дорогу к которому описывал ему прорицатель. С ужасом он обнаружил селение разграбленным и сожженным до тла. Перед тем, как поджечь село, людей убивали — рядом с обгорелыми скелетами можно было видеть наконечники стрел. Среди этих людей были, вероятно, и родители Телефа. Геракл, подозревая, что прорицатель утаивал от него нечто важное, в свою очередь тоже решил не расстраивать его. Он написал, что его, Телефа, родители умерли своей смертью лет пять назад, что он видел их могилы и что вообще в этом удаленном минийском селении едва понимают ахейскую речь, так что он был счастлив, что ему хотя бы самое необходимое удалось узнать.

Анаксо и Алкмена много времени проводили вместе. Двум преданным матерям и женам из персеева дома было, о чем поговорить. Вместе со всеми участниками похода, они жили в палатках под Пелионом и ежедневно омывали тела в наскоро устроенной на одном из ручьев купальне. Воду кипятили на кострах, смешивали с ключевой и поливались этой теплой смесью. Если герои, которым предстояло отправиться в далекое плавание считали это за благо, — в походных условиях и это — часто недоступная радость, — то привыкшие к уютному дому и не собиравшиеся его надолго покидать женщины хотели, наконец, обыкновенной, привычной им теплой ванны. Анаксо, более деятельная из двоих, разузнала, что во дворце Пелия есть настоящая купальня, где можно не только как следует согреться, но еще и поплавать. Одному только Зевсу известно, каким образом она сумела выхлопотать эту купальню для себя и для Алкмены одних, на целый вечер.

Анаксо росла в Тиринфе первейшей из девушек. Ее лицо вместе с обнаженной правой грудью победительницы-бегуньи было известно всем. По этой причине она часто дерзила, когда по делу, а когда просто из детской задиристости и самому Персею, и Сфенелу, и другим виднейшим мужам, не обходя при этом стороной и служителей Зевса. Не раз за это она слышала всевозможные порицания и устрашения карой небожителя, но небожитель Зевс, напротив, любил ее, ибо приготовлял в жены, пожалуй лучшему из лучших мужей Тиринфа. Вдвоем с такой вот подругой отправилась в купальню Алкмена.

Разумеется, подруги были знакомы и до кончины Персея. Но когда дочь Электриона была уже матерью, дочь Алкея делала только первые успехи в беге. Отъезд семейства Амфитриона в Фивы надолго, до смерти Андромеды разлучил их. На свадьбу сестры ни он, ни Алкмена не смогли прибыть из-за тяжелого положения в городе. В следующий раз подруги встретились на похоронах Эгинеты — Анаксо была одной из последних рожениц, которой та помогла. Тогда-то Алкмена и успела узнать, правда, без подробностей о том, что отношения Электриона и молодой супруги складывались непросто, но, как поняла она, в итоге все вышло хорошо.

Удивительно, как в персеевой породе до Геракла не было средних по росту людей, ни среди мужчин, ни среди женщин. Сам Персей был удивительно низкорослым. Андромеда была едва ли выше своего супруга. Алкей, Сфенел и предатель Местор унаследовали рост от отца, а вот младший брат, Электрион, напротив, пошел в кого-то из высоченных родительских предков. Высокими выдались внуки Персея: и дети Алкея — Амфитрион и Анаксо, — и сын Сфенела Эврисфей, и двое сыновей Электриона, погибших в битве с тафиями. И только любимой внучке Алкмене передал дед свою отличительную черту — малый рост. Сын ее, Геракл, выдался средним, а вот Иолай у больших родителей вышел маленьким, словно и не ими рожденный. Об этом весело вели разговор Алкмена и Анаксо по дороге. «И как только такое бывает?» — удивлялись они.

Наконец, подруги прошли через городские ворота Иолка. Их любезно впустили в уже натопленную царскую купальню. От плотных шерстяных хламид можно было наконец-то избавиться. Служанки помогли им раздеться и распустить волосы, аккуратно развесили одежду, после чего были отпущены. Никакая помощь подругам не была нужна. Главное для них, уже несколько недель живших в кишевшем людьми и большей частью мужчинами палаточном лагере, было наконец-то остаться с глазу на глаз и в тепле.
Обе женщины были южанками и холод переносили с трудом. Но если Анаксо еще привыкла к плаваниям и к разным не слишком благоприятным обстоятельствам, которые время от времени в плаваниях встречались, то Алкмена не знала даже этого, и потому зимние месяцы, проведенные в Иолке запомнились ей как сплошное страдание. Лишь только подруги открыли дверь из раздевальни в выстланный полированным камнем зал, дочь Электриона бегом и едва ли не с визгом ринулась к большой круглой ванне.

– Постой, Алкмена, — окликнула ее Анаксо, шедшая сзади с двумя лампадами медленно, чтобы их не задуть. Освещение в купальне было довольно тусклым. — Давай померимся ростом. Без сандалий и причесок, — подруги рассмеялись.

– Давай! Только быстрее, — торопила нынешняя фиванка. Ей страсть как нетерпелось окунуться в теплую воду, и все же она дождалась подругу. Когда та подошла, Алкмена повернулась к ней боком и уткнулась в нее плечом. Плечо пришлось Анаксо чуть ниже груди. Дочь Алкея даже громко вздохнула от изумления.

– И вправду, какая же ты маленькая! — сказала она. Алкмена ничего не ответила и только улыбнулась в ответ. Ей нравилось быть маленькой. Ей казалась, будь она с виду большой, ее не стала бы защищать щитоносная богиня. С другой стороны, «маленькая — не значит слабая,» — рассуждала она. Глядя на стоявшую близко подругу, Алкмена вдруг восхищенно расширила свои и без того большие глаза.

– Я привыкла видеть при ярком свете только твое лицо, — произнесла она, поглаживая Анаксо по плечу, — и совсем забыла, что ты вся такая. Помнишь, твой отец в шутку говорил, что тебя расцеловал Гелиос?

– Да, — поставив лампады и пробуя рукой воду в ванне, заулыбалась Алкеева дочь. — Ну что, приятная водичка. Полезли?

– Давай, сначала ты.

Алкмена пропустила вперед подругу. Та залезла по небольшой, в несколько ступеней лестнице и осторожно погрузилась в воду. Дочь Электриона последовала за ней.

– Так ты думаешь, отец шутил? — спросила Анаксо, когда обе подруги удобно устроились и согрелись.

– Я не знаю, но я ведь помню тебя, когда ты родилась. То, что ты будешь рыжеволосой, стало сразу понятно, но кожа твоя была абсолютно чистой и белой. Только потом, когда ты стала много играть на солнце, у тебя начали появляться эти золотистые пятнышки по всему телу. Вот тогда-то в разговоре с кем-то Алкей так и пошутил. Это было при мне — все ведь жили тогда в одном доме.

– Да, были времена... Но ты знаешь, даже если отец и впрямь пошутил, мне сейчас кажется, что в этой шутке очень много смысла. Боги одарили меня красивым телом и сильною душой для того, чтобы я все это отдала одному человеку — Электриону. Ты знаешь, мне иногда даже страшно становится оттого, что эти пятнышки у меня на теле, если они начнут вдруг исчезать, вместе с ними будут иссякать и мои душевные силы, и твой отец умрет, потому что мне больше нечего ему будет отдать.
Вспомнив об этом, Анаксо сразу погрустнела, словно черная туча нашла на ее лицо.

– Анаксо, родная, вечно жить никто не будет. Неужели ты думаешь, что Электрион желает тебя похоронить? Брось-ка эти мысли. Расскажи лучше, как оказалось так, что ты вышла за него замуж. Я была очень удивлена, когда узнала об этом.
Дочь Алкея ушла на какое-то время с головой под воду, а потом, вынырнув, широко-широко улыбнулась. Она вспоминала о самом радостном моменте своей жизни. Ее маленькие зеленые глазки, светлые брови, узкие полоски губ, небольшой носик, обычно очень строгие и будто бы едва намеченные теперь заиграли удивительной нежностью, такой, которая и женщинам-то дана далеко не всем.

– Тебе в самом деле интересно? — спросила она, никак даже не прикрывая свое лукавство и ложную скромность. Ей страсть как хотелось рассказать об этом Алкмене.

– Ага, — с задором ответила дочь Электриона, подыграв своей подруге, но та снова неожиданно нахмурилась.

– Если начинать с самого начала, то это не так уж весело.

– Ты не преувеличиваешь?

– Отнюдь. Вот смотри, сама рассудишь, каково мне было. Прошло, если я правильно помню, наверное года два с тех пор, как вы уехали с Амфитрионом в Фивы. Электрион изгнан с царской службы. В полном расстройстве он переезжает из Тиринфа в Мидею. Сыновья его, твои братья, давно мертвы, он один, помощников нет, а тут еще, в довершение всех бед умирает и твоя мать.

– Об этом я знаю. Мне так жаль, что тогда я ничем не смогла помочь отцу. У нас у самих дела были очень плохи. Я даже не сумела приехать.

– Ну вот. В тот год мне случается в очередной раз победить на городских играх. Среди зрителей был Электрион, я его заметила краем
глаза. Из знакомых он был там, разумеется, не единственным, но тем не менее именно о нем, начиная с этих игр, прожужжал мне все уши отец. Не было дня, чтобы он не рассказывал мне о достоинствах персеида Электриона. В конце концов я заставила отца признаться: этот старик действительно положил на меня глаз и действительно со времени этих злополучных — так я тогда считала — игр. Как я восприняла это известие, наверное тебе не надо рассказывать.

– Не надо. Уж на что я всегда покорна судьбе, но такому, будучи девушкой, наверняка бы воспротивилась.

– Конечно, ведь он — старик! И была бы права. Я и себя-то не могу винить за те выходки и за ругань, которые я учиняла отцу из-за Электриона. Я ведь не могла предполагать, как все выйдет в итоге. Тем временем, мой отец продолжал настаивать, и однажды я решила для себя: «А что? Если он в самом деле, как говорит, желает добра и дочери и брату, пусть посмотрит, как оба будут мучать друг друга.» Я согласилась, делая вид, что уступила уговорам отца, сама же имела заднюю мысль. Справили свадьбу, мы стали жить вместе с Электрионом, и вот тут он стал открываться для меня с совершенно неожиданной стороны. Прежде всего, я ожидала, что он набросится на мое молодое тело, но этого не случилось. Хотя мы, как полагается супругам, спали на одном ложе, он не притрагивался ко мне и перед сном только целовал в лоб.

– Как и меня, когда я была девочкой.

– Вот видишь... Представь, как глупо я себя чувствовала. К тому же, его поцелуи были не очень-то приятны: своей бородой он колол мне щеки. Я, разумеется, тоже не интересовалась им, продолжая считать его стариком. Но если бы он хотя бы относился ко мне как к дочери, это было бы еще полбеды. На самом деле Электрион ведь не был мне совершенно чужим и незнакомым человеком. Я знала его с детства общительным и веселым. Конечно, после смерти Персея все изменилось, но я не могла предположить, что настолько. Разговаривал со мной он только по необходимости, почти никогда не улыбался, о моих нуждах не заботился, просьбы выполнял исправно, но без видимого удовольствия. Я в свою очередь столь же исправно вела домашнее хозяйство. Впрочем, очень скоро я заметила вот что: от него исходило какое-то спокойствие и уверенность. На мои ошибки, а их поначалу было немало, он реагировал с пониманием, не раздражался. Тогда я стала нарочно испытывать его терпение. Чего я только не вытворяла! Например, один раз я нарочно отпустила отдыхать служанок перед приходом его друзей, а в доме было не убрано. Что же ты думаешь? Электрион меня, конечно, слегка пожурил, но взял в руки метлу и сам вымел дом. Несколько раз я прикидывалась, что забывала купить для него на рынке что-то важное: вот представь, поеду в Тиринф, накуплю полную повозку вещей и еды, а какую-нибудь мелочь для него забуду. Но он все сносил, дожидался следующей закупки. Потом, я несколько раз кряду пересаливала ему ужин: специально столько соли сыпала, что есть было невозможно. Но он терпел, кушал, и только просил больше воды, чтоб запить. Он словно знал, что эта дурь у меня пройдет, вел себя так, будто все это те же случайные ошибки, хотя, я уверена, не мог не осознавать, что таким образом я просто-напросто делала ему мелкие пакости. Электрион оказался прав: моя дурь прошла. Я вдруг поняла не по рассказам отца, не по тому, как относились к нему другие люди, а на собственном опыте, что это за человек. Он покорил меня своим достоинством и внутренней силой. Игра, которую я с ним затеяла, показалась мне мелочной и по-детски глупой. Поборов предвзятое к нему отношение, я решила попытаться понять, чем же на самом деле живет мой супруг Электрион, сын Персея. И вот однажды, когда перед сном он сидел на кровати, погруженный в себя, я спросила его: «Электрион, о чем ты мечтаешь?» По движению его лица я поняла, что мой вопрос воодушевил его, воодушевил настолько, что он не мог этого скрыть, хотя и очень хотел. Именно этого вопроса он ждал от меня уже несколько месяцев, как мы жили вместе. «Мечтаешь..., — ответил он, — это ты очень верно сказала. Я именно что мечтаю, мечтаю однажды снова выйти в море.» Мы долго говорили о после этого. Он рассказывал о том, как в юности отец отправил его на Крит учиться у тамошних мореходов, рассказывал о дальних странах, о Египте, о Кипре и Финикии, о том как трудно порой приходилось в плаваниях, когда он прокладывал пути на тогда еще малоизвестный запад. Впрочем, Алкмена, тебе о путешествиях отца должно быть известно лучше. Я поняла, что он по-настоящему влюблен в море и мучается, проводя годы на суше. «Но неужели, — спросила я, — для тебя это так невозможно, снова выйти в море?» Смотря мне в глаза, он ответил: «Теперь уже нет.» Я буквально растаяла от этих слов. Этот сильный и отважный муж, видимо, возвращался к жизни: глаза его ожили, наполнились смыслом, которого я не видела в них с тех пор, как мы стали жить вместе. И в этом возрождении Электриона я видела и свою заслугу, не очень понимая, в чем она, но взгляд его недвусмысленно на нее указывал. Меня вдруг охватило неописуемое счастье! Мне захотелось отдать этому мужу лучшее, что у меня есть. И что ты думаешь, я сделала? — Алкмена давно уже смотрела куда-то в сторону. Услышав в свой адрес вопрос, она повернула голову к собеседнице, но к своему удивлению ее не увидела.

– Ах вот ты где! — сказала дочь Электриона, когда Анаксо вынырнула ближе к ней.

– Так что ты скажешь?

– Я? Ну, подруга, откуда же мне знать?

– Ну как же, ты ведь мудрая женщина. Так слушай, я вдруг решила, что лучшее, что я могу дать Электриону — это мое тело. Сидя перед ним, я продела руки назад через короткие рукава хитона и обнажила грудь. Электриона это очень умилило. Но в его улыбке я не увидела вожделения. Так улыбаются скорее... ну, к примеру, увидев весело играющих щенят. Он попросил меня встать и раздеться совсем. Я охотно исполнила его просьбу. Когда я обнаженной походила перед ним и показалась ему во всех видах, он сказал: «Спасибо тебе, Анаксо. Теперь давай спать.» Я легла, последовал его обычный, малоприятный поцелуй, и он... уснул, оставив меня самой справляться с собственным вожделением и, главное, совершенным непониманием того, что произошло. «Чего же еще ему надо?!» — думала я, тихо негодуя. Как же в своем негодовании я была неправа! С этой ночи началось самое тяжкое мое испытание. Ведь я предполагала, что теперь между нами что-то изменится. Мое разочарование состояло в том, что все осталось по-прежнему. Больше того, Электрион стал часто на целый день покидать дом. Он говорил, что ездил в Тиринф, но я не знала уже, что и думать. Что-то подсказывало мне, что надо еще подождать, хотя силы мои были уже на исходе, а состояние близко к отчаянию. Но однажды, — это случилось через несколько месяцев, — вернувшись домой вечером, Электрион попросил меня собрать для нас вещи: по его словам, на несколько недель мы отправлялись жить в Тиринф. Когда я спросила, зачем, то снова увидела такое же, как и в ту ночь, странное выражение его лица: он специально подтягивал вверх нижнюю губу, чтобы не растянуться в улыбке. Ответил он, что-то в том духе, что Тиринф — и его, и мой родной город, и нам было бы неплохо время от времени возвращаться туда. Я согласилась. Грустить в Мидее или в Тиринфе для меня не было никакой разницы. В Тиринфе я могла бы, правда, встретиться с подругами, с которыми со свадьбы не виделась. Впрочем, скрытая радость Электриона, которую я снова заметила на его лице, давала некоторую надежду, один раз, правда, уже обманутую. Первые дни в Тиринфе мы провели порознь. Персеев сын и начальник порта Филипп, в доме которого мы остановились, почти с рассветом уходили по своим делам. Я оставалась дома, помогала уже немолодой супруге Филиппа, стараясь при этом видом не показать своих проблем. С ней же мы устроили и прием для моих подруг. Все получилось очень мило. На пятый день Электрион возвратился домой раньше и спросил, могу ли я сейчас же поехать с ним в порт. Мы с супругой Филиппа были заняты приготовлением ужина, но она любезно меня отпустила, сказав, что сделает все сама. В порту он провел меня через бесконечную череду кораблей и остановил у одного из них, на котором был поднят необыкновенно белый парус; он будто собирался вот-вот отправиться в плавание. «Смотри, — сказал мне Электрион, — это наш корабль.» Я присмотрелась внимательнее. Корабль был в основном таким же, как и все, но дерево было новым и даже еще пахло. И парус, поняла я, необычно белел тоже от того, что подняли его сегодня впервые. Тут меня осенило: все время с той самой ночи мой супруг, персеев сын, был занят осуществлением своей мечты — он строил корабль! Вот для чего он постоянно ездил в Тиринф! Мы поднялись на борт. Электрион не стал показывать мне всякие мореходные приспособления, а прямиком повел меня на корму. Там, на корме он нагнулся будто бы, чтобы что-то поднять. Я увидела, что часть пола снимается, открывая лестницу, ведущую вниз, в отгороженное от гребцов замкнутое помещение. Это была наша спальня. В ней стояло, правда, еще не убранное, приделанное к полу и к стенам ложе. Сквозь борта туда доносился плеск волн, а, открыв ночью крышку, можно было смотреть на звездное небо. В совершеннейшем восторге я спросила: «Когда мы отплываем?». «В первый же день полнолуния, Анаксо,» — сказал Электрион, указав на половинку растущей Луны, висевшей в этот момент над горизонтом. Я обняла его, губами потянулась к его губам, и он мне ответил: это был первый наш с ним поцелуй. Неделя до отплытия пролетела быстро. В течение этой недели я едва ли могла спать: я была вся в предвкушении. И хотя Электрион продолжал как бы не замечать меня, как и до поездки в Тиринф, теперь я была уверена, что он просто доигрывает игру до конца, и в плавании наступит преображение. На этот раз я знала — он не обманет. Через неделю мы отплывали на Родос. Там заказали партию больших сосудов для масла, которые надо было доставить. К подготовке Электрион подошел очень серьезно. Он принес жертвы Зевсу, Посейдону и Эроту, на каждом из трех алтарей долго молился. Наконец, рано утром мы отплывали. Сын Персея снова, после долгих лет, стал за кормило. Я рассматривала его лицо в этот момент: его глаза, словно до того застланные пеленой, а теперь полностью раскрывшиеся, излучали силу и уверенность, немного сморщенный лоб выдавал предельную собранность, губы и щеки намекали, именно что намекали на улыбку, на затаенную радость — Электрион возвращался в любимую стихию, возвращался не повелителем ее, а другом, и возвращался теперь снова не один — на меня он не переставал украдкой бросать короткие, незаметные окружающим взгляды. К вечеру мы приплыли на какой-то остров. Он был необитаем, но на нем был причал. В следующих плаваниях уже он рассказывал мне, что этот остров облюбовали кекропийцы как перевалочный пункт по пути на восток. Они и поддерживали на нем причал в целости. Заночевали мы с Электрионом на корабле: приготовив на огне еду и поев вместе с командой, мы отправились в свое гнездышко. Мы разговаривали ночь напролет — перед нашими глазами проплыло множество разных созвездий. Я просила у супруга прощения за те мелкие пакости, что я устраивала ему. Мне в самом деле было за них очень стыдно тогда, после всего, что случилось. Он уверял меня, что это пустяки, что он все понимает, и что об этом даже не стоит вспоминать. Напротив, говорил он, он очень благодарен мне за то, что я не просто согласилась быть с ним, а оказалась к нему столь чуткой. Та ночь, когда я спросила, о чем он мечтает, была для него решающей — так он сказал.

– Анаксо, — перебила ее Алкмена, — это я должна быть тебе благодарной. Ты не представляешь, как приятно видеть отца деятельным и полным сил. И все это ведь во многом благодаря тебе.

– Спасибо, подруга. Моя заслуга в этом и вправду есть — ты видела, мне пришлось, сделать над собой немалое усилие, чтобы изменить отношение к Электриону. Но никакое усилие не возымело бы действия, не будь он сам от природы великим мужем. Но я продолжу с твоего разрешения. Ночью на том кекропийском острове мы только говорили. Но мое девичье тело уже едва выносило без удовлетворения близость становившегося родным тела мужского. Я попросила Электриона, наконец, забрать мою девственность. Он заверил меня, что девой меня не оставит, и лишь убеждал дождаться следующей ночевки, постоянно твердя: «Лишь бы не было непогоды на завтра.» В его объятии я впервые почувствовала тогда страстное желание, — Алкмена словно знала, о чем пойдет речь. Это было написано на ее лице. — Следующим вечером мы прибыли в Парос.

– Он катал тебя на корабле один? — не выдержала Алкмена.

– Да! Тебя тоже?

– Конечно! Мне так это нравилось! Рядом с Паросом лежит гряда из трех более мелких островов. Летом там ветра дуют так, что можно легко пройти без весел: ночью в одну сторону, а днем — обратно. Он и полнолуния-то дожидался, чтобы ночью были видны берега.

– Ты права. Сначала мы зашли на Паросе в порт, купили свежей еды. Потом высадились в небольшой бухте на Олиаре, поели. Электрион долго и в тайне от меня что-то обсуждал со вторым кормчим и с келевстом, но я не препятствовала. Их, вероятно, беспокоили появившиеся на западе облачка — все-таки корабль был нагружен товаром, и отправляясь в плавание один, Электрион рисковал не только судном, своей и моей жизнью, но и заработком команды. Все же они договорились. Мы взошли на корабль, нас развернули, вручную толкая нос, после чего мы уже могли предаться ветрам. Это плавание при луне больше напоминало полет. Было так тихо — обычно ведь на корабле и келевст шумит и весла вспенивают воду. А как таинственны были в лунном свете острова! Мы прошли между Олиаром и островом поменьше — Препезинтом, по-моему, он называется. Потом обогнули Препезинт и вышли к третьему, самому малому острову Стронгилу. У дальней оконечности Стронгила Электрион бросил якорь и спустил парус. Я подошла к мачте и обхватила ее сзади поднятыми вверх руками, открыв персеиду все свое тело. Он нежно провел по нему руками и, соединивши свои губы с моими, стал меня раздевать. Затем и я сняла с него облачения. Он взял меня за руку и отвел на самый край кормы. Нам в лицо светила луна и дул прохладный ветер, принесший нас сюда с Олиара. От тишины и от предвкушения у меня перехватывало дыхание. Электрион зачем-то сбросил вниз веревочную лестницу, посмотрел сначала на меня, потом на луну, потом на воду, блестевшую лунной дорожкой, как вдруг перемахнул через невысокое ограждение и — тут у меня душа ушла в пятки — нырнул. Опомнившись и увидев его в воде, я засмеялась и от восторга закричала в небеса: «Как здорово, о боги! Как же здорово!» Меня объяла такая радость, что хотелось кричать и петь, благодаря и море, и луну, и эти острова и всех-всех богов, кто видел в этот момент наше счастье. «Прыгай ко мне,» — звал меня Электрион. Не долго думая, я сложила ладони над головой, и последовала за ним. Мы оба — и я, шестнадцатилетняя девчонка, и он, почти пятидесятилетний муж, — резвились в воде. Чего мы только не вытворяли: и как рыбы ныряли вместе на глубину, и целовались, и просто брызгались, догоняли друг друга. Электрион, конечно, поддавался мне: этот муж был очень силен не только душой, но, несмотря на возраст, и телом. Наконец, я поплыла назад, к кораблю, он, догоняя, за мною. Я забралась наверх по лестнице и, не вытираясь, как была, мокрой и соленой спрыгнула с палубы на кровать и накрылась с головой покрывалом. Я слышала шаги Электриона по палубе и как потом он медленно спускался ко мне. Спустившись, он был со мной то неистов, чем разгонял мою кровь, то нежен, чем размягчал меня и наполнял мое лоно любовным соком. Я так и не заметила в ту ночь, как из девушки стала женщиной. Ни крови, ни боли я не запомнила. Проснувшись наутро, я, как была нагой, вышла на палубу. Было тепло, но пасмурно, — моряки не даром боялись появившихся с вечера облаков, — теперь облака цепляли совсем невысокие горы на Стронгиле. Полный влаги воздух словно обволакивал мое обнаженное тело, будто я и не вставала с ложа. Я потянулась. Тепло телесное передалось и душе: я почувствовала тогда себя самой счастливой на свете, и это чувство не оставляет меня до сих пор, — улыбки двух подруг встретились в этот момент.

Вот так, совместным усилием двух душ добыли себе счастье Электрион и Анаксо. С тех пор они расстались лишь однажды: Эгинета категорически настояла на том, чтобы Анаксо осталась дома перед родами Иолая, зачатого то ли в ту ночь, о которой дочь Алкея рассказывала Алкмене, то ли в одну из следующих. Оба очень переживали из-за этого. Электрион потом корил себя за то, что не пренебрег делами. Его торговое дело благодаря знанию и опыту быстро ширилось. В складчину с купцами из Мидеи он построил еще несколько кораблей, а в последние годы они проложили дорогу к кекропийскому заливу, построили там причал, и теперь могли вообще обходиться без тиринфской гавани.

– Что-то я засиделась тут, — сказала Анаксо. — Алкмена, не хочешь ли пойти поплавать?

– Пойдем, — ответила дочь Электриона, вылезая из круглой ванны. — Я просто так рада за тебя, что не знаю, что и сказать.
Подруги направились к большой прямоугольной купальне. В какой-то момент Алкмена остановила Анаксо легким касанием и попросила ее нагнуться, словно хотела сказать ей что-то тайно, на ухо.

– А это ваше ложе на корабле, оно до сих пор слышит твои стоны? — шепнула маленькая подруга большой, хотя в купальне с ними никого не было.

– Ага! — хитро улыбаясь ответила Анаксо. Подруги рассмеялись.

– Нет, какие же вы все-таки молодцы!

Подойдя к краю купальни дочь Алкея, не задумываясь, нырнула. Ее покрытое солнечными поцелуями тело, быть может, не столь сочное, как у ее маленькой подруги, очень органично смотрелось в воде. Не столь смелая Алкмена сначала села на край, поболтала в купальне ножками и только потом, оттолкнувшись руками, погрузилась в нее и поплыла как маленькая, но стройная лягушонка — так, любя, назвала ее Анаксо. Алкмена и вправду не обижалась: лягушек она с детства считала очень милыми созданиями.

– Как же хорошо! — сказала Алкмена, когда наплававшись и нарезвившись в воде, обе подруги уже снова сидели в круглой ванне.

– Да! — вторила ей Анаксо. — Кстати, хочешь рассмешу тебя сейчас? — Она встала и вышла из ванны, взяла лампады, которые успели потухнуть за то время, пока подруги плескались в купальне, наполнила их маслом, подожгла от больших светильников, висевших по углам, и вернулась назад. — Знаешь, если так подумать, ведь ты — моя приемная дочь.

– А ведь правда! — сквозь смех едва смогла произнести Алкмена.

– Так могу я узнать, как живет дочь моего мужа и супруга моего брата? Как там Амфитрион? Как Геракл? Про него ведь многое говорят.
Алкмена сначала опустила глаза, — о себе она говорила всегда неохотно, — но услышав о сыне, словно встрепенулась.

– А что говорят о Геракле? — спросила она.

– Ну, например, что он чуть ли не сын Зевса. Что это за сказки? Или что он оплодотворил пятьдесят дочерей какого-то землевладельца... Придумают же люди! Пятьдесят дочерей — и откуда столько у одного человека?

– То, что у Феспия пятьдесят дочерей, — это правда. Слышала я и то, что у него родились внуки... А что, правда, говорят, что Геракл оплодотворил всех пятьдесят?

– Да. А ты бы сократила эту цифру до половины? — неудачно пошутила Анаксо.

– Не стоит так, — с некоторой обидой в голосе ответила Алкмена. — Он жил у Феспия почти два месяца и был в связи с одной из его дочерей, очень ее любил. Но если говорят, что оплодотворены все пятьдесят дочерей и приписывают это Гераклу, значит и Эрато тоже среди них, а значит, у него есть ребенок, только он об этом может и не знать, и мудрый Телеф наверняка скрыл от него это. Понимаешь ли ты, о чем я говорю? — Алкмена схватилась двумя руками за голову от волнения.

– С трудом. Кто такой этот Телеф?

– Телеф — это человек с яснейшим умом, прорицатель. Когда Геракл покинул владения Феспия, он взял Эрато в жены. Ох, моя богиня, что же теперь будет? Но нет, раз Телеф от него утаил, значит в этом есть какой-то смысл, значит и я буду молчать.

– Странно, у нас об этом все говорят.

– Вероятно, это Сфенел распустил слух. Ты не слышала, какое испытание он устроил Гераклу в Тиринфе?

– Нет.

– Вместо пятидесяти предлагал ему целую сотню дев за то, чтобы тот вернулся в Тиринф и ссылался при этом на то, что Геракл гостил у Феспия. И как он только прознал о таком?

Анаксо тяжело вздохнула. Сфенел был бедою всего Пелопоннеса.

– Ладно, оставим это, — сказала она. — Расскажи лучше, что за богиню ты призываешь.

– Обычно я этого не рассказываю, но тебе можно. Я уверена, и ты бы ее очень полюбила. Только держи мой рассказ в тайне. Впервые она мне явилась во сне перед тем, как Геракл должен был появиться на свет. Мне снилась битва с тафиями: я была в нашем строю, а она в доспехах защищала меня своим щитом. Потом, будучи у Феспия, с ней встретился мой сын. И ты знаешь, кого она ему показала?

– Кого?

– Она провезла его в своей колеснице по разным странам, и где-то там, — Алкмена с восторгом показала пальцем наверх, — были бабушка с дедушкой, живые и счастливые, по-прежнему любящие друга.

– Так что же получается? Нету смерти, нету Аида?

– Есть. Все есть. Аид Геракл тоже видел. Он для большинства людей не столько страшен, сколько тягостен и угрюм своей безысходностью. Но для тех, кто жил чистою жизнью, кто любил и творил благое, для тех его нет, понимаешь?

– Да, понимаю. Я мечтала бы встретиться с Персеем и Андромедой в той стране и заодно показать, каким счастливым я сделала их сына. Мне жаль только, что он окажется там раньше меня.

Алкмене вновь сделалось грустно.

– Знаешь, — сказала она, — с тех пор, как я узнала об этой стране, я все время думаю о том, хотела ли бы я оказаться там вместе с Амфитрионом. И сколько я ни размышляю, сколько ни уговариваю себя, мне все время кажется, что нет.

– Что слышу я, моя дочь? Ты несчастлива с моим братом? — рассмешила Анаксо свою маленькую подругу.

– Нет, конечно нет. Здесь, на земле вроде бы все хорошо. Он прекрасный военачальник, теперь, когда Фивы свободны, мы ни в чем не
нуждаемся, наше ложе до сих пор время от времени слышит мои стоны, у нас прекрасный взрослый сын, будущий царь, но там, в небесной стране я не хочу быть с ним. Я бы очень хотела, чтобы он там оказался, он достоин этого, и я была бы благодарна ему за то, что моя жизнь с ним привела меня туда, но мне кажется, было бы лучше, если бы там с ним рядом оказалась другая женская душа.

– Но почему?

– Почему? Как тебе объяснить... Ну смотри: что свело вас Электрионом? Море. В нем вы видите свой совместный земной путь, через него, вероятно, будет вам проложен и путь в небо. А у нас... Понимаешь, мне освещает дорогу моя богиня, а для Амфитриона она — только хорошо составленный поучительный рассказ. Он не может принять ее всем сердцем. Его дорога какая-то другая, и я, как ни всматриваюсь, не вижу, чтобы она пересекалась с моей.

– Что ж, и его, и тебя я хорошо понимаю. Но, я думаю, не торопись делать выводы. Люди меняются с годами. Все еще может стать по-другому.

– Надеюсь, — сказала Алкмена, после чего Анаксо снова на короткое время окунулась в ванну с головой. — Про богиню хотела тебе вот что еще рассказать. Ее видел и Арг.

– Арг? Вот уж никогда бы не подумала!

– Я тоже, если бы он сам по дороге сюда не рассказал. По его словам, это она посоветовала ему сделать корабль с двумя рядами гребных скамеек.

– Знаешь, что давай сделаем? — увлеченно вдруг заговорила дочь Алкея. — Давай, чтобы и нам оказаться в той небесной стране, тоже творить благое! Ты знаешь, что мне поручено выткать для корабля парус?

– Нет, но это замечательно! Возьмешь меня в помощницы?

– Конечно! Я вот что хотела у тебя спросить. Эта богиня всем предстает женщиной со щитом?

– Всем без исключения. Даже Аргу.

– Тогда давай сделаем на парусе ее щит. У нас как раз есть белая и желто-золотистая пряжа.

– Ты здорово придумала! Я согласна. И Геракл будет очень рад, — воодушевилась Алкмена.

– Тогда по рукам?

– По рукам!

Подруги в подражание мужчинам пожали друг другу мокрые руки, но затем по-женски обнялись и поцеловались.

– Пора выбираться отсюда, — сказала Анаксо. — Или нет, погоди, — она вылезла из ванны, быстро сбегала в раздевальню и вернулась с каким-то небольшим сосудом. — Брррр... Ну и холод же там. Вот... натрешь меня маслом? — попросила она подругу, открывая сосуд. — Потом и я тебя... если захочешь.

– Что это? — спросила Алкмена, вдыхая неизвестный ей, но очень приятный аромат.

– Я и сама не знаю. Что-то новое с востока. Друзья Электриона привезли. Втирай понемногу, только для запаха.

– Пойдем, вот там ложе есть специально для этого. А сама я бы с радостью, но мне сегодня не для кого — не хочу тратить попусту дорогую вещь.

– А мне есть! — задиристо сказала Анаксо и показала маленькой подруге язык. Эта шутка тоже оказалась слишком резкой. Чувствительная Алкмена снова почувствовала легкую грусть. Втирая масло в тело подруги, она вдруг поняла, что наговорила глупостей про Амфитриона. «Как вообще можно такое помыслить о человеке, с которым живешь и горя не знаешь? — думала она уже засыпая в холодной палатке. — Может, оно, конечно, и правильно, но это кажется сейчас, здесь, на земле. Мы не знаем, какими мы будем к концу жизни, — что уж говорить о том, когда мы станем ближе к женщине со щитом? Да будет славным между мужей и жен ее имя — Афина!»

5.

После того, как все организационные вопросы, связанные с кораблем, были улажены, и в Пагасейскую бухту стали свозить материалы, для собравшихся под Пелионом героев наступили строительные будни. И только Аргу щитоносная богиня постоянно преподносила неожиданности. Однажды ближе к вечеру пришла первая партия дерева, имея которую уже можно было начинать работать, Арг на заранее выбранном для строительства месте сделал в земле отметки, на которых планировал забить опорные брусья. Следующим утром, чуть свет прийдя первым на то же место, мастер обнаружил, что брусья уже вогнаны в землю. Он огляделся. Залив был в тумане, но все же он разглядел какую-то удаляющуюся фигуру в доспехах. Не будучи до конца уверенным, что эта фигура ему не превидилась, Арг при поддержке Пелия и Электриона учинил в лагере расследование. Результатов оно, однако, не дало: под утро все крепко спали, и подозрение не падало ни на будущих участников похода, ни на привезших их гребцов, ни на членов семей, провожающих их. Посему решено было строительство не останавливать, а выставить у корабля стражу из воинов Пелия.

Первые несколько ночей все было спокойно, но потом — докладывали стражники — как-то раз, когда только-только начинало светать, они увидели рядом с кораблем женщину в медных доспехах и со щитом. Как она появилась там, они не знали: приближения ее они не видели. Еще по их словам от нее исходил голубоватый свет, и сильнее всего, как им показалось, светился ее щит. Великолепие ее вооружения — передавали воины — не позволило им поднять лагерь на ноги. Их изумление было столь велико, что они могли лишь только смотреть на нее. На вопрос о том, что же она делала у корабля, они не могли сказать ничего определенного. Вероятно, увидев богиню, воины уснули. Во всяком случае, Арг нашел их утром спящими, всех пятерых. После этого происшествия по настоянию мастера охрану сняли: у него не было сомнений в том, что это была Афина. Пелий снова нисколько не воспротивился. Электриона же Аргу пришлось основательно переубеждать. Стражникам под страхом смерти запретили рассказывать кому-либо об увиденном. Впрочем, случись им проговориться, Арг едва ли стал бы настаивать на том, чтобы их умертвить.

Не каждый день, но с достаточной регулярностью мастер находил невыполненное с вечера задание выполненным наутро. Однако однажды он заметил нечто, чего в его планах совсем не было. Выстилать палубу начали с носа. Лишь только были положены первые доски, на них появился круг из прибитых к ним гвоздями деревянных обрезков, которые собирали в специальный ящик, чтобы потом сжечь. Увидев это, опять же, рано утром, Арг с одной стороны умилился, а с другой призадумался. Неужели и это сделала богиня? Это больше походило на шалость мальчишки, едва научившегося держать в руках инструмент, чем на помощь в строительстве. Тем не менее этот круг мастер решил оставить и даже нарочно всем показал, дабы никому не пришло в голову начать отдирать эти маленькие бруски от палубы.

Наконец, в последний раз в Иолке Афина явила себя перед самым спуском корабля на воду. Прийдя на место строительства на рассвете, Арг застал богиню за работой — она возилась внизу, около киля, чем вызвала у мастера небольшой испуг: эта деталь корабля всегда была предметом особой заботы. Услышав шаги, богиня взглянула на Арга. Он понял, что приближаться к ней ему не следует, и сел на землю, наблюдая за ней и силясь понять, что же она там делает. Богиня снова вернулась к своей работе. Окончив труд, Афина еще раз посмотрела на мастера, подняла свой щит, который был прислонен к одному из опорных брусьев, и, больше не оборачиваясь, направилась по тропе на гору. Арг поспешил к кораблю посмотреть что же сотворила с килем богиня. Он залез под брусья: снизу все доски были дубовыми даже та, что появилась новой. Но дуб это был совсем другой, темнее местного. Такой темный дуб произрастал на западе, в Эпире. «Не иначе, как из священной зевсовой рощи, — с благоговением подумал Арг. — Она не повредит. Пусть будет так.» Он погладил доску еще раз и вылез ис-под корабля. Доска показалась ему теплой как живое тело. Мастер решил, что темная, она нагрелась на солнце до того, как богиня установила ее под килем. Все же, это ощущение тепла на ладони от обычно холодных досок не переставало волновать его и в последующие дни: оно было столь необычным, что время от времени само возвращалось к Аргу само собой.

Наконец, корабль спустили на воду и прошлись на нем до выхода из бухты и обратно. С тридцатью гребцами судно вышло легким как пушинка. Двое аргосцев, Навплий и Тифий, учитель и ученик, высоко оценили его мощь и управляемость. Они попеременно исполняли роль кормчего и келевста. Новорожденному кораблю не хватало теперь только паруса.

Когда до отплытия оставалось чуть больше недели, Пелий решил выступить перед собравшимися в поход героями и в торжественной обстановке поднять парус, который благодаря стараниям двух женщин из персеева рода, трех дочерей Пелия и еще одной минийки, был уже готов. Для собрания нашли хорошее место недалеко от строительства корабля. Герои, провожающие их семьи и пожелавшие прийти жители Иолка расселись на естественном возвышении берега: герои — ниже, остальные — над ними. Пелий и Электрион, собиравшиеся говорить, остались внизу.

– Друзья! — начал одетый в пурпур царь свою речь. — Последние два месяца мы все работали над постройкой вот этого корабля. У меня нет сомнений, что этот корабль будет наилучшим из всех построенных до сих пор, каким и задумывал его его строитель, мастер Арг. Без преувеличения он вложил в него душу. Давайте поприветствуем Арга. Арг, будь добр, встань, — Арг поднялся с места. Его встретили восторженными криками. — Спасибо тебе, сын Арестора, твою службу я ценю как нельзя высоко. Итак, друзья, Арг сделал для корабля все кроме...

– Паруса! — закричали снова с возвышения.

– Верно! А парус, друзья.... Попрошу вас, посмотрите направо, — Пелий указал в сторону Иолка. — Вот и ваш парус. Материал для него любезно предоставил сын Персея Электрион, которого вы все хорошо знаете. А сам парус выткали шестеро женщин. Среди них трое — мои дочери. А руководила ими дочь персеида Алкея и супруга другого персеида, того же самого Электриона, неоднократная победительница в беге среди девушек Анаксо. Приветствуйте!

Парус несли, держа его за углы натянутым, четверо женщин в белых одеждах. Среди них была и Алкмена. Анаксо шла впереди. Позади шла еще одна минийка и несла в руках как будто бы кусок голубой материи. Золотая вышивка на парусе ярко блестела на заходящем солнце. Увидев щит любимой богини, Геракл возликовал душой. Алкмена была в этот день тоже счастлива как никогда. Арг, хоть и не показывал вида, предчувствуя непростое плавание, но тоже радовался.

– Анаксо! Анаксо! — неслось с возвышения. Высокая, с гордой осанкой Анаксо направлялась, между тем, к Пелию и Электриону.

– О отправляющиеся в поход! — начала она свою краткую речь. — Обращаюсь в основном к вам. В компании мужчин женщине принято молчать, но женщина есть и среди вас, поэтому я скажу. Мы с пятью моими сотрудницами выткали на парусе щит с отраженным в нем солнцем. — Анаксо вытянула левую руку в направлении паруса. — Этот щит принадлежит богине, — да-да, богине, вы не ослышались, — которая уже несколько десятилетий защищает наш род. Мы хотели, чтобы в вашем нелегком плавании она тоже была с вами. Чтите ее!
Своей речью Анаксо вызвала на возвышении тишину, словно все молились Афине. На деле, по-видимому, никто просто не ожидал от женщины такой уверенно произнесенной речи.

– Спасибо, Анаксо! — снова взял слово Пелий. — Думаю, недостатка в жертвах у этой богини не будет, если, конечно, наши уважаемые герои узнают, где находятся ее алтари. Теперь я попрошу шестерых из участников похода принять у женщин парус и поднять его на корабле.

С возвышения сошли шесть человек: Тифий, Навплий, Геракл, Иолай, сын Афарея, мессенец Линкей, ставший в плавании впередсмотрящим, молодой племянник Пелия Ясон и — начальником над ними — главный кораблестроитель Арг. Поднятый на мачте парус засиял еще ярче. По возвышению пронесся вздох удивления и сдержанного восторга. Хотя лишь избранные участники похода знали пока об Афине, но многим показалось, что в словах женщины, отважившейся говорить перед мужчинами о богине, носящей доспех, должна быть доля правды.

– Спасибо вам, о герои! Пусть щит богини защищает вас. Доброго вам плавания! — с этими словами Анаксо отошла к своим подругам.

Пелий заговорил вновь:

– Что же, теперь, друзья, я вынужден немного напомнить о грустном. Предстоящее путешествие сопряжено с опасностями. Мы должны быть готовы к тому, что, вероятнее всего, не всем из собравшихся героев суждено вернуться домой. Поэтому я решил сделать так, чтобы последние дни на родной земле, которую делят между собой ахейцы и минии, лелеги и лапифы, дорийцы и критяне, но которую, тем не менее, мы все считаем своей, запомнились нам праздником. Я объявляю в следующие семь дней большие игры! — возвышение буквально взорвалось возгласами ликования. Когда они схлынули, Пелий продолжил. — В играх смогут участвовать, как отправляющиеся в поход, так и все жители и гости Иолка. Помимо бега, метания различных предметов и прочих телесных упражнений я решил — поскольку мы счастливы благодаря столь особому случаю находиться в обществе двух лучших кифаредов ахейского мира, фракийца Орфея и фиванца Лина — устроить состязание и в игре на кифаре, — люди воодушевились еще больше: никто, никогда раньше и ни по какому случаю не проводил агонов для музыкантов. Праздник обещал быть не похожим ни на одно ранее проводившееся торжество. — Желающие участвовать в играх, — продолжал Пелий, — смогут записаться завтра у агонофетов, которых я пришлю сюда, в лагерь. Прежде, чем мы перейдем к последнему, но совершенно необходимому делу, к выборам предводителя похода, я хотел бы дать слово Электриону. Он тоже, как вам должно быть известно, сделал немало для подготовки путешествия. Уже один только его неоспоримый опыт в мореплавании, то, что он был хотя бы в разговорах передан хотя бы части будущих путешественников, уже одно это было бы достойно упоминания. Электрион, прошу!

– Спасибо, Пелий! «Друзья» — этим словом обращался к вам, собравшиеся в путь герои, царь Иолка. Я должен сказать, что очень многие из вас стали за эти два месяца мне друзьями. Не правда ли, Арг? — все посмотрели на мастера. Он, напряженно смотря на Электриона, молча кивнул в ответ. — Вот, видите. Поскольку я тут человек в общем-то случайный, прибывший сюда лишь ради сына, то, как и Анаксо, я буду краток. Мое напутствие вам: не бойтесь моря! Оно не хочет вас погубить, оно не жадно и не хищно. Вашими телами оно не насытится. И еще, верьте кораблю. Он сделан вашими заботливыми руками под руководством мастера Арга. Он не подведет, коль скоро вы не подведете его. Даже когда будет казаться, что вот-вот прийдет конец, оставайтесь верны кораблю и морю и не забывайте богов. Радости и удачи вам на предстоящих играх. Поблагодарим еще раз Пелия за этот праздник.

– Спасибо, спасибо, Электрион! — сказал Пелий, пожимая руку персеиду. — Что ж, друзья, настало время выбрать среди вас того, кто, во-первых, отважится сам, а, во-вторых, будет признан другими достойным того, чтобы повести вас за Симплегады, — при этих словах на возвышении затих последний шепот. — Я считаю, что ахейский мир нуждается в молодых и умелых начальниках. Потому я прошу будущих путешественников старше тридцати лет попридержать свой порыв и дать дорогу юношам. Итак, теперь те, кто желают возглавить поход, пусть встанут и выйдут сюда ко мне.

Лишь только Пелий окончил свою речь, Геракл, совершенно не задумываясь, спустился с возвышения. Его примеру последовал Ясон, высокий юноша со светлыми волосами. Он был чуть моложе сына Алкмены.

– Есть ли еще желающие? — повторил вопрос Пелий, но никто не откликнулся. — Если нет, то предлагаю провести голосование. Перед вами, друзья, двое достойнейших юношей. Один — Геракл — принадлежит к роду персеидов и провозглашен будущим царем Фив. Другой — Ясон — родственник североминийских царей. Оба, насколько я знаю, активно участвовали в постройке корабля. Так ли, Арг?

– Так! — громко крикнул в ответ мастер.

– Я не могу сказать об этих юношах ничего плохого, — продолжил Пелий. — Но у вас было достаточно времени, чтобы близко узнать друг друга. Если кому-либо из вас известно что-либо, что делает руководство походом кем-либо из этих двоих невозможным, сейчас самое время заявить об этом.

Обращение Пелия не нарушило воцарившейся на возвышении тишины. Он продолжил.

– Если никто не желает высказаться, тогда я попрошу Геракла стать от меня слева, а Ясона справа. Те, кто видят своим предводителем Ясона, пусть сойдут с возвышения и станут рядом с ним.

Наверху началось движение. Вниз сошли в числе прочих лапифы и Орфей, всего около двадцати человек.

– Теперь те, что за Геракла, станьте рядом с сыном Амфитриона.

Спустилось заметно больше людей. Это были все пелопоннесцы, среди которых Кастор и Полидевк, тоже, как и Геракл, иногда называемые сыновьями Зевса. Авторитет персеева рода был в Пелопоннесе очень велик. Несколько человек, видимо, затруднявшихся с выбором, остались сидеть наверху.

– Я думаю, — сказал Пелий, — подсчет не требуется. Есть ли кто-то, кто усомнится в том, что предводителем похода избран сын Амфитриона Геракл? — ответа не последовало. — Надеюсь, что те, кто не голосовали, принимают выбор большинства, — ответом тоже было молчание. — Тогда я попрошу всех снова занять свои места. Всех кроме избранного предводителя. Алкмена! — обратился Пелий к дочери Электриона, когда все расселись, но Алкмена не слышала. Она, как и тогда на площади в Фивах, накрывшись платком, молилась Афине.

– Алкмена! — позвал ее Электрион. Строгий голос отца вернул ее в окружающий мир, она подняла голову. — К тебе обращается царь. Слушай же.

– Алкмена! — торжественным тоном заговорил снова Пелий. — Я думаю, тебе более всех пристало надеть на твоего сына плащ предводителя.

Та минийка, что несла кусок голубой материи, уже стояла рядом с едва ли что-то соображающей матерью Геракла и протягивала ей расправленный плащ. Теперь он был всем хорошо виден: на темно-голубом небесном фоне были вышиты большие ярко-желтые звезды и ущербная луна.

– Возьми и поднеси Гераклу, — прошептала минийка, указав головой в ту сторону, где стояли Электрион, Пелий и новоизбранный предводитель похода. Алкмена наконец-то поняла, что от нее хотят. Приняв из рук минийки плащ, она подошла с ним к сыну. Одев и поправив его на себе, Геракл посмотрел на мать. Мгновение они стояли друг против друга, а потом вдруг, одновременно протянув навстречу друг другу руки, обнялись.

– Сын мой! Сын мой! Куда же я тебя отправляю? — еле слышно сквозь слезы шептала Алкмена.

– Мама, — таким же шепотом, тоже едва не плача, утешал ее Геракл, — ты же знаешь: наша богиня с нами. Я вернусь. Вернусь в такой силе, в какой еще никогда не был. Все, иди, нельзя задерживать церемонию.

Алкмена послушно оставила его.

– Друзья! — начал свою речь ее сын. — Я, как и Электрион, снова хочу заострить ваше внимание на этом слове: «друзья». Я не раз слышал, как этим словом называют тех, с кем встретившись благодаря слепому случаю, поговорили и выпили вина в придорожной лавке. Нам с вами предстоит стать друг другу чем-то совершенно иным. Нас уже связывают два месяца напряженного труда, а предстоит еще больше. Нам предстоит пройти вместе путь, и я думаю, нам всем хотелось бы, чтобы этот путь был, — Геракл загнул вперед подол своего плаща, — с луной и звездами....

– Путь с луной и звездами! — неожиданно выкрикнул кто-то на возвышении. Рыжеволосый Орфей сорвался с места вместе со своей кифарой и, увлекши с собой сидевшего выше среди горожан и провожающих Лина, скрылся из виду где-то на горе. «Путь с луной и звездами! Путь с луной и звездами!» — донеслось еще несколько раз с высоты. Кифаред развеселил всех своей выходкой. Геракл на какое-то время замолк, а затем обратился к лапифу Мопсу, прорицателю, который тоже отправлялся в поход:

– Скажи, Мопс, может ли это быть истолковано как плохое предзнаменование?

– Я, друг мой, толкую волю богов по полету птиц, — сквозь смех ответил Мопс. — Хотя, Орфей — знаменитый музыкант, и им наверняка тоже управляет какой-нибудь небожитель, но обучить кого-либо прорицать по Орфею едва ли возможно. Я думаю, все проще: он готовится к объявленным играм, и благодаря тебе ему в голову пришла новая песня.
Орфей и Лин в течение этих двух месяцев в самом деле, бывало, надолго оставляли строительство и отлучались в горы. Можно было подумать, что они вместе что-то сочиняют. Иногда Арг сильно противился этому, но не столько из-за Орфея, сколько из-за Лина, который и дерево понимал, и руками работал прекрасно. Геракл тем временем снова взял слово:

– Что ж, тогда я продолжу. Самое главное, что я хотел сказать: носить этот плащ ко многому обязывает. Если луна и звезды появляются только в положенное время, и только при отсутствии облаков, то с этого плаща, они светят всегда. Они — постоянная ваша надежда, и в успехе, и в неудаче, и эту надежду я постараюсь оправдать и помочь нам всем исполнить волю богов — пройти в Аксинское море и обратно и, — как писал Пелий, призывая нас всех в поход, — сделать Аксинское море Евксинским. Благодарю вас всех за доверие. Я тоже верю в вас и в поддерживающих нас богов!

Среди возликовавших по окончании речи героев Геракл сразу же услышал одного, который вовсе не ликовал, а кричал, что у него есть вопрос. Наконец, его услышали и остальные и дали ему говорить. Человеком этим был Ид, старший брат впередсмотрящего Линкея. С самого начала собрания он хрустел насыпанными в плошку очищенными орехами, голосовать он тоже не выходил, но теперь орехи, видимо, кончились.

– Я был в удивлении с самого начала, друзья, — начал он. — Куда я попал? Перед нами говорит женщина, говорит о какой-то щитоносной богине. Но это еще пол беды. Выясняется так же, что женщина намерена еще и плыть с нами, — при этих словах эта самая женщина, калидонянка Аталанта вскочила на ноги и изготовила к бою копье, которое всегда было при ней. Ее глаза горели негодованием. — Вот, посмотрите на нее, на эти тонкие руки и ноги, вздымающуюся под хламидой грудь. У нас не прогулочное плавание. Мы плывем за Симплегады. Одному Зевсу известно, что нас там ждет. И еще. Все выступавшие сегодня — и Пелий, и Электрион, и ты, Геракл, — все вы говорили особо о дружбе. Что же это за дружба такая между мужами и женщиной? Всем известно: эта дружба не способна выйти за пределы общего ложа. Я жду ответа.

На возвышении послышался недовольный ропот.

– Аталанта, прошу тебя, сядь, — сказал ей Геракл. — Отстранить от участия в походе тебя способно только твое собственное желание, — немногословная охотница из Калидона села, по-звериному рыкнув в адрес мессенца. — Теперь отвечу тебе, Ид. Да, Аталанта — женщина, но, — давай на чистоту, — что ты имеешь против нее? Она строила корабль вместе со всеми. На испытаниях она гребла бок-о-бок с мужчинами без всяких поблажек. А завтра начнутся игры, и я посмотрю как пройдут состязания в беге: быть может по результатам прийдется оставить некоторых мужчин и вместо них взять эту калидонянку, — Аталанта слыла превосходной бегуньей: если Анаксо соревновалась лишь с девушками, то с Аталантой боялись вступить в спор мужчины. — Теперь по поводу общего ложа. Коль скоро Аталанта с нами в походе, ее женская честь находится с этого момента под моей защитой. Да уберегут вас всех боги хотя бы в мыслях на нее покуситься! Если же ты, Ид считаешь себя настолько слабым, что не сумеешь противостоять этому соблазну, лучше тебе вернуться в Мессению прямо сейчас. Скажу тебе даже больше, идти в поход тебя никто не неволит. Если предприятие кажется тебе сомнительным, слишком опасным или устроенным как-то не так, проще всего — не взойти через неделю с нами на корабль. Я с радостью пожму тебе на прощание руку: отказаться от испытания, понять, что оно тебе не по плечу — это, если хочешь, тоже достойный мужа поступок.

Так пристыдил Геракл Ида, но больше его пристыженным себя почувствовал другой калидонянин, Мелеагр: с давних пор он пылал к Аталанте любовью, но на деле изведал только ее дружбу и знал, что она крепче и вернее дружбы многих мужчин.

Начавшиеся на следующий день игры удались на славу. Перед их началом были принесены жертвы. Они, как и предвещал Телеф, благоприятствовали походу. А соревновались на этих играх в беге, в стрельбе из лука, метании диска и копья, борьбе и, конечно же, в игре на кифаре. Геракл единственным заявился участвовать во всех состязаниях. Он впервые почувствовал пользу от занятий музыкой. Ему, совсем не музыканту, но все же продемонстрировавшему владение инструментом рукоплескали больше, нежели ставшему победителем Орфею. Лин, конечно, был доволен более всех, когда Геракл, исполнив свой номер, представил его своим учителем. В беге, как и ожидалось, победила «безумная» Аталанта — так назвала ее вручавшая ей награду Анаксо: сама бы она никогда не стала соревноваться с мужчинами. В остальных агонах победителем вышел Геракл, чем снискал еще большее уважение среди отправлявшихся в поход. Воодушевлению среди и героев, и горожан не было предела.

Сообщение отредактировал Athenaios - 7.11.2012, 19:51

6.

Итак, все, что говорил о плавании за Симплегады Телеф, сбылось кроме одного: конкретная цель похода оставалась до сих пор неясной. Ее то ли обретению, то ли раскрытию способствовало вот какое происшествие. Предпоследним вечером перед отплытием, после окончания игр Пелий дал в честь героев пир под открытым небом прямо у самого лагеря. В самый разгар этого пира, когда уже стемнело и подожгли расставленные вдоль столов светильники, Ясон, сын Эсона и племянник Пелия, расслабленный вином, вдруг уткнулся в подушку и перестал откликаться, когда товарищи звали его по имени. Возлежавший рядом с ним Ид, тоже изрядно выпивший, подошел к нему и потрепал его за плечо. Ясон не отреагировал и на это. Впрочем, Ид понял, что Ясон по крайней мере жив: его тело несколько раз вздрогнуло на вдохе, будто бы он всхлипывал.

– Эй, Ясон, ты что? Ревешь? — спросил разгоряченный Ид. Он взял минийца за плечо снизу и перевернул его лицом кверху. Тот был и вправду весь в слезах.

– Да, я плачу! — кричал сын Эсона. Его вопль едва можно было разобрать. — Плачу от того, что не могу оставить родной страны. Что будет с моими родителями если я не вернусь? Я ведь единственный сын. Кроме них у меня никого нет. Как мы пройдем Симплегады? Как противостанем диким народам, проживающим по берегам Аксинии? Нет, я не могу плыть. Прости меня, Геракл! Простите все!

– Ясон! Ясон! — отвечал ему Ид. — Что такое ты говоришь? Не ты ли еще неделю назад хотел быть предводителем похода? Представь, если бы ты был избран, как чувствовали бы себя мы все?

– Нет, я не могу, не могу! Потому и прошу прощения.

– Нет, теперь, после всего, что сделано, отступать нельзя! Даже если боги, если сам Зевс противостанет мне, я поражу его своим мечом! Ясон!

Упоминание о богах заставило вступить в разговор Геракла.

– Ид, понимаешь ли ты, что говоришь? — сказал он, поднявшись с ложа. — Многие из нас здесь лишь потому, что получили каждый в своем городе благоприятные знамения к этому походу. Если воля богов изменится, изменим свое решение и мы. Случись это на середине похода, я прикажу развернуть корабль обратно и буду поддержан.

– Ты, защищающий женщин, предлагаешь нам и вести себя подобно женщинам? — не унимался Ид. — Друзья, кого же вы выбрали себе в предводители?

Геракл перепрыгнул через стол и, в мгновение оказавшись рядом с Идом, нанес ему удар в бровь. Мессенец рухнул наземь. Подбежавшая с диким, разъяренным выражением лица Аталанта приставила копейное жало к его шее. Сын Алкмены собирался уже объявить Иду, что тот исключен из числа путешествующих, как вдруг услышал приближавшиеся сверху звуки музыки. Орфей и Лин в сопровождении какого-то юноши, несшего впереди них факел, спускались с горы, играя в две кифары что-то очень волнующее душу. Все обратились взглядом наверх, включая бешеную Аталанту, воткнувшую в землю копье, разгневанного Геракла, расстроенного Ясона, поверженного Ида, который, рукой вытерев сочившуюся из рассеченной брови кровь, поднялся и сел на том месте, где лежал мгновение назад. Подойдя к пирующим и нисколько не обращая внимания на происходящее, Орфей запел:

«Арго!
Разве путь твой ближе, чем Дорога Млечная?
Арго!
О каких потерях плачет птица встречная?
Парус над тобой,
Поднятый судьбой, —
Это флаг разлуки, странствий знамя вечное.»


Никто еще не понимал точно слов, — Арго... что за Арго? — но все уже понимали, что это о них, о тех, кто отправляется в поход. Орфей тем временем продолжал:

«Арго!
Да пошлет нам Небо путь с луной и звездами.
Арго!
Если сникнет парус, мы ударим веслами.
Что в конце концов?
Путь — вся цель гребцов.
Вот, что нам открыли зимы с веснами.»


С окончанием песни все смотрели в сияющее лицо Орфея, ожидая от него объяснений. Рыжеволосый кифаред не заставил себя ждать:

– Слушайте же друзья, что пришло мне на ум. Множество кораблей ходит по морям, но наш — особенный. Арг вынашивал его словно ребенка. Сначала — поправь меня Арг, если я в чем-то буду не прав, — богиня зажгла его необоримой страстью, как зажигает страстью Афродита сердца любящих супругов. Затем она же послужила и Илифией, оказав и ему, и нам всем помощь в непростых и нескорых родах. Что же может появиться на свет в результате, как не живая душа? А каждой живой душе нужно имя, и ему, нашему кораблю, я нарек имя Арго, по его отцу. Далее, друзья... Живая душа — что человеческая, что звериная, что душа речной или лесной нимфы, — все они стремятся наверх, на небеса, к богам, оттого и путь Арго не ближе, чем дорога Млечная. Мы с ним спутники, нам надо помочь друг другу пройти этот путь, мы — ему, а он — нам, понимаете? И пусть не смущает вас слово «разлука». Путь не возможен без разлуки: идя по пути, неминуемо оставляешь что-то позади, что-то теряешь. Но эта разлука, эта потеря временна, ибо путь души ведет нас туда, где больше нет ни потерь, ни разлук.

– Орфей, сыграйте еще раз! — выкрикнул в воцарившейся тишине со своего ложа Арг.

– С радостью! — ответил кифаред.

Песня, теперь наполненая смыслом, вызвала в пирующих героях небывалые до того чувства. Многие видели уже пройденными и Геллеспонт, и Симплегады, поверженных и обращенных в бегство дикарей и возвращение в Иолк. Доблестью и мужеством исполнились их сердца. Радуясь, многие плакали. А Орфей играл и пел снова и снова. В какой-то момент пирующие встали и, положив руки друг другу на плечи, пели вместе с ним до тех пор, пока твердо не заучили слова.

– Я счастлив, — окончив сказал Орфей, — что своей кифарой принес вам столь великое воодушевление. Лучшей награды для кифареда не может быть. Награда во вчершнем агоне — ничто в сравнении с этим. Но теперь я попрошу вас занять свои места и выслушать меня еще немного, теперь уже без музыки. Мы, живущие на ахейских землях, относимся с пренебрежением к отсталым племенам, о которых мы слышали, что они приносят в жертву чужеземцев. Между тем, еще в наших собственных легендах сохранились сведения о том, что мы сами некогда приносили в жертву людей и вовсе не тех, кто приплыл к нам с далеких берегов, а своих собственных собратьев. Так, если вы помните, орхоменца Фрикса, которому грозило принесение в жертву у горы Лафистион, спасли боги, послав ему златорунного барана, на котором он, — внимание, друзья, — преодолев Симплегады, добрался до суровой предгорной страны под названием Колхида. Кто-то донес до нас эту легенду. Стало быть, без сомнения, никаких Симплегад с их смертельной опасностью не существует, если не быстроходный корабль, а обыкновенный, пусть и златорунный баран смог их пройти невредимым, — герои начали перешептываться в этот момент, обсуждая правдободобность легенды о Фриксе, а заодно, как же никто кроме Орфея об этой легенде не вспомнил. Орфей же хотел сказать совсем о другом. — Но, друзья, но.... Фрикс наверняка давно умер, но вспомнив о нем вчера, я почувствовал, что дух его неспокоен. Почувствовал — это даже неправильно сказано. Я словно получил из-за Симплегад глиняную табличку, в которой прочитал об этом. Все это я говорю к тому, что неплохо было бы нам, отправляясь в Аксинское море не полениться и добраться до самого восточного его берега и разузнать там об этом несчастном минийце. Это было бы полезно и для всех нас. Я имею в виду не только путешествующих, аргонавтов, — теперь мы можем так себя называть, — но и для всего ахейского мира, чтобы все люди помнили: этот мир творится по воле богов, но руками и через волю людей, и потому ни одному богу, светлому богу, которому важно благоденствие человеческого рода, не может быть по нраву жертва его сотрудника. Вот так скажу вам я, кифаред и поэт, а решать... решать, конечно, главному над нами.
Орфей посмотрел на Геракла. Тот решительно встал с ложа и вышел вперед к фракийцу, куда были устремлены взгляды всех.

– Благодарю тебя, о сын Эагра, — сказал он, — и за песню, и за этот рассказ. Право, не знаю даже, за что благодарить больше. Твоя идея мне по душе. Во-первых, по крайней мере мы знаем, куда плыть, о какой стране спрашивать. Во-вторых, если бы нам и впрямь удалось разузнать что-либо о Фриксе, это наверняка было бы очень поучительно для всех. Да и вообще, пользуясь столь древними связями, нам было бы проще наладить с местными народами торговлю и вообще добрые взаимоотношения. Но что скажет Пелий? Мы не должны забывать, что путешествуем на деньги Иолка.

Пелий, между тем, куда-то незаметно удалился как только увидел плачущего Ясона, а затем так же незаметно вернулся, когда все уже пели вместе с Орфеем песню про Арго: чем-то он тяготился в отношении Ясона, и Ясона глубоко в душе тоже что-то беспокоило.

– Я думаю, — сказал Пелий, — к рассказу сына Эагра стоит прислушаться. Давайте же снова, о аргонавты, наполним чаши и выпьем еще раз за успех похода!

Эту необычную для царя Иолка краткость, его будто бы уставший голос вкупе с лицом, несшим очевидную печать вины, запомнили многие.

Последний же вечер в Иолке запомнился прежде всего Аргу. Еще раньше, во время игр, на которых мастер не видел себе применения, он вспомнил из письма Геракла к Телефу сообщение о живых кораблях и потому, покрасив борта в красный цвет, впереди он навел глаза, живые, со зрачками. Это вышло настолько удачно, что однажды, подозвав к себе Геракла и показав ему Арго, он не выдержал, и сказал: «Смотри, как будто сейчас заговорит». Юный предводитель похода поддержал его.

Вечером перед отплытием Арг сидел рядом с кораблем и расписывал вырезанный им деревянный бюст женщины в шлеме. Изображение Афины мастер хотел установить на носу. Вдруг ему показалось, что деревянная богиня моргнула глазом. Сочтя, что это ему почудилось, он продолжил работу, но через некоторое время богиня моргнула еще раз. «Что-то здесь не так,» — подумал он и в этот же момент почувствовал на себе чей-то взгляд. Мастер оглянулся по сторонам: ни справа, ни слева никого не было. Он обернулся назад. На него смотрели два глаза Арго. Как-то ему стало понятно, что это они вызвали у него ощущение направленного на него взгляда. «Но они ведь все же нарисованные,» — не мог отделаться от мысли мастер, но, опровергая ее, глаза смотрели все живее и живее. Арга взяла оторопь.

– Арг! — раздался со стороны корабля низкий голос, сопровождавшийся будто бы дребезжанием досок. Сердце у мастера ушло в пятки. В горле у него пересохло.

– Кто здесь? — с трудом спросил Арг. Он встал и медленно, с опаской, будто прислушиваясь, стал приближаться к кораблю. Большие глаза будто бы сопровождали его. Мастер приставил к борту лестницу и взобрался по ней.

– У меня внутри никого нет, — раздался тот же голос ис-под палубы. Доски в самом деле дребезжали. Арг почувствовал дребезжание ногами и увидел мелкую-мелкую рябь на воде. Все же он не был до конца уверен, что это не проделка кого-либо из аргонавтов, и заглянул вниз, туда, где стояли гребные скамьи, прошелся вдоль них взад и вперед. В самом деле, внутри корабля было пусто, но нечто заговорило снова: — Неужели ты не узнаешь мой голос? — Арг понял, что голос идет ис-под пола. Может ли быть, что кто-то забрался туда? Протиснувшись между скамеек, Арг встал на нижнюю часть борта. Корабль качнулся на воде. Под полом тоже никого не было.

– Эй ты, который сидит в корабле! Будь ты человек или бог, перестань играть со мною и выходи! — с решительным настроем произнес мастер, но в ответ раздался веселый смех, от которого, правда, доски загудели так, что ему пришлось закрыть руками уши.

– Арг, неужели ты до сих пор не понял: ты у меня внутри, — снова сказал голос, — и я прошу тебя выйти. Неудобно разговаривать с человеком, если он ходит по твоим внутренностям. Представь себя на моем месте.

Мастер подумал, что и в самом деле в такой ситуации, он чувствовал бы себя неловко, и спустился на берег. Корабль встретил его пристальным взглядом.

– Наконец-то, — сказал голос. Глаза вдруг закрылись на время тяжелого вздоха, который обычно у людей означает душевное облегчение. — Наконец-то мы можем без помех поговорить.

– Кто ты? — спросил Арг.

– Мне немного обидно, что ты, отец, не узнаешь меня. Разве ты не был вчера на пиру? Разве не пел вместе со всеми вслед за Орфеем: «Арго!...» — пел голос не очень хорошо, но, как мог, протянул последнее «оооо!». Видно, песня ему очень нравилась.

– Так ты...?

– Да, я и есть Арго! Орфей все правильно вчера вам рассказал. Богиня Афина внушила меня тебе. Ты с командой героев меня построил. И сама же богиня окончательно вдохнула в меня жизнь, приделав снизу эту доску из темного дуба.

– Ах вот оно что?! Так ты и богиню знаешь?

– Конечно! У меня еще не было глаз, и я не мог говорить, но бортами я ощущал ее присутствие. От нее шло тепло, но не жгучее, как от солнца, а мягкое. От него делается приятно и хорошо на душе.

Аргом овладело двоякое чувство. Он не верил своему счастью: сам не зная как, он построил не просто говорящий, но думающий и чувствующий корабль.

– У меня к тебе просьба, Арг, — сказал Арго.

– Слушаю тебя.

– С тобой и с другими героями нам предстоит еще долгий путь. Но Электриона и Анаксо, может статься, я никогда больше не увижу. Можешь сходить в лагерь и привести их двоих, только чтобы с ними больше никого не было?

– Хорошо, я мигом!

Арг бегом направился в лагерь. Времени было немного. До темноты ему надо было закончить работу, а потом еще Арго нужно было отвести с места строительства в гавань: на утро были намечены торжественные проводы аргонавтов. В палатке Электриона Анаксо оказалась одна. Он сказал ей немедля собираться к Арго, а сам тем временем среди всеобщей суеты отыскал персеида. «Скорее, скорее, он ждет вас,» — взволнованно торопил мастер их обоих по пути. Корабль как будто бы спал, когда Электрион, Анаксо и Арг приблизились к нему, — глаза его снова стали похожими на нарисованные.

– Арго! — позвал его мастер. Арго моментально ожил, задвигав зрачками. Анаксо и Электрион удивились и испугались. — Не бойтесь, — сказал им Арг. — Арго, я привел к тебе тех, кого ты хотел видеть.

– Вижу, — ответил он. Анаксо и Электрион так и отпрянули от него, услышав раздавшееся дребезжание.

– Говорю вам, не бойтесь! — увещевал их Арг, словно забыв как только что сам едва справлялся со страхом. — Это все-таки корабль, а не человек. Чудо уже, что он говорит на нашем языке.

– В чем же тут чудо, Арг? — спросил Арго. — Другого языка я ведь и не слышал. Но дай же мне поговорить с теми, кого ты привел ко мне.

– Больше не мешаю, — сказал мастер и сел снова расписывать деревянную Афину, но краем уха не переставал слушать разговор корабля и четы персеидов.

– Электрион и ты, Анаксо, расскажите мне про себя. Кто вы? Откуда? Каким промыслом живете? — спросил корабль.

– Я, — начал персеид, — сын известного в ахейском мире героя Персея, который царствовал в городе Тиринфе. Надеюсь, ты когда нибудь зайдешь туда и увидишь его укрепления. Им в самом деле нет равных. Юношей отец послал меня на остров Крит, в страну умелых мореходов, где я без малого десять лет учился корабельному делу. С критянами я обошел все известные моря и страны, всюду завел связи, и по возвращении в Тиринф отец поставил меня заведовать в городе морскими делами, — как торговыми, так и военными. После смерти отца от царской службы я был отстранен собственным братом, но благодаря Анаксо, тогда еще совсем юной, я снова путешествую по морю. Немало твоих собратьев я построил, немало проводил взглядом уходящими под воду.

– Спасибо, Электрион. Теперь ты, — Арго посмотрел на Анаксо.

– Ну, про меня Электрион уже сказал самое главное, — она с любовью посмотрела на мужа. — А так, я внучка Персея, дочь его среднего сына, Алкея. В юности не раз побеждала в беге. В шестнадцать лет я вышла замуж за Электриона, и теперь мы почти не расстаемся.

– Даже в плаваниях? — удивленно спросил Арго.

– Даже в плаваниях.

– Вот, я сразу понял, что вы любите нашего брата. Потому и попросил Арга позвать вас. Спасибо вам хочу сказать за заботу обо мне. Анаксо, а тебе огромное спасибо за парус. Такого паруса точно нет ни у кого! Только жаль, что вас не будет в плавании.

– За то там будет наш сын. Его зовут Иолай. Ты должен был его видеть. Он вместе со всеми строил тебя, небольшого роста рыжий юноша, — ответила Анаксо.

– Ой, там столько народу было — всех и не упомнить, а тем более трудно понять, кто поплывет за Симплегады, а кто — просто строитель.

– А я, вот, Арго, хочу тебя поблагодарить, — сказал Электрион. — Благодаря тебе я сойду в Аид, зная, что и у корабля есть душа. Возможно, я встречусь там со многими, на ком я плавал при жизни.

– Аид? — удивился Арго. — Электрион, забудь это слово. Для такого человека, как ты, найдется после смерти место и получше... там, — Арго не мог показать, и потому закатил зрачки кверху. Всем стало понятно, что он говорит о небе.

– Откуда тебе знать пути человеческой души?

– А у всех душ путь один. Так сказала богиня.

– Со щитом? — спросила внимательно слушавшая корабль Анаксо.

– Да, со щитом, — ответил он. — Она всегда прислоняла его мне, когда приходила.

– Значит это все же была она? — обратился Электрион к сидевшему неподалеку за работой Аргу.

– Да, — ответил мастер. — Я заставал ее рано утром за работой не раз. Вот она, — Арг повернул деревянный бюст, над которым работал, к кораблю.

– Точно, она, она! — радостно задребезжал своими досками Арго.

– А еще, это она сделала тот странный круг на носу.

– Вот оно что! — понимающе произнес Электрион. — Поэтому ты не захотел убирать его?

– Именно поэтому, — ответил Арг.

– Ну что я могу сказать, друзья? — продолжил персеид. — Сколько кораблей я ни строил на своем веку, в какие далекие плавания ни отправлялся, боги никогда не были так близко. Стало быть, этому походу придается особое значение. Орфей наверное прав: там, за Симплегадами должна быть какая-то особенная тайна... Арго, хочешь ли ты увидеть порт Иолка?

– Конечно! — обрадовался корабль. — Я еще никогда не был в порту, а там ведь наверное и другие корабли.

– Да, сейчас их особенно много. Герои со всего ахейского мира собрались в Иолке. Чтобы увидеть порт сегодня, мы должны поторопиться. Переход надо совершить до темноты.

– Я готов!

– Ну что, Арг, собирать команду?

– Думаю, да. Иначе будет поздно, — ответил мастер.

– Ладно, пойду отдам свое последнее распоряжение, — Электрион подмигнул одним глазом своей супруге. — Геракл, видимо, еще развлекается.

– Счастливо тебе, Арго! — попрощалась Анаксо. — Завтра еще увидимся.

На какое-то время Арго остался наедине со своим главным строителем, но очень скоро к нему набежали из лагеря и другие аргонавты, с молодецкими криками застучали по его палубе, рассаживаясь по местам, засуетились. «Нет суеты, приятнее для корабля, чем сборы в дорогу,» — подумал продолжавший сидеть рядом за работой Арг. Наконец, Арго стал удаляться в сторону порта. Вскоре он увидел Иолк, его цитадель и своих собратьев.

– Привет тебе, кто бы ты ни был, и счастливого плавания! — слышал он с разных сторон, проходя к месту своей стоянки, и отвечал:

– Спасибо, друзья! Я — Арго. Вам желаю того же!

Погрузка продолжалась до поздна, уже при свете факелов, а после... после наступило долгожданное утро.

Солнце взошло, но было еще где-то за Пелионом. Вода в Пагасейском заливе сохраняла сумеречную темноту. Иолк, находясь утром в тени гор, обыкновенно тоже еще только просыпался, но этот день был особенным. В гавани уже собралось множество народа во главе с Пелием. Толпа выстроилась вдоль улиц, которые вели к гавани от восточных ворот. Через них по одному входили аргонавты. Глашатаи выкрикивали их имя, имя отца и родной город сначала у ворот, а потом в гавани, где каждый герой в последний раз имел возможность попрощаться с родственниками и садился на стоявший правым бортом к берегу корабль, занимая свое место либо на гребной скамье, либо на палубе.

Когда последними вошли Арг и Геракл в небесном плаще, наступил волнительный момент отплытия. С Арго убрали лестницу. Близкие аргонавтов заняли маленький пятачок перед причалом и даже сам причал: люди едва не падали в море.

– Друзья! — взял слово Геракл. — То, ради чего мы все собрались здесь, под Пелионом, подходит к концу. Для похода готово все, и нам нет основания больше задерживаться. Я благодарю вас всех, кто помогал нам в прошедшие месяцы словом и делом. Дальше путь держать нам самим с помощью богов, расположением которых мы тоже заручились как нельзя лучше, — тут Геракл немного замешкался, посмотрел сначала на стоявшего рядом с ним Орфея, а затем забегал глазами, ища в толпе Лина. — А где же Лин? — несколько растеряно спросил он.

– Я здесь, о мой ученик! — воскликнул Лин. Он стоял где-то далеко на причале.

– Прошу всех пропустить кифареда вперед. Лин, иди сюда! — фиванец протиснулся через толпу со своей кифарой. — Итак, друзья! Я думаю, нам, тем кто отплывает и тем, кто остается, не будет лучшего прощания, чем написанная Орфеем песня! Орфей! Лин! Утешьте же нашу боль расставания!

Друзья кифареды начали играть, Орфей — на корабле, Лин — в толпе внизу. Незаметно и тихо Геракл приказал Тифию и Навплию занять свои места на корме. Весла погрузились в воду, но никто как будто этого не заметил: и толпа, и стоявшие на палубе аргонавты пели «Арго! Арго!». Эта песня удивительным образом смешивала чувства: и воодушевление последних дней, и разлучная тоска — все соединялось в чувство взаимной сопричастности остающихся и отплывающих.

Но, противореча этому чувству, Арго удалялся дальше и дальше от берега. Хотя он тоже сопереживал аргонавтам и их близким, для него,
для корабля, это был, без сомнения, праздник. Ему страсть как хотелось запеть вместе с людьми, но, во-первых, петь про себя ему казалось нескромным, а, во-вторых, он представил, что произошло бы в гавани Иолка, запой он вдруг своим дребезжащим голосом. Нет... он тихо прощался с горами, с заливом, с городом и, конечно, с Анаксо и Электрионом.

Голос Орфея в гавани перестал быть слышен совсем, но народ все еще продолжал петь. Алкмена уткнулась плачущим лицом в грудь Анаксо. Та сильнее прижала ее к себе. Сын Персея Электрион обнял их обоих. Ему, разумеется, тоже было неспокойно.
Арго встретил солнце почти у самого выхода из залива. Уже готовились поставить мачту, как впередсмотрящий Линкей закричал:

– Впереди корабль! Похоже, что фиванский.

Это был в самом деле двадцативесельный корабль из Фив с извивающейся кадмейской змеей на парусе. Он входил в залив из-за скалы, потому Линкей и увидел его уже с достаточной близи.

– Геракл! — закричали вдруг с того корабля. — Геракл!

Это был голос отца.

– Тифий, прикажи остановить, — скомандовал предводитель. — Похоже, что там мой отец.

Весла были немедля подняты. Фиванский корабль подошел бортом насколько возможно близко. На нем в самом деле был Амфитрион.

– Привет вам, о аргонавты, — сказал он с нескрываемой радостью на лице. — Привет и тебе, мой сын! Я измучал людей, но все же не зря!

Поймал вас на самом выходе из залива.

– Отец, но как ты узнал? — недоумевая спрашивал Геракл.

– Очень просто. Два дня назад приплыл Метоний. Он и рассказал, что готовится отплытие. Мы отправились вчера после полудня, — раньше я никак не мог, — переночевали во Фтии и чуть свет взялись за весла сегодня.

– Как дела в Фивах?

– Все хорошо. Креонт совсем плох, почти не ходит уже... Но в остальном все хорошо. По возвращении ты не узнаешь землю, в которой вырос!

– Передавай привет от меня старику! Передай еще, что моей благодарности ему за этот поход нет предела!

– Хорошо! Навплий, ты ли это? — спросил Амфитрион, увидев поднявшегося на палубу аргосца, для которого появление знакомого с юности человека было большой неожиданностью.

– Амфитрион! Неужто ты? — спросил он удивленно.

– Я! Что ж и ты решил попытать счастье в дальнем походе?

– Отчего нет! Передаю опыт молодежи, — он указал на стоящего за кормилом Тифия.

– Что ж, больше не задерживаю вас, друзья! Доброго вам плавания!

– И вам! — ответил Геракл. — Поцелуй от меня еще раз маму. Она так рыдала!

– Непременно! Счастливо вам, друзья!

Корабли разошлись, тоже пожелав друг другу доброго плавания. Старый фиванец, постройки еще времен царствования Эдипа, немного завидовал своему молодому другу, — так во всяком случае показалось Арго, который очень скоро вышел из залива, водрузил мачту и поднял парус.

В Иолке все были рады нежданному появлению Амфитриона. Теперь все семейство персеидов кроме Алкея, — ну и Сфенела с Эврисфеем, которых никто не считал уже за своих, — было в сборе. Близкие аргонавтов еще несколько дней стояли лагерем под Пелионом и собирались вечерами, чтобы выпить вина и спеть новую орфееву песню. Каждая семья откладывала возвращение на родину, но бесконечно длиться это не могло, и, движимые домашними делами, корабли потянулись из Иолка в разные концы ахейского мира. Иолк опустел, и его жители, негодовавшие на небывалый наплыв необычно долго задержавшихся у них чужаков, даже немного пожалели о том, что такое едва ли на их веку повторится. Для Геракла же и его спутников начиналась совсем другая, очень непростая история.

Ну и, разумеется, новая карта.

Миша, начинаю читать мужу вслух (я вообще в последнее время работаю аудиокнигой )