Прощай Родина.Повесть о любви к странной стране в которой мы выросли.

И всё таки, Слава, даже в 91м вам приходилось «подбивать» друзей на «преступления». Все ходили в горы и ходят. Только теперь никого не нужно подбивать, люди идут и всё. Уходят свободными и свободными возвращаются. А тогда это бывало по разному.

"Это лето впервые выдалось неудачным. У меня не было спутников в горы. Но это не отменяло планов их посетить, более того придавало остроту небывалого ранее риска одиночного путешествия. Слава Месснера покорившего в одиночку все восьмитысячники мира бередила душу. Я не собирался соревноваться. Это было невозможно, но я хотел разделить с ним эти чувства. И посмеяться хоть немного над нашими правилами разрешавшими ходить в горы только группой. Ну почему у них во всём мире в одиночку гулять можно, а у нас нельзя?
Количество всяческих ограничений давно перевалило разумные пределы. Но горы оставались островком свободы, кусочком истинной жизни, храмом вечности.
И я пошёл один. Намеченный кольцевой маршрутик в 100 км не предвещал сложностей и тем более глобальных перемен судьбы. Тот учебный год начинался впервые для меня совсем по другому. Первое построение. Нас одели, обули и из разношёрстной толпы бывших студентов пытались сделать ровные колонны военнослужащих. Кто то взросленький из соседнего квадрата рявкает на меня. Бледнею от злости. «Этот «дед» чё, думает тут уже армия? Счас дам по роже и поеду домой, пошла она эта служба. Присягу ещё не давал.» — думаю про себя в бешенстве. Но возвращаться к давно уставшим от меня родственникам не улыбалось, так что стерпел.
Когда жизнь повышает на нас голос мы чаще всего обижаемся на несправедливость. Но в большинстве случаев это всего лишь мягкий знак, что то идёт не так. Можно было пойти навстречу своим желаниям и сержантика удивить. Можно было послушать свои ещё более сокровенные мысли и просто развернуться и уехать пока не поздно. Но я ещё не имел понятия о знаках судьбы, а огорчать родителей очередной внезапной переменой не хотелось. Их и так было предостаточно этих перемен. Но есть Судьба и Несудьба. Служить в армии в этой жизни мне на роду было не написано. Я ошибся.

Когда Бог создал прекрасные равнины леса и поля он подумал, а где же человек, устав от поиска злата, вспомнит обо мне? И создал горы.
В горы меня тянул неудержимо мой Дух. Тело пропитанное праной возвращалось домой, в городскую жизнь, другим, летающим. Мне нравилось это ощущение. Я шёл, вдыхая густой запах луговых трав, по ещё жарким предгорьям, улыбаясь солнцу и разглядывая мелкие, быстро меняющиеся облачка, производившие впечатления живых существ. Я шёл радуясь тому, что удалось всё таки вырваться в горы. Я любил это одиночество с рюкзаком.

Мы рисовали маршрут по карте, хотя карт как таковых в моей стране не было. Были гордо называвшиеся картами схемы с грубым изображением рек и горных хребтов. Моё естественное желание уточнить их ещё подкузъмит мне. Запретные зоны были везде и всюду, хотя на тех «картах» не изображались. Государственный секрет! Туристический и прочий народ приспосабливался.

— Алексаныч! Поехали на рыбалку!
— Поехали.
— А пропуск есть?
— Сейчас нарисуем.

"Командировочное удостоверение.
СМУ № …. Направляется в район… (Где больше рыбы?). Бригада из … (сколько нас поедет?) восьми человек с целью обследования местности на предмет возможности монтажа канатной дороги."

Какая канатка? Куда? Прокатывало. Количество печатей на бумажке впечатляло любого постового, а печатей специально ставилось побольше. Ржали над этими пограничниками рыбаки как кони. А ещё можно было у знакомого КГБэшника выпросить на пару дней удостоверение, которое просто прикладывалось к стеклу машины изнутри и все дороги открывались. Такие вот были «особенности национальной рыбалки». Но я про них ничего не знал и знакомых пограничников у меня ещё не было, а до них , оказывается, оставалось совсем немного.

Я шёл весь день и устроился переночевать в стогу. Чабан подъехал — «Не боишься волков?»
Первый знак? Возможно, но разве он мог остановить меня? Я был как Маугли с волками одной крови!
С рассветом пошёл дальше по узкой и пустой дороге. По бокам тут и там попадались ямы — укрытия для танков заросшие травой. СССР когда то всерьёз готовился к войне с Китаем. Тянь-шаньские ели, стройные и высокие пели мне свои песни шуршанием веток и радовали глаз тёмной зеленью, ещё более отчётливой на фоне голубого неба.
К середине дня навстречу проехала первая машина. Наверное я их удивил. Это сегодня можно встретить одиноких путешественников, как правило иностранцев. А тогда: если один верхом — чабан, если группа пешком — туристы. Кем мог быть одинокий путник двигающийся по горам на юг? Страшно подумать.
А в уазике ехавшем навстречу мне были, как позже оказалось, люди обязанные по службе обо всём подозрительно думать и когда я к вечеру дошёл неожиданно для себя до пограничного поста, меня уже ждали.
Увидев на правом берегу речки вдоль которой я поднимался большие палатки я всё ещё не понимал, что моё путешествие скорее всего окончено, подумал, геологи, но зелёная фуражка торчавшая из за камня прямо на моём пути не оставила места сомнениям , пограничники! — «Мама дорогая! Откуда они здесь?». Про эту заставу мы не знали. Отправляя меня в поход в места, где сам никогда не бывал, отец был уверен в одном, он гегемон, рабочая кость, беспартийный пролетариат, трудяга, имеет право прогуливаться по своей стране где хочет, а уж тем более — за 400 км от границы. То же самое и его сын. Но у кого то было другое мнение на этот счёт.

Молодой солдатик возле мостика через протоку выглядел немножко напуганным.
— Нельзя, погранзона.
— А чабанам можно?
— Можно, они тут живут.
— А туристическим группам можно?
— Можно, они с пропусками.
— А мне — нет?
— Нет.

Ситуация выглядела идиотской. Она, собственно таковой и была. Имея какую-нибудь ерундовую бумажку с печатью в эту «погранзону» мог пройти-проехать любой. Я просто не входил в число людей имевших счастье получить пропуск. Да и кто бы мне, одинокому туристу, его дал? Однако это означало, что мне придётся топать назад два дня обратно по тому же ущелью и эта перспектива вызывала у меня только одну мысль: « Вот дурь то!»
Её и так по жизни было много, никчёмной бестолковости, но встретить её здесь, в таких родных мне горах, было полной неожиданностью.« Почему я не могу спокойно прогуливаться по своей земле почти за почти пол тысячи километров от границы? Потому что у меня нет какой то бумажки, которую кто то другой получал или делал сам себе легко и просто. Это нормально?» — размышлял я пригрустив.

— « Сейчас машина вниз поедет, можешь присоединиться.» — вдруг, ни с того ни с сего сказал постовой.

И очень меня этим порадовал. Всё таки ехать вниз по тем же местам это не идти. Ну что ж, значит поход действительно окончен! Жаль, но ничего не поделаешь. Повеселевший я сажусь прислонившись спиной к камню, достаю свой походный дневник и пишу. Мы завели такую традицию путешествуя на байдарках по притокам Волги. На привалах то один, то другой писали впечатления и задорные комментарии друг про друга. После, зимой, готовясь в новые походы перечитывали. А теперь я собирался писать для них, чтобы рассказать о своём коротком путешествии, которое так быстро и неожиданно закончилось. Последней строчкой этого комментария было, для окончательного прикола:
«...перейти китайскую границу не удалось, попробуем в другой раз». Кто мог знать, что из за этой строчки я чуть не окажусь в тюрьме?

Граница была за двумя хребтами через ледники, которые только Месснеру и снились. А у меня не было даже «кошек», не говоря уж о другом альпинистском снаряжении.

Заря перестройки только усиливала сомнения в правильности былого пути моей советской родины и в этой фразе я выразил весь свой скепсис по поводу маразматического своими дряхлыми вождями мира в котором жил и всю свою язвительность по поводу данной ситуации. Казалось это был конец путешествия. Но шутить было ещё рано…"

Буду, публиковать частями, правлю по ходу знаки препинания и грамматику.Но всё равно ошибусь где-нибудь. Должен быть для разнообразия среди писателей хоть один Пейсатель.

Давай ишшо

Хорошо рассказал,Сергей, но я так и не понял, о чём. Что раньше было низзя, а щас можно? Так у меня на этот счёт совсем не так. Запретные зоны были и есть, и не только в СССР и России: заповедники, заказники, погранзоны, военные объекты и районы боевых действий, и т. п. — никто не отменял и не собирается. Ко всему тому ещё есть закрытые территории частных владений. И по моему опыту таких территорий, закрытых для туристов, становится со временем только больше. И с пропусками всё хуже, и отношение к туристам — тоже.
А так — да: пешы исчо:), может дальше прояснится творческий замысел.. Я тоже практикую и одобряю одиночные походы, но тут есть много нюансов философско-мировоззренческого порядка, о том отдельный разговор..

Да, об этом как-нибудь можно поговорить, интересно, что ты тимеешь в виду.


"Солнце быстро закатывалось за крутые склоны ущелья. Сигарета, другая. «Что то они не торопятся», думал я начиная замерзать от холодного ветра дующего по ущелью. Новость про то, что машины не будет огорошила. Я то уже видел себя дома смеющимся и рассказывающим про неудавшееся путешествие. А путешествие только начиналось. Продлится оно три года. А тут они как будто дважды обманули меня, эти нежданные пограничники, первый раз когда не пустили, второй раз когда не подвезли. На гостеприимство явно можно было не рассчитывать. Я спустился обратно вниз по дороге и как только палатки перестали быть видны завалился спать в ельнике с твёрдым намерением завтра заставу обойти!
Я ночевал вторую ночь подряд без палатки пропитываясь окружающей меня звёздной ночью и растворяясь в ней, такой бесконечной. Границы и заставы придуманные людьми казались смешными и ненужными.
А на утро пошёл прямо вверх. План был простой: перевалить через склон ущелья в сторону речушки на которой стоял мостик, перейти её в верховьях, и потом уже выше заставы выйти снова на большой ручей по которому я и планировал подниматься раньше. Я рассчитывал, что дня на такой манёвр вполне достаточно. Но расстояния в горах обманчивы.
Раз, два, три... Я считал шаги как бывает когда поднимаешься по лестнице многоэтажки если вдруг сломался лифт. Только ступеньки разной высоты и периодически выскакивают у из под ног, а на горбу чемодан, пардон, рюкзак, а нужный этаж... вечерняя зорька. Но я любил ходить. Ещё в детстве зачитываясь рассказами про Север я узнал главные секреты. Длинные переходы, длинные остановки, ритм, сбережение дыхания. Раз — шаг, два — шаг, три — шаг, не останавливаясь, не оглядываясь. Моя ходьба была для меня символом принадлежности к племени Воинов, Покорителей и Открывателей, настоящих мужчин. Раз, два, три... Они улыбались глядя на меня. Ты крутой? Попробуй встать рядом с нами и не отстать. Раз, два, три, теперь медленнее. Воздуха всё меньше. Чуть поторопился и печень сворачивается в трубочку, а сердце стучит в горле. Но я уже умел. Всё было под контролем. Я ходил по горам быстро и легко. Только один раз, потом, на Камчатке, ребятки из службы спасения «сделали» меня на вулкане, на равнине не могли. А иногда было смешно. Я уже всё понял про адаптацию и секреты тренировок на высокогорье. У меня это получалось само собой так как родители жили на Иссык-Куле. Стоило побегать там по горам налегке и из излишков твоих эритроцитов можно было делать кровяную колбасу. И вот я в таком состоянии по приглашению знакомых егерей попадаю в заповедник Аксу-Джабаглы, где мы с папаней собираемся пробежаться по перевальчикам. И они нам рассказывают как приезжают все из себя альпинисты москвичи и умирают на подъёме в первый же день. Мы совсем невпечатлённо киваем, ага, мол, понятно, а мы — бывалые. Надо сказать, что к внешней стороне экипировки мы относились принципиально с пренебрежением, выглядели колхозниками-чайниками и видавших виды егерей наше равнодушие задело. А на следующий день нас должна была провожать, ей было по пути, метеоролог, жена одного из наших знакомых. Нас она видела в первый раз, немного дрейфила и чтобы не так страшно было идти с незнакомыми мужиками в горы, где для начала надо было заночевать вместе в лесной избушке, взяла с собой подругу. Всё бы ничего, да у той была стёрта нога и потому вторая лошадь, на которую мы уже погрузили свои неслабые рюкзаки, должна была быть предоставлена ей. А по равнине надо было идти километров десять, по жаре. Мы искренне не понимали почему мы должны тащить рюкзаки если есть лошади. Она искренне не понимала почему мы не несём свои рюкзаки сами, если мы действительно бывалые. Отдувалось за всё бедное животное. Подружка была вполне упитанной комплекции. Под ней и двумя нашими баулами у лошади подгибались ноги. Это не портило нам настроения, а метеоролога злило. Переночевав в заповедничьем домике мы все одели, как положено, рюкзаки и тропа пошла по склону сразу круто вверх. Лошадей уже не брали, там они могли ноги переломать. Наша начальница остановилась поправить лямки и я поймал её полный ехидства взгляд. Ну, мол, теперь то мы тут посмотрим кто есть кто на самом деле. Задел меня этот краткий миг заблаговременного презрения со стороны незнакомой мне девочки прям до глубины души. Эх и дал я жару! Отец искренне не понимал, почему я так пру в гору, но из принципа не отставал. Девчонки быстро поняли, что за нами не угнаться и шли сами по себе. Я остановился только на перевале через пару часов. Сбросил рюкзак, сбежал налегке и очень вежливо, но не умея скрыть иронии, спросил не помочь ли кому-нибудь из них поднять на перевал рюкзак. Они сказали «Нет, нет, нам к приборам в другую сторону». Когда мы через пару дней вернулись в село с нами разговаривали исключительно уважительно и москвичей не поминали. То, то. Раз, два, три...
И всё таки на такую крутизну в этот раз я не рассчитывал, у меня даже не было фляги, ведь я намеревался идти всегда вдоль ручья, и уже к середине дня меня начала мучить жажда. А до перевала было ещё очень далеко.
На лежащий где то там высоко снег я смотрел думая о том, что когда дойду его нельзя есть, и опасно и всё равно жажду не утолит. Но когда я , наконец, к концу дня до него добрался оказалось, что ни одного доступного ручейка со снежника не вытекает. Ручеёк журчал где то, но глубоко под камнями. Пришлось идти ещё прежде чем я нашёл местечко где по каплям можно было набрать кружечку.
Это было действительно вкусно и отрадно, но нисколько не помогало. Через пять минут пить хотелось ещё сильнее. Солнце жарило нещадно, а перевал всё ещё был впереди. Заглянул я за него к концу дня уже совсем измотанным и думать про то, что к ручью надо спуститься повыше, там где воды поменьше, у меня не было ни сил, ни желания. Скорей вниз! Я буквально кубарем скатился с горы. И добравшись до ручья напился её до отвала, ледяной, студёной, снеговой, заряженной, живой. Вот это была радость! Вот где было счастье! Но когда я залил свой желудок до горла и всё ещё продолжая хотеть пить поднял глаза в поисках брода, то понял, что абсолютно все усилия этого тягучего трудного дня были напрасны. Ручей, сверху казавшийся таким маленьким , в этом месте оказался непереходимым. А идти вверх по нему не было уже ни сил и времени, заканчивался день. Заставу поставили в хорошем месте, не обойти. Я сдался. Все надежды снова умерли. Ну что ж, нужно уметь и проигрывать. Я старался сохранить игривый настрой мыслей спускаясь к заставе вдоль этого ручья. Если спросят: «Чего ты ещё здесь делаешь?» — скажу , что хотел обойти, не удалось. Я наивно верил, что меня просто пожурят за это и отпустят. Вот и мостик возле которого пост, но...глаза не верят такой удаче, постового — нет и в помине!
Они вообще то неплохо жили на этой заставе. До китайской границы так далеко, что ни одного китайца они тут не видели никогда. До наших аулов — два дня пешком, так что гости были нечастыми. И если и шли, то о них загодя узнавали, дорога то одна. А когда я по ней шёл, то проехавший навстречу уазик, наверняка с военными, засёк меня и вчера меня ждали. А сегодня — нет. И шёл я совсем с другой стороны. Мостик пустовал весьма заманчиво. Мгновенно возродились вперемешку уже со страхом неоднократно умершие надежды на продолжение путешествия. «А если стрельнут?». «Ну не будут же пались сразу, положено крикнуть »Стой стрелять буду!"", — разговаривал я сам с собой. Вообще то могли с перепугу и пальнуть, наверное, но я уже по шёл мостику холодея взмокшей спиной. А там сразу ложбинка, и другая, еёёё моё! Я прошёл, путь свободен! Я в погранзоне! Ничего себе денёк!
Смеркалось и тут, среди косогорчиков я вдруг увидел чабанские юрты. Везение продолжалось. Кажется сегодня меня ожидал ночлег под крышей. «Можно переночевать?»— А ты кто? — Турист. — Заходи. Хозяина не было и до его приезда мне предложили подождать. Я был рад появившейся возможности отдохнуть. Чабанская юрта пахла войлоком и ...пловом, как оказалось из зайчатины. Но я не так был голоден как мне по прежнему хотелось пить и когда шустрая девчушка поставила передо мной пиалу в которой чая было только на донышке, совсем не по русски, я с тоской подумал, что напиться мне сегодня не придётся. Но только я поставил стремительно опрокинутую чашечку на скатерть на полу на которм мы сидели как без моей просьбы маленькая чашка была наполнена снова и снова и снова. Я заценил восточное гостеприимство по самому высшему разряду. Чай всегда был горячим и свежим и после десятой или пятнадцатой пиалушки, я , наконец, почувствовал, что отмучился, впервые за пол дня.
«Ти как прошёл через заставу?» — пытал меня весёлый, подвыпивший хозяин уже вернувшийся к тому времени. «Я тебя сдам сейчас!» — лукавил глазками и смеялся. Да кто ему эти пограничники? Как то в дальней дороге один таксист восточной национальности неспособный затормозить свою неуёмную болтливость сравнивал мне азиатское и русское гостеприимство. «У нас как? Гость? Проведут, посадят, чай нальют, на стол накроют, потом вопросы. А у вас как? У вас сначала спрашивают — кушать бууудите?» «Он, наверное, прав», — думал я засыпая сытый и напоенный. Выспался я впервые за двое суток всласть. Но в данном случае это было не просто гостеприимство. Это было предупреждение. Расспросив про маршрут чабан посоветовал мне идти другим ущельем, чтобы не попасть на вторую заставу. Мне бы послушаться. Но я был глубоко убеждён, что так делать нельзя ибо отец сказал, если что, будет искать меня по тому маршруту , который мы оговорили. «Если что» на нашем с ним языке недоговорённостей означало поиск моего тела. Какая мне была разница найдут его или не найдут? Утром я всё таки пошёл как и планировал дальше вверх. К моему удивлению, не обозначенная на карте дорога продолжалась. Я отмечал все необозначенные притоки и ручьи, места своих стоянок, но когда рука поднялась нарисовать место заставы, что то удержало меня. Иногда всё таки ангелы подстилают соломку в ту яму в которую тебе непременно хочется упасть. Куда же ведёт эта дорога? Полоса елей заканчивалась, начиналась арча и альпийские луга. Это означало в наших горах, что я уже выше трёх, трёх с половиной тысяч метров над уровнем моря. Погода продолжала баловать солнышком, которое на этом уровне уже было совсем другим, сочеталось с прохладой и свежестью. Я любил на таких высотах оставив рюкзак прилечь на камнях и впитывать его густые уже здесь лучи, дыша всем телом, а потом забирать с собой эти ощущения в город, чтобы в напряжёнке суетливых дней вспомнить иногда о том, что на свете есть и такие удивительные места. Но сейчас что то мешало мне расслабиться, в этом пейзаже ещё не было необходимого для полноты картины одиночества. И точно! Вскоре я услышал звук трактора. Строительная бригада продолжала бить через горы дорогу. У них, как и положено были вагончики для жилья.
-Здравствуйте, разрешите переночевать?
-Ты кто?
-Турист.
-Куда идёшь?
Эти вопросы были обязательными. Я с удовольствием рассказывал, в который уже раз, куда иду, как прошёл заставу. Они только качали головами. Вариантов теперь не было, мне предстояло ещё подняться вверх, выйти в долину и по ней направо вдоль речки до другой дороги, по которой я уже мог бы спуститься к озеру, если бы не вторая застава. Про ту мы с папаней знали. Но он сказал мне «Подойдёшь, скажешь, турист, пропустят» и озабоченные лица строителей меня не напугали. Да что такого? Вот, такие же как я люди, чабаны, рабочие, находятся тут и ничего не происходит! Я спал в ещё более комфортных условиях, не зная, что теперь комфорт будет только улучшаться. Утром случилась ещё одна мелочь , которая сыграет мне в последующем на руку. Я оторву кусок своей карты, чтобы завернуть соль и потом переложив её — выброшу. На том, ненужном мне, помятом и оставленном в вагончике строителей куске будет изображён Китай. Мне это зачтётся...."

Сообщение отредактировал s_pikalov - 9.2.2012, 7:14

Эка загнул! Об искусственные спутники Земли не спотыкался? Давай, заливай дальше..

О, ещё один весёлый. На Тянь-Шане бывали? На Иссык-куле? Озеро на высоте 1600. Я поднялся за три дня на полтора — два км. Что ж вас развеселило? Что ж тут такого невозможного? Верхняя граница леса у нас везде 3000-3500. Заилийский Алатау не Кавказ, у нас всё по другому. Я недавно в края о котрых пишу, на машине съездил. Специально, видимо, для любого Фомы Неверующего сфотал знак на одном из перевалов — «Барскон 3819м». Так я был выше того автомобильного перевала. Читайте теперь как ненаучную фантастику дальше, что ж делать. Рад, что расширяю горизонты чьего то туристического опыта. И спасибо, Слава, что комментируешь.Я так и знал, что тебя, горника, это зацепит.



А вообще фотоотчёт после рассказа.

"Китай. Что мы знали о нём? Да практически ничего. Что был Даманский. Что там очень много народу. Что тоже коммунизм, только какой то странный. А будучи студентом в Хабаровске и отправившись вверх по Амуру в колхоз отрабатывать третий трудовой семестр я даже увидел китайцев своими глазами! Тогда увидеть иностранца было Событием. Мы шли вверх по реке на нашем теплоходе и чуть не в каждой заводи и протоке на нашей стороне стояли военные корабли, стальные серые красавцы. А на китайской – ничего! Преимущество было очевидным, наполняло гордостью и чувством превосходства. Но когда, наконец, навстречу вышел китайский пароходик мы просто захохотали. Китайцы что то кричали нам радуясь встрече, мы тоже, но умирая от смеха. Пароходик был – колёсным!!! Как в фильме «Бесприданница» «Ласточка». Большие деревянные круги по его бокам шлёпали по воде так как будто двадцатый век не двигался к концу, а только начинался. Дисидентскую идею про побег на Запад ещё можно было понять, как побег за более сытым куском хлеба, но бежать в голодный Китай?

Дорога закончилась и теперь я шёл на настоящий перевал высотой около 4х тысяч метров, но после моего рейда в обход первой заставы меня никакие крутые склоны не могли удивить, поразило меня другое. Я четвёртый день шёл по узким ущельям и вдруг, широченная равнина, от одного горизонта до другого. Край где кончаются горы, потому что выше – некуда. Только их верхушки покрытые льдом окаймляли её. И ледник, замёрзшая река вечности спускался с в долину. Ощущение простора кардинально отличалось от степного. Там тоже небо и так же не охватить одним взглядом всё, но тут… Тут заканчивалась Земля и начиналась Вселенная. Когда много лет спустя я вернусь , то подумаю, что наверное боги в таких местах спускаются на землю. Другой воздух, другие мысли, другой ты, чистый как слеза. Я стоял один на один с чем необъяснимым, спрятанным за голубизной небес. Кажется если лечь на траву, раскинуть руки и долго долго смотреть в небо, можно улететь и не вернуться. И, наконец, по настоящему живыми предстают горы. Когда ты ещё поднимаешься вверх, то не можешь видеть их суть за камнями, хребтами и перевалами. Но когда ты стоишь на вершине или в таких местах, ты каждой клеточкой тела осознаёшь, они живые и разговариваешь с ними. Говоришь спасибо за то, что жив, за то, что можешь видеть их красоту, за понимание мелочности большинства переживаний оставленных тобой внизу, за трудности, которые ты преодолел, чтобы добраться сюда. Если это смог, то чего не сможешь?

Я повернул, как и планировал, направо в поисках автомобильной дороги ведущей домой. Впереди посреди долины виднелась чабанская юрта. Я подошёл к ней в поисках общения, но насторженно смотрящая на меня немолодая женщина совсем не знала русского языка. Я отошёл смущённый тем, что нарушил её покой.
Чабан пасший отару на склонах вдалеке заметивший одинокого путника подходившего к его жилищу оставил своих овец и неспеша двигался на лошади через равнину, а впереди уже виднелись столбы пыли поднимаемые грузовиками снующими по дороге.
Моё путешествие снова, казалось, подходило к концу. Камаз остановился сразу. Путники на этой дороге были большой редкостью.

— До озера довезёте?
— Мы туда не едем, мы здесь по трассе щебёнку возим. Ты кто?
«Опять двадцать пять» — подумал я. Одни и теже вопросы повторялись.
— Турист.
— А чего один?
Именно это потом удивляло всех больше всего прочего.

Разговорились. Вниз до заставы они не ехали. Но предложили помочь остановить машину. Без этого, по их словам, никто меня в кабину не взял бы. Я понял, что просить провезти меня через заставу бессмысленно. Там всё было ещё серьёзнее чем на первой заставе, которую я прошёл. Мы подъехали к месту где было уже большое скопление грузовиков. Доверчивые геологи остановились на взмах руки шоферов удивлённо рассматривающих меня. Я попросился только до заставы.

— Только до заставы? — Напряжённо переспросили они.
— Да.
— Садись.

Не знали бедные геологи как долго их потом за это будут мурыжить.
Дальше всё пошло как в ускоренной киноплёнке.
Новизна проблемы была ещё и в том, что если я раньше двигался в горы со стороны родины, то теперь моё направление было прямопротивоположным. Но пока я ещё безмятежно болтался в крытом кузове грузовика, пропуская очередные красоты на которые уже насмотрелся и думал не о двусмысленности ситуации в которой оказался, а только о том как бы не отбить себе чего-нибудь на ухабах. Когда машина остановилась я ещё некоторое время приходил в себя после болтанки. А услышав голос пограничника проверяющего документы спохватился, чего ж это я тут лежу, подумают ещё, что прячусь.
Спрыгнул из машины вместе с вещами. Наш грузовик стоял прямо перед шлагбаумом. Вокруг были скалы Барскоонского ущелья. Солдатик равнодушно смотрел на меня.

-Здорово, — говорю ему. — У тебя ко мне вопросы есть?
— Нет.
— Ну тогда я пошёл.
— Погоди, а ты кто?
— Турист.
— Пойдём ка.
Клетушка рядом со шлагбаумом вмещала худощавого задорного прапорщика и стол.
— Турист говоришь? А это твой рюкзачок? – протянул он руку к моей поклаже больше похожей на вещмешок.

И тут я впервые с тех давних пор когда сидел перед другим, первым шлагбаумом, вспомнил про свой дневничок. И это притормозило бодрый бег моих мыслей, но ненадолго.
«Да может быть никто и не прочитает, сейчас документы посмотрят и отпустят.» — подумал я.
— Подожди, погуляй. — продолжал он, накручивая диск телефона.
Впервые за четыре дня небеса хмурились серыми облаками. С погодой в походе мне удивительно повезло, но теперь всё менялось. Ветер становился по ледяному пронизывающим. Быстро темнело, скалистый пейзаж вокруг был скучен, присесть некуда. Я быстро вернулся и застал его за телефонным разговором обо мне.
— Да, одет тепло, экипирован по настоящему.
«Ха! Вот дурак. – проскочила мысль. — «По настоящему» это в пуховик. Но такого у меня не было и отец дал мне свою ватную куртку. Она была тяжеленная, но тёплая, да.)
— Оружие? – переспрашивал он в трубку. И бегло взглянул на меня.
– У тебя есть оружие?
— Перочинный нож, топор в рюкзаке. – пожал я плечами.
— Так точно, есть холодное оружие.
Я пожал плечами про себя. «Они что, думают я в горы должен без ножа и топора ходить?»
Прапорщик положил трубку на рычаг и уже полностью обернулся ко мне.
— Ты откуда?
— Родители в Пржевальске.
— Вот сейчас приедет машина и отвезёт тебя в Пржевальск! Ты голоден?
— Ещё бы.

И он бодренько и даже как то весело, вселяя этим и в меня какую то уверенность, что всё будет хорошо, повёл меня в столовую находившуюся в одном из двух казенных зданий неподалёку.
Вот удача! Нет худа без добра! Я то надеялся максимум на попутке добраться до озера, а там ловить другую, до областного центра, что ночью нелегко. А тут доставят до дома. Я расслабился. Накормили меня традиционной солдатской картошкой с тушёнкой. После нескольких дней моей сухомятки я наелся с удовольствием, до отвала. Потом спросил про гитару и она нашлась! Собрались в столовой все свободные от службы бойцы, человек двадцать. Повспоминали песни Владимира Семёновича про горы и вообще. «Здесь вам не равнина, здесь климат иной…». Солдатская аудитория была внимательной и задушевной. Перемена случилась внезапно.

«Всем выйти из помещения!».— раздался командный твёрдый голос. Мальчишек сдуло как легкую листву порывом ветра. Передо мной выросли два новых высоких парня с калашниковыми. «Надо же», — подумал я, персональная охрана. Один встал спереди, другой сзади. Невольно захотелось заложить руки за спину, хотя об этом никто не просил. В маленькой комнатушке, куда меня привели, стоялпоседевший сталью майор, и смотрел на меня буравящим насквозь взглядом как солдат на вошь, как чекист на предателя родины.

Но я к тому времени в процессе учёбы разного рода капитанов, майоров и подполковников уже видел-перевидел, перед родиной моя совесть была абсолютно чиста и поэтому метал его взгляда не произвёл на меня никакого впечатления. Главное, мы ехали домой, в Пржевальск, там разберёмся. В уазике, на последнем сиденье я оказался посередине, мои локти ребята прижали с двух сторон так , что было не пошевелиться. Через некоторое время я в своём ватнике совсем запарился.
— Можно снять куртку? – В моём вопросе не было ничего особенного, тем более способного вызвать агрессию.
— Что? Жарко? Надменно, с командирско-армейской наглецой спросил он. – Сейчас выйдешь впереди машины побежишь!
Я не мог поверить своим ушам. Это он с кем так разговаривает? Со мной? Я начинал понимать, что попал в переплёт, помалкивал и надеялся, что всё таки меня сейчас привезут домой, спросят у родителей – «Ваш ли ребёнок?», проверят документы и отпустят. А злобу на майора всё таки затаил до поры до времени.
— Какая улица? Задал он, наконец, вопрос.
Машина ехала по городу. Я наивно подумал, что вопрос о том на какой улице я живу и ответил назвав адрес родительского дома. Он промолчал, он вообще мало говорил, этот образец военной строгости. У него были такие черты лица, что сам Феликс Эдмундович рядом с ним выглядел бы Дон Кихотом. С этого будь я скульптором я лепил бы Железного Наркома. Такой маму родную идущую в сторону границы намотает на трак и не поморщится. Мы ещё схлестнёмся. А пока, не проехав и 500 метров машина упёрлась в ворота со звездой. Последняя надежда, что он сейчас доложит необходимое, развернёт машину и повезёт меня домой умерла когда за нами закрылись ворота. Он спрашивал знаю ли я название улицы на которой в нашем городке стоит погранчасть. Нет, дома мне сегодня не видать.
Подвал, железные двери, узкий коридор, мелькают ускоренным кино. Боже мой, гауптвахта! С меня снимают куртку, просят вытащить из ботинок шнурки и дверь камеры захлопывается за моей спиной. …"

Сообщение отредактировал s_pikalov - 9.2.2012, 5:43

Сергей,

Слава прикалывался выше над опиской: вы сказали, что забирались на три тысячи километров! Поэтому он про спутники сострил...

А рассказ ваш о походах интересный. Я с удовольствием тоже читаю!

Ах, чёрт! Пойду исправлю.

"Оглядываюсь. Маленькая комната была пустой. Вделанные в бетонный пол стол, табуретка и кровать с тонким матрасом. Пошёл пятый день моего путешествия. Я устал и не было никакого желания думать о том, что происходит. Я был рад, что меня хотя бы оставили в покое. Увалился в чём был на кровать и заснул. Утро вечера, как говорится, мудренее. А проснувшись разглядел то, что не успел вечером: серые стены камеры, окошко под потолком размером с кирпич, толстую железную дверь.

Очень изменилось восприятие времени. В горах он двигалось вполне осязаемо, тенями деревьев. Минуту назад тень была здесь, а теперь вот там, а через пять минут, если ты отдыхаешь, уже надо пересаживаться потому что стало холодно или жарко. В этом же мире ни теней ни солнца не было. Ничего не двигалось. Время остановилось.

Первые мысли относительно своего положения были попытками вспомнить что-нибудь полезное про выживание в тюрьме. Оказалось знаю я совсем немного. Читал что то когда то как революционеры в царских застенках не унывали, делали зарядку и писали политические статьи. Глупости. Чем же занять себя? На стене висел большой лист ватмана с оглавлением «Права и обязанности арестованного». Ого! Это была куда более полезная информация. Больше всего меня удивило, что какие то права всё таки есть: курить, иметь бумагу, ручку и писать жалобы. После я узнаю, что такая информация висела только в моей, офицерской камере. Но это всё лишь ненадолго заняло моё внимание. Ощущение безнадёжности, забытости и навечной похороненности в склепе усиливалось. Казалось, вопреки всякой логике, что о тебе забыл весь мир и если и вспомнит, то не скоро, особенно если ничего не предпринимать.

Как то я, интересуясь магическими практиками, закопал себя на пол часика « в могилу». Я лежал неглубоко под землёй, которая тем не менее ощутимо сдавливала мне грудь, для дыхания оставил себе трубочку выходящую наружу и не чувствовал ни-че-го. Во всяком случае ничего сильного и необычного. Возможно потому что точно знал, что через пол часа меня откопают. А вот в том, что меня скоро «откопают» отсюда я совсем не был уверен и потому занервничал, если не сказать «запаниковал» . Я не знал который час, я не знал, что происходит и мне всё это уже чертовски надоело. Я затарабанил в дверь кулаком.

Подбежал солдат, немного испуганно спросил:
— Тебе чего?
— Начальника зови!
— Какого начальника?
— Да мне всё равно, любого своего начальника!

Я ходил по камере из угла в угол представляя как я сейчас во всё горло потребую объяснений. Я собирался получить то на что имею право. Тот факт, что я сидел здесь как в тюрьме, ни за что ни про что, выводило меня из себя. Поражала разница, контраст. Вчера я обнимался со Вселенной, а сегодня Она уменьшилась до размеров этой малюсенькой камеры. Я думал — «Как люди отваживаются рисковать своей свободой совершая реальные преступления? Что может сравниться с такой потерей? Какие блага можно положить на чашу весов чтобы уравновесить потерю Неба?»

Шаги за дверью прервали бесконечный бег моего нервного философствования, я приготовился залепить в лоб первому вошедшему все колючести своей души сконцентрированные в увесистый корявый булыжник. Но вошедший в камеру подтянутый молодой капитан был сама вежливость.
Он только что не прогибался и не спрашивал «Чего изволите?» с перекинутым через предплечье полотенцем. Он выглядел готовым выслушать и ответить на вопросы и тем сбил волну моего возмущения. Где то в глубине души я понимал, что люди делают свою работу. Мне просто хотелось быть уверенным, что моим делом занимаются. Они занимались, да ещё как.

— Здравствуйте, чего вы хотите? — Спросил он внимательно глядя на меня.
— Я хочу знать, за что я здесь. Сказали ли об этом моим родителям? И я хочу курить.
Сигареты у меня забрали вместе со шнурками накануне.
— Я сейчас доложу о ваших вопросах своему начальству и думаю вы скоро получите ответ, подождите немного.
Он успокоил меня таким неожиданно корректным обращением. Всё было не так плохо. Я даже забыл ткнуть его носом в свои права висевшие на стене. Я ещё раз вернулся к плакату на котором они были написаны и внимательно перечитал его. Вообще то это было не про меня, а про арестованных офицеров.
— Ага! Значит камера офицерская!
Какая честь! Никогда позже я не слышал и не видел в камерах ничего подобного, хотя довелось посещать и гауптвахту и камеры предварительного заключения. Про права арестованного человека говорили тогда только империалисты. Но видимо веяния перестройки докатились и до маленького южного городка.

Дверь распахнулась резко, от внезапного толчка. На пороге появился тот самый майор, который забирал меня с заставы, теперь в распахнутой, как будто не успел застегнуть, шинели и ещё более борзый.
— Ты чего тут спрашиваешь? – заорал он на меня таким тоном, что переводилось без сомнений — «Ты чего тут вообще рот раскрываешь?». Его рёв должен был , видимо, поставить меня на место.
Мгновенно всколыхнулось всё возмущение несправедливостью и бессмысленностью ситуации в которой я оказался. Это позже я стану понимать их игру в хорошего и плохого, а тогда я вёлся по полной и взбесился.
— Во первых, извольте мне не тыкать , товарищ майор, я не ваш подчинённый!— заорал я в ответ.
От моего благодушия не осталось и следа, я был в ярости.
Наконец то я мог ему ответить на его «...впереди машины побежишь...»
Ну, а дальше я произнёс длинную и очень эмоциональную речь про то как доброго и хорошего советского человека злые чекисты в застенки упекли и дело шьют. Закончилась она пальцем красноречиво воткнутым в висящий на стене ватман «ПРАВА... ЗАКЛЮЧЁННОГО».

«.. мне бумагу, ручку и я пишу жалобу прокурору!».

Он даже не смог слова вставить и исчез также внезапно как и появился.
«Сейчас, насмотревшись всяких »Ментов« и полицейских сериалов, понимаешь, что все одним миром мазаны и капитан был ничем не лучше. Он приходил в те дни к моим родителям, корил за то, что не умели воспитать правильно своего сына. Говорил — »Дать бы ему хорошенько чтобы не ходил где не нужно, да ведь пожалуется!« Нет сомнений, что на счёт »хорошенько дать" они размышляли всерьёз.

Ох! Если бы они меня хоть сколько-нибудь обидели и сразу не закопали я то уж пожаловался бы!!! Ещё пару лет назад такое было невозможно. А несколько лет тому мы вообще боялись с лекции сбежать в кино , при Андропове. Но теперь год как в обществе крутилось модное словечко «гласность» и утверждало вечно придавленное чувство собственного достоинства и надежду на правду в царстве лицемерия. И мне думается они испугались.

Впрочем, именно в это же время разгонялась первая перестроечная протестная демонстрация в Алма-ате и двух человек такие же солдаты и офицеры зарубили сапёрными лопатками. Так что результаты моей эпопеи были совсем неочевидны. …"


Сообщение отредактировал s_pikalov - 9.2.2012, 8:50

"Прошло пять минут и лязг дверей опять повторился.
— Выходите!
Наконец то! Происходящая быстрая смена событий радовала и вселяла надежду. Я выходил из дверей камеры как оправданный в невинном поклёпе выходит на свободу. Моя свобода ещё была впереди, но я был полон решимости бороться. При всей своей нелюбви ко многим странностям родины начинавшимся со собора металлолома в магаданской школе, когда наши жалкие кучки железок было невозможно сравнить с лежавшими по берегу бухты Нагаева бесхозными брошенными ржавеющими кораблями, до чехарды умиравших друг за другом генеральных секретарей, я всё таки был плоть от плоти этой страны. Я был маленькой клеточкой её тела. И что теперь, кто то решил, что я это раковая опухоль на теле пролетариата? И это только потому что я решил прогуляться без какой то бумажки по местам где организованные тургруппы ходили без всяких препятствий? Никто не мог заставить меня чувствовать себя виноватым. Маленький тесный кабинет в который меня завели, был полон военных, за столом подполковник. Меня повеселило как быстро, через каждые пять минут, растут звания, капитан-майор-подполковник. « Так мы скоро до генералов дойдём.» — подумал. Мне предоставили табуретку и я оказался в центре комнаты , перед сидящим за столом начальником в окружении разнообразного рода зрителей. Видимо всё происходящее было большим событием в скучной гарнизонной жизни. И представление началось. Но внезапно главным актёром оказался совсем не я.
— Здравствуйте, чего вы хотите? — спросил подполковник голосом, которому пытался придать бесстрастный оттенок, в котором всё таки чувствовалось некоторое волнение.
— Курить,— не раздумывая ответил я, — а у меня вчера забрали сигареты.
— Все ваши вещи сейчас на досмотре в другом месте, мы могли бы послать кого-нибудь купить их, у вас есть деньги?
Я как ни в чём не бывало, лезу в карман, достаю их и говорю — «Есть!».
Мёртвая тишина на сцене после фразы ничто по сравнению с тишиной, которую поймали окружавшие меня командиры. Нерадивый прапорщик принимавший меня вчера на гауптвахту стоял здесь же в этот момент ни живой ни мёртвый.
«Ну, молодец! — злорадно подумал я, — шнурки у предполагаемого нарушителя госграницы он из ботинок вытащил, а карманы не обыскал.» Теоретически денег у меня могло быть много и этой ночью я в целях побега мог попытаться подкупить всю заставу с потрохами.
Подполковник ничего этого не сказал, только поморщился и после паузы вызванной появлением денег послал того же прапора купить мне заказанные сигареты.
А я пока слушал официальные объяснения своего задержания и надо признаться, что были они вполне объективными и обоснованными.
Почти буднично он зачитывал по какой то бумажке:
«Вы задержаны по такой то статье в связи с незаконным пребыванием в погранзоне. По закону мы имеем право содержать вас под стражей до трёх дней с целью выяснения вашей личности и всех обстоятельств произошедшего. В случае выявления каких-либо особых обстоятельств, мы имеем право продлить ваше пребывание под арестом до 10ти суток.»
Вроде бы ничего хорошего, но у меня, что говорится, отлегло. Стало ясно, что и к чему. Понятно, что есть закон в котором такой случай предусмотрен и есть какие то реальные сроки после которых меня обязаны отпустить. Значит это не беспредел и не произвол. Можно надеяться, что родители знают о произошедшем и тоже беспокоятся о том, чтобы меня выпустили. У меня не было вопросов.
Мне дали бумагу, ручку, попросили описать всё моё путешествие и разрешили выходить курить каждый час во дворик с высокими стенами, которые сверху были огорожены колючей проволокой. Он был совсем маленький, но туда попадало солнце!
Я исписал 9ть листов и отдал им. Началась проверка...


Она шла по двум направлениям. Во — первых, они поехали по моему маршруту и искали всех без исключения упомянутых мною людей и беседовали с ними на предмет соответствия моих разговоров тому, что я про эти разговоры написал. А во-вторых параллельно они проверяли меня.
Я не мог поверить, что это на самом деле делается так. Ни гестапо, ни сталинские застенки, ни фильм про всегда умных разведчиков , а клоунада, цирк.
Сержантик выводивший меня покурить каждый раз когда мне этого хотелось был общителен. Я не возражал и сам был не прочь поболтать, сидеть в камере было скучно. Он был казах из Алматы, или так говорил.
— А ты откуда? — спросил он как бы между прочим, поддерживая беседу.
— Я с Горького.
— У вас там говорят, Сахаров сидит...
Ээээээээээ — заулыбался я про себя. Милый мой сержант явно выполнял поручение. Сахаров и ныне фигура совсем неоднознаяная. Для кого то идеал борьбы за свободу. Для кого то личноссть с сомнительными и неоднозначными взглядами. Для кого то предатель дисидент. Почитаемый мною Солженицин , тоже по своему дисидент, дискутировал с ним, со многими его взглядами не соглашаясь. А тогда мы просто о Сахарове ничего не знали. Не знали кто он, чего хочет и куда зовёт., за что ратует и кому и что хочет доказать. И самое главное, знать не хотели! У нас, в нашей курсантской среде даже кухонных разговоров на эту тему не велось. Это был удел либеральной интеллигенции, к которой мы никаким образом не принадлежали. У вот, мы проживая в Горьком и зная, что Сахаров туда сослан разговоров о нём не ведём, а казах военнослужащий в далёком южном гарнизоне «случайно» заводит со мной разговор на эту тему.
После они ещё про мою связь с Сахаровым что то говорили и моим родителям. Это ж надо додуматься! Служба и учёба слушателя Военно-Медицинского Факультета, в Горьком, конечно, серьёзный повод подозревать его в связях с опальным академиком физиком-ядерщиком. Мне их жаль ей Богу. Они боялись всего. Они боялись и Сахарова и меня, мальчишки забредшего куда не следует, и возможной ошибки недосмотра состава преступления. Вроде наш, а вдруг он всё таки?
Я ответил просто.
— Слушай, сидит себе где то и сидит. По улицам с транспарантами «Пустите меня за границу» не ходит.
На этом тема себя исчерпала. Но дальше было ещё хлеще. Уже просчитанный мною сержант продолжал воплощать в жизнь великие комбинации местячковых КГБэшных мудрецов.
— В шахматы играешь?, — спрашивает он меня.
— Да, я люблю играть. — А я уже об этом говорил ему.
— Давай сыграем?
— Давай.
Мест где поиграть на гауптвахте навалом. Я думал он придёт ко мне в камеру, там был столик. Или принёсёт доску сюда, наверх, в курилку где стола не было, но можно было придумать как расположиться. А он зовёт меня с собой в караулку, в помещение где хранятся автоматы Калашникова. И вот я сижу за столиком, за спиной у меня, только руку протяни, ряд автоматов с вставленными магазинами, только руку протяни. А по коридору не умея скрыть напряжения, боясь повернуть голову, но неимоверно от любопытства и страха кося на меня глазами снуют солдатики, туда-сюда.
Я играл думая, кому это могло прийти в голову? Я что, сам пришёл к ним на Барскоонскую заставу, чтобы потом стреляя из автомата, через горы трупов прорываться на свободу через всю погранчасть? То я у них партнёр по дисидентским беседам с академиком, ему же поговорить больше не с кем, то Рэмбо и Терминатор. Да им бы сказки Андерсена писать или сценарии для Голливуда, а они прозябали в далёких гарнизончиках империи. Я представлял играя в шахматы как много они потратили времени, чтобы предварительно убедиться, что ни в одном из этих автоматов ни одного патрона нет. Выиграл и интерес у сержанта к шахматам сразу пропал. Я снова очутился в камере раздумывая все ли уже «хитроумные» проверки пройдены или меня ждёт что то ещё.
В следующий раз меня вызвали на осмотр и опись моих вещей. Зашёл уже улыбающийся и довольный майор, похлопал меня по плечу, «Свой значит?», я кивнул в ответ , ага, свой.
Я таким и был, но мне страшно было подумать, что если кто-нибудь действительно захочет этих людей обмануть, то это не составит ему особого труда. ..."

Вещи были как вещи, вполне обычные туристические, но среди них лежал мой дневничок. Я подумал, что вопросы на эту тему ещё впереди.
Заснул я в этот день, тем не менее, гораздо более спокойно. Грех было обижаться на кого то или на что то. Я надеялся завтра быть дома. Они планировали найти всех людей с которыми я встречался и это было совсем не трудно. Я всем говорил про предполагаемый маршрут, который был кольцевым с возвращением в исходную точку. У меня не было никаких задних мыслей о которых я мог бы невзначай проговориться с незнакомцами. У меня не было никакого запретного интереса, который мог бы всплыть в диалогах со встречными. Я был перед «своим» КГБ чист как слеза, вот только дурацкая запись в дневнике.
На следующее утро у меня было свидание с прокурором. Я его не вызывал, он , видимо, пришёл по приглашению самих пограничников. За тем же столом, где ранее сидел подполковник теперь сидел высокий гражданский человек внимательно разглядывавший меня.
— Есть ли у вас жалобы?
— Есть! Камера сырая. — внезапно для самого себя вырвалось у меня.
Я совсем обнаглел. Камера была не так уж плоха, но она мне надоела. И во второй половине дня меня уже перевели в медпункт! Там была кровать как кровать, а не доски с тонким матрасом. Рядом постоянно находился приставленный ко мне солдат с автоматом. Однако это было уже не похоже на тюрьму. Но не отпускали и я спросил о причинах задержки. Сказали, что не могут найти чабана у которого я останавливался после заставы. От моих услуг и помощи в поисках отказались. И тут я заговорил про дневник, а то подумают ещё будто что то скрываю.
Объяснил всё, шутка, мол, для друзей писалось. Какая граница? Там 400 километров по льдам. Я же Амундсен и не альпинист. Покивали, мол, понимаем. А на следующий день, когда терпение уже подходило к концу, объявили, что я свободен. Радости моей не было предела. В светлом и просторном личном кабинете подполковника рядом с его широким столом стоял мой, такой родной, рюкзак, на столе лежала бумага и моя тетрадка с походными записями.
«Распишитесь в получении ВСЕХ своих вещей.» — говорит подполковник и пододвигает мне листок одной рукой и только я подмахиваю подпись, — «А вашу тетрадочку мы с вашего разрешения у себя оставим» — отодвигая от меня тетрадку другой рукой. »Ну я же расписался в получении ВСЕХ вещей!«, думаю я, »А чёрт сними, пусть подавятся!" — Хорошо!!!
— Когда приедешь к себе в Горький найди такого то офицера, расскажи ему всё. Он явно имел в виду офицера их службы.
— Ладно.
Теперь они выглядели вполне нормальными, дружелюбными, своими, неофициальными и у меня мелькнула мысль посоветоваться с ними о том, что меня всерьёз начинало беспокоить.
Мне показалось, что они, люди не имеющие отношения ни к моей нынешней, ни к будущей службе, убедившиеся вполне, что я «свой», могут дать непредвзятый совет.
Я поступал на Военно-медицинский факультет не горя желанием расталкивать локтями будущих сослуживцев и коллег. Я не собирался выслуживаться. Но и в последних рядах быть было не в моих правилах, присматривался, где можно продвигаться без лизоблюдства. Однако произошедшее на моей карьере могло поставить жирный крест. С записью в личном деле «...пытался перейти китайскую границу» или что то в этом роде меня однозначно ждал в своих рядах только стройбат. А мои друзья, тоже не из карьеристов, тем не менее давали жару на факультете по своему. Фотография одного висела на доске почёта факультета как отличника. Другие по выходным выгуливали подопытных собак, занимаясь в научном кружке по токсикологии. Только я, мотался по походам, иногда и вместе с ними, но в конечном итоге отставать от них не планировал. А тут такое пятно в самом начале военной биографии. « Не свалить ли мне пока не поздно?» — задумался я в эти три дня всерьёз. Но совсем добрый уже подполковник отечески заверил, что всё произошедшее будет известно только по их КГбэшным каналам, и я могу ни о чём не беспокоиться. Ну я, молодой, зелёный и доверчивый, и не беспокоился до поры до времени.
Выйдя за ворота погранчасти солнечным днём, вздохнув полной грудью воздух свободы я подумал, что наконец этот длинный поход закончен. Однако мои приключения в связи с этим походом только начинались.
Я вернулся в Горький, который уже успел полюбить, довольный, что всё обошлось и на факультете действительно поспрашивал, поискал того офицера, которого мне порекомендовал подполковник. Но такого не было. На нет и суда нет, я просто забыл об этом. Навалились новые занятия, поход остался для меня в прошлом. Вины у меня никакой не нашли, я за собой её никогда и не чувствовал, чего ещё? Я продолжил жизнь и учёбу нормального слушателя военно-медицинского факультета как ни в чём ни бывало, совершенно стерев в памяти все неприятности того происшествия. Проблема пришла откуда не ждал. Зимой нам государство предоставляло оплачиваемый отпуск. Мы могли слетать в любой конец родины за казёный счёт и охотно этим пользовались. Но в эту зиму мне никуда не хотелось и я подал взводному рапорт, что остаюсь в Горьком, а жить буду у друга. Но тут родители заговорили, что соскучились, хотят меня видеть и я поменял планы, о чём подал соответствующий новый рапорт и получил новое отпускное удостоверение. Возвращение было интересным.
Моя горьковская жизнь отличалась от горно-походной как небо и земля. За окном комнаты в нашей казарме, стоявшей прямо на берегу Волги, лежало Заволжье, равнина без конца и края. Первое время она на меня даже наводила депрессию своей безнадёжной горизонтальностью. Потом привык, что то было в этом разнообразии, я приехал сюда увидеть незнакомую мне центральную Россию и увидел! В свободные полтора суток между тремя часами дня субботы и восемью утра понедельника мы многое успевали объездить, Владимир, Суздаль, даже Ярославль. Я успел полюбить эту среднерусскую степенность. Но всё время пребывания в армии меня не оставляло ощущение временности, непостоянности и какой то несерьёзности происходящего. Как будто все, включая командиров, играли в солдатиков, а не были настоящими защитниками отечества.
Мы собрались впервые почти всем взводом после отпуска в одной из комнат казармы где проживали.
«Серёга, тебя начальник курса ищет, злой». Этот майор дослуживавший свои предпенсионные годы был нашей головной болью, а мы его. Попав под конец в тёплое местечко на факультет он обнаружил, что место совсем не тёплое, а хлопотное. Попробуй усмотри за сотней молодых парней, которые вечно попадают в истории. Он не заставил себя долго ждать, ворвался в комнату, краснорожий, задыхающийся своей торопящейся дорваться до правды полнотой.
— «Где отпускное???»
Я начинал догадываться о причинах совсем необычного для него гнева, но никакого отношения к истокам его проявления был непричастен и поэтому спокойно протянул бумажку в которой было написано: «Пржевальск». Он прочитал, захлебнулся неожиданностью увиденного.
— «А почему у меня в журнале написано »Горький"?— удивлённо, уже немного остывая спросил он.
— «А это к комвзвода, я ему доложил о перемене как положено».
Он развернулся и стремительно вышел. Инцидент вроде бы был исчерпан. Но меня смутила напряжённость ситуации, это был не просто гнев, он был замешанн на страхе, чтобы не сказать на ужасе. И я невольно вернулся памятью к событиям полугодичной давности. Что то происходило связанное с этим на моём факультете, но я не знал, что именно. Посоветоваться было не с кем. Но я нуждался в совете!
Оставалось пол года до госэкзаменов. Скоро мы будем принимать присягу служить отечеству, станем офицерами. А пока я просто слушатель факультета, фактически — студент. Ко мне со всей силой вернулись мысли, может быть можно перевестись на гражданку пока не поздно? В обычном медицинском институте мои горные подвиги уж точно никого бы не колыхали. Я не хотел неприятностей никому. Я искренне искал возможность освободить людей в погонах от забот о себе. А они мне со своими заботами уж точно были не нужны. Оглянувшись в поисках Человека с которым можно было бы пообщаться я подумал об одном преподавателе, который менее других производил впечатление дуболома, занятия вёл в мягкой дружелюбной манере и производил на меня хорошее впечатление как мне казалось искренностью. Я попросил его об аудиенции, он не отказал. Тема была деликатной .
— «Возможно ли мне попросить о переводе с факультета в гражданский институт?» — осторожно спросил я.
Мне хотелось чтобы этот разговор остался между нами и на просьбу об этом он тоже, чуткий такой, откликнулся. Я рассказал всю горную историю, высказал предположение о том, что на факультете об этом тоже известно, спросил, что он думает об этом, стоит ли попытаться перевестись с факультета ввиду невозможности уже нормальной военной карьеры? Он выглядел растерянным, смущённым, мямлил что то невразумительное и я пожалел, что начал этот разговор, но на всякий случай чтобы хоть не навредить себе ещё больше, добился от него обещания молчать на эту тему.
Проходит пол часа. Меня вызывает к себе в кабинет начальник курса и опять розовеет рожей. «Ты куда это собрался???» Поллл часа! Это значит едва за мной закрылась дверь как этот добрячок побежал докладывать обо всём, что я ему рассказал! Я не постеснялся вернуться и прижать его к стенке вопросами типа «Как вы могли, вы же обещали???».
— «Да понимаешь, я же человек партийный, а у нас есть партийная дисциплиина...»— опять смущаясь мямлил он виновато отводя глаза.
Вот оно что??? Это был серьёзный удар по моему ещё во многом розовоочёчному представлению об окружающей действительности, по моей вере в людей, в добро, в страну в которой я живу. Становилось понятно почему порядочные люди партийными билетами неизменно брезговали. А я ещё раздумывал не подать ли заявление о вступлении в коммунистическую партию карьеры для. Смешно. А партийный человек, оказывается, в силу внутренних партийных порядков автоматически становился обязанным быть доносчиком. И это вне всякой зависимости от его личных человеческих качеств. Став партийным он , хороший, честный и интеллигентный был обязан доносить и в таких и в гораздо менее драматических случаях на знакомых, друзей, родных.
«Вот попал!» — подумал я. И снова оказался в вакууме, один на один с чем то непонятным, отталкивающим и в тоже время не отпускающим меня. Ситуация в которой никто ничего толком не мог ни сказать ни объяснить становилась невыносимой. Тогда я настоял на встрече с Начальником Факультета. Для нас, рядовых слушателей, курсантов это было как попасть на приём к Архангелу Гавриилу. Но я всё таки пробился! И тут они меня боялись, вернее не меня, а за свои кресла. Здесь у нас состоялся, наконец, откровенный, как мне показалось, разговор. Кабинет бы «а-ля вампир», высоченные потолки, массивная мебель, сталинская архитектура в мебели, всё сделано так чтобы вошедший чувствовал себя маленьким и ничтожным перед лицом Бога — Начальника. Был Начальник факультета, Начальник курса, ещё кто то. В общем , всё наше большое начальство. Ситуация прояснилась. Оказалось тот факт, что я по приезду в Горький после похода не пошёл отметиться к рекомендованному мне ГБэшнику насторожил всю Систему. На факультете его никогда не было, мне надо было искать его где то в гарнизоне. Да я даже не знал где она у нас эта контора Государственной Безопасности и искать не хотел! Но их этот факт сподвиг на дальнейшее за мной наблюдение — «Ага! Значит хотел всё таки в Китай!!!» — подумали они. И наблюдение за мной передали местным властям в лице Начальника Факультета. А тут такой конфуз с историей про моё местонахождение в отпуске. Не успело пройти пары дней каникул как они послали по указанному в Горьком месту моего жительства проверять , а меня нет! И неизвестно вернусь ли?! А вдруг я опять на границе? Начальник курса, бедняга, чуть не помер со страху меня из отпуска дожидаясь, в то время как я спокойно общался с родственниками. Он уже со своим тёплым местом распрощался, узелок собрал дослуживать где-нибудь в Дальневосточном военном округе.
— «Товарищи!» —, сказал я им, — «Смотрите как много сложностей всем от меня. Давайте я переведусь по собственной воле в гражданский медицинский институт. Вы же всё равно меня в стройбат пошлёте после всего этого!».
Строительные войска были самым неэлитным подразделением советской армии. Туда сгонялось всё, что было недееспособно в других, более важных армейских сферах.
Я уже сталкивался с этим. Оставить институт по собственному желанию нельзя. Теперь , перевестись по собственному желанию нельзя. Всё было нельзя! Даже смешную пантомиму про это «низззя» крутили по телевизору. Я всё тогда никак не мог понять , почему. А просто это ухудшало показатели. Должно было быть 100 процентов поступивших, сто выпущенных. В любом другом случае ухудшение показателей. А как можно сравнивать ПОКАЗАТЕЛЬ и человеческую судьбу? Что это такое, человеческая судьба? Меня заверили, мне поклялись, что в строительные войска они меня не пошлют. И они, подлецы, сдержали слово. Через пол года я получил направление в железнодорожные войска, тот же стройбат, только на рельсах. Они посмеялись надо мной. И перекрестились, когда я покинул факультет без скандала. Но будет ещё на моей улице праздник. …

Я ещё посмеюсь над ними, в своё удовольствие, но до этого далеко. А пока я, уверенный, что теперь то уж расплатился по долгам за поход ехал как мне казалось к месту службы в славный город Свердловск, думая, что это всё таки большой город, хоть и на Урале и в конечном итоге не такой плохой вариант.
И там на улице встречаю однокашника. Он только что из штаба, распределение получил.
— Представляешь, Москву предлагали, а я отказался. — говорит он радостно.
— Да ну? — моему удивлению нет предела.
— Там квартиру не дают, а я семейный.
«А я не семейный!» — думаю я потирая про себя руки. «Ну, здравствуй, дорогая мря столица!». Начать службу в Москве я был готов даже в железнодорожных войсках. И в радужном настроении блестя новыми лейтенантскими погонами я захожу в штаб.
—Ааааа, новенький? Ну заходите, заходите. Присаживайтесь!
Они выглядели такими радушными эти начальнички. Оба примерно одного возраста, под пятьдесят, полковники. И тут же:
—Товарищ лейтенант! Как вы вошли! Чему вас учили?! Выйти и зайти снова! Доложить по форме!!!
А когда я робко заикнулся про Москву ржали всё горло.
— Поедете на юг Красноярского края. Там летом помидоры — вот такие! Как арбузы.
Всё было за меня уже решено. Свернуть было невозможно. А из Абакана нужно было проехать ещё 8мь часов на поезде. И туда, в тьмутаракань, куда и Макар телят не гонял, где даже не было автомобильных дорог, приехал поглядеть на дело рук своих очередной представитель государственной безопасности. Просторы родины были большими, они упекли меня подальше от всех возможных границ и западных и восточных и южных и северных и вот решили посмотреть хорошо ли выполнили свою работу.
А я уже, к счастью, после стольких ошибок искренности, знал, как себя следует вести. Всё было, по моим словам, хорошо, я был всем доволен, у меня не было никаких жалоб, и я любил родную армию. Как они потом досадовали, что ничего не знали о моих планах, доложить наверх не успели, не прогнулись своей осведомлённостью о настроениях «диссидента». « Теперь — не дождётесь», — решил я. «Буду бороться молча». Мне надоело, что кто то за меня решает где мне жить, как мне жить и что делать.
Никаких особых трудностей, создаваемых именно для меня специально не было. Мне, выросшему на Колыме, ни бараки, ни морозы были не в диковину. Я получал 250 полнокровных социалистических рублей в месяц и мне абсолютно не на что было их тратить. Впервые в жизни я стал чувствовать себя обеспеченным человеком. Я помогал кое кому своими медицинскими знаниями и порой бывал единственным спасителем и надеждой в окружающей нас тайге и имел за это свою долю уважения. Вокруг были и офицеры которых я в свою очередь мог уважать. Подтянутые, стройные, знающие своё дело, из разношёрстной толпы недисциплинированных вчерашних детей умеющие сколотить дееспособные бригады они не могли, однако, заменить мне друзей разъехавшихся по своим, гораздо более благополучным местам службы. И при всём относительном благополучии, лёжа своей на кровати посреди сибирской тайги я думал: «Ничего себе сходил в горы» Вспоминал, что по большому счёту началось всё ещё раньше. Ещё на первом своём построении на факультете я понял — это не моё, но остался. Жаловаться было не на кого. Всё , что происходит я себе придумал сам, сделал своими руками. Это я не слушал знаки судьбы. Ну что ж, теперь мне и предстояло эту судьбу исправить. Теперь, когда я уже достиг дна своей несвободы, я чувствовал в себе силы от этого дна оттолкнуться. Я был далёк от мысли жаловаться . Армия была как армия, со своими недостатками. А где их нет? И кто то должен был в ней служить. Но этот кто то, и теперь я это ясно осознавал, был не я. Моё существование было возможно только в формате «сам по себе». Я к этому ещё долго буду продираться через более привычные формы существования. Но холодное осознание «тебя не должно быть здесь» через пол года прозябания встало передо мной с абсолютной ясностью.
— Как можно свалить отсюда? — спросил я своего начмеда татарина, на несколько лет всего старше меня, который был счастлив перебраться в Сибирь, поближе к центру из Дальнего Востока. Меня это забавляло, поскольку Дальний Восток, был местом где я родился и я понимал о чём речь. В любом случае то, куда он попал тоже было в определённом смысле дырой.
— Есть два пути. Первый — алкоголизм. Второй — через дурдом.
Он не преувеличивал. Мы жили в удивительной стране в которой не только из армии , а вообще к свободе выбирать свою жизнь, и тем более свободу духа, для многих было только два этих пути.
— Но первый я тебе не советую, — продолжал он, — отпустят только когда от тебя ничего не останется.
Да, я встречал таких, пустых, состоящих из одних оболочек людей, выжатых системой до последнего и всё ещё несвободных, но уже и переставших мечтать потому что уже и не знали, а что делать там на гражданке со своей свободой.
Ну что ж, выбора не оставалось, тем более, что психиатрию я когда то любил, особенно мне были интересны пограничные состояния… Приключения продолжались.
Дать мне направление в психиатрическую больницу татарин отказался. Я с пониманием отнёсся к этому. Ну какой из меня псих ни с того ни с сего? Я просто сочинил письмо министру обороны.
«Уважаемый Министр Обороны СССР, довожу до вашего сведения…» и дальше про то, что я считаю себя по состоянию психического здоровья неспособным к несению службы в рядах вооружённых сил, а равнодушное к моему состоянию здоровья руководство части, такое сякое, не направляет меня на обследование!
Ответ пришёл через месяц. — «Разобраться!»Командир части был обязан исполнять приказ. И чтобы было чего отписать на такое письмо в следующий раз и избавить себя от возможности написания мною повторных писем такого рода он меня заведомо здорового и вменяемого направляет таки в Абаканскую психиатрическую больницу для обследования на предмет профпригодности к строевой службе. Ну что же, пришла, наконец, моя пора смеяться над ними.
Коллегам врачам, которым я вовсе не намеревался пытаться пудрить мозги моими мнимыми расстройствами, я сказал сразу — служить не хочу!!! Никаких тайн и секретов. Может человек не хотеть служить в Советской Армии? Это , конечно, для настоящего патриота и гражданина, сына своей родины, комсомольца и т.д. и т.п. «очень странно», ну да тем лучше, какой диагноз они под эту странность подведут мне было абсолютно всё равно.
Порядки среди пациентов напоминали тюремные. Были свои паханы державшие зону, свои прикормленные вертухаи санитары. Я в эти понятия не очень вникал и через недельку в виду моего непослушания трое пацанов отмутузили меня по полной. Но как ни удивительно это было мне как нельзя кстати! Посиневшая моя рожа была явным дополнительным свидетельством моей конфликтности, а следовательно негодности к строевой. Если бы даже я придумывал как притворяться нельзя было и придумать ничего лучше. Так что я не унывал, всё шло само собой в нужном направлении. Ближе к выписке собрался консилиум докторов всерьёз обсуждавший имеется у меня психопатия или не имеется.
Психиатрия делилась для меня на два раздела : тяжёлая и пограничная. Тяжёлая была мало интересна. В советской медицине все непонятные состояния глушились тяжёлыми препаратами, а человек изолировался. О перегибах в этой сфере мы после уже стали наслышаны. В американской психиатрии был другой перегиб, считалось, что лучшим местом для выздоровления для шизофреника является любящая его семья , не надо его принудительно запирать и исключать из общения с обществом и тогда в сумашедший дом превращалась семья. Неизвестно, что было хуже, а что лучше.
Любопытнее была малая, пограничная психиатрия и психотерапия с множеством её направлений и нюансов. Но, опять же в советской всё было просто : любое отклонение поведения это проявление психического нездоровья. Очень удобно для власть имущей партии. В демократической Америке такой подход был невозможен. И психопатия — в нашей классификации психическое расстройство, там считалась определённой особенностью характера и поведения. Я эту разницу понимал и когда узнал, что дело двигается к статье именно по этому поводу ничего не имел против. Да я бы не возражал и против шизофрении.
Консилиум был по поводу того есть ли психопатия или это просто попытка симуляции. Врачи разделились примерно поровну, и когда чаша весов стала склоняться в сторону сторонников симуляции я вспылил. Какого чёрта вообще я им должен тут доказывать, что я не верблюд или, что я псих ненормальный. Я сказал « не хочу служить в армии», так если это недостаточное основание чтобы из неё уволиться возьмите и напишите, что я ненормальный! Вам нетрудно, а мне будет приятно! Стукнул ладонью по столу и вышёл из кабинета. Заключение после этого было однозначным , психопат! Это диагноз в советской психиатрии был самым лёгким и тем не менее , основанием для освобождения от службы в рядах Советской Армии. Что и требовалось доказать.
Я встретил потом, на гражданке, заведующего этим отделением , участвовавшего в этой дискуссии. Я уже получал специализацию по наркологии на кафедре психиатрии при Фрунзенском мединституте. А он, киргиз, вернулся на свою историческую родину, в связи с развалом СССР. Он всё расспрашивал «А всё ли у меня в порядке со здоровьем?».Похоже он, увидев меня уже вполне как своего коллегу, поверить в это не мог. Я искренне сказал ему спасибо и не стал пытаться переубеждать. Ошибся он или нет уже тогда не имело никакого значения. И если в конце концов он не ошибся, то тому есть масса подтверждений, я прожил действительно сумасшедшую жизнь. И я действительно вспыльчив. А если я тогда талантливо сыграл психопата, то недаром же я любил психиатрию и в последующем отдал ей несколько лет своей молодости.
Ну а тогда я вернулся в часть «победителем». До увольнения предстояло ещё пройти подтверждение диагноза в психиатрической больнице более высокого уровня, республиканской. А пока, командир части абсолютно уверенный в моей симуляции, пытался заставить меня продолжить ходить на службу на которую я, как говорится, забил. Гауптвахта — три дня! Прихожу.
Это был второй и последний раз за мою армейскую историю когда я её посетил. Тут было всё из бетона и никакого матраса как когда то в горах. Но, к счастью моё пребывание здесь на этот раз оказалось максимально коротким. Не успел я оглядеться как услышал: «Товарищ лейтенант, покиньте помещение, мы не можем принять вас на гауптвахту.» — «Это почему?»— пытался ещё возразить я, готовый пройти любые круги ада. — «На направлении нет подписи начальника медицинской службы»— объяснил мне равнодушно дежурный офицер. Мой хитрый непосредственный начальник вопреки приказу командира не стал его подписывать. А вдруг я и вправду … После этого я понял, что могу с ними делать всё что хочу. Это оказалось так здорово в моей стране, быть сумасшедшим! Как юродивым на Древней Руси, можешь говорить и делать , что хочешь, а тебе ничего не будет. Я не выходил на службу. Я ходил в летней форме одежды по части когда ещё не было приказа на такой переход с зимней формы. Я даже умудрился сам себе устроить отпуск на Камчатке. Но… в конце месяца я приходил в финчасть и получал денежное довольствие! Ведь формально я не был уволен. Командиры бесились, а сделать ничего не могли.
Проведя два месяца в одной психиатрической больнице я со спокойной совестью отправился в во вторую, в Новосибирск. Туда мне направление не дать уже не могли. И там меня ждал большой сюрприз. Вообще то я её побаивался поскольку она была республиканского значения, гораздо более серьёзная. А вдруг там более дотошные врачи? А вдруг разоблачат и отправят дослуживать? Но очутившись в палате я оказался среди таких как я офицеров косящих от армии. Только один из нас восьмерых приехавших со всего Сибирского военного округа был действительно, бедняга, болен.
Сейчас когда есть служба по контракту невозможно представить себе это рабство. Просто как в старой русской песне «Двадцать лет служил и ещё пять лет, генерал-аншеф ему отпуск дал…». Попал на службу? Не вырвешься пока жизнь армии не отдашь. Помню соседа по койке, лётчика девять лет уже ходившего в лейтенантах и все девять лет мечтавшего уволиться. По сравнению с ним, я года не отслуживший выглядел счастливчиком вовремя правильно понявшим что к чему. Но больше всего меня удивил заведующий отделением. Он таких симулянтов как мы видел постоянно, с нашим присутствием в больнице смирился. Никуда не денешься, система. Волновал его только один вопрос.
— Подпишу статью (на увольнение), не передумаешь?— спросил он задумчиво глядя на меня в первой и последней нашей беседе по поводу моего здоровья.
Я не мог поверить своим ушам, что он об этом так в открытую спрашивает.
—Нет!!! — В моём голосе не могло быть большей уверенности.
Всё. Никаких анализов, тестов, лекарств, процедур. Я только получил задание переписать для него какой то толстенный реферат, что и сделал с превеликим удовольствием. А вся остальная больница была полна той самой большой и тяжёлой психиатрией , к которой я тяги не испытывал никогда, но которую ради свободы можно было вытерпеть 2 месяца. Вернувшись, на вопрос соседа по общежитию:
— Ну как там? — Ответил
— Там действительно дураки лежат.
И теперь меня волновал только один вопрос. Документы на увольнение ушли, я ждал приказа Министра Обороны о своём увольнении и было интересно будут ли мне платить зарплату если я всё таки как и раньше не буду ходить на службу. Оказалось , должны! В любом случае! И я этим не преминул злорадно воспользоваться.
Когда, наконец, пришёл приказ на увольнение, начмед похвалил меня. «Молодец, своего добился, и всего за пол года.» Это был тогда для нашей армии рекордный срок. Люди пурхались годами. Но мне повезло. Горбачёв затеял первое серьёзное сокращение армии и я был на гребне первой волны.6 августа я приехал на службу. 6 августа, ровно через год, я в последний раз прошёл через КПП, покидая так и не полюбившуюся мне армию. Невозможно поверить, что всего через несколько лет люди увольнялись просто написав заявление.
Так, наконец, закончился мой не предвещавший сложностей кольцевой маршрутик в 100 километров. Где то в архивах уже умершего КГБ лежит моя тетрадка с записью «…перейти китайскую границу не удалось…». А в эти горы, в эту долину я вернулся спустя четверть века. Со мной был ещё способный разделить мой восторг этой божественной красотой отец. Говорил «Я тебе родину передаю». — «Папа, какая родина? Ты посмотри кто кругом!» — возражал я. — «Власть не наша, а земля наша» — отмахивался он от моих возражений, как от глупости, хотя всё изменилось, не было той страны. В этих горах успешно работали, кто бы мог подумать, канадцы , добывая золото, а я прожил жизнь полную перемен. Но горы оставались такими же неизменно величаво красивыми. Я приехал сказать им спасибо, поблагодарить из за то, что так поломали мне тогда мою жизнь. В конечном итоге всё оказалось к лучшему. А этим рассказом я с любовью и благодарностью за всё говорю «Прощай, Родина!».

Иссык-куль, здесь начало маршрута.

Заилийский Алатау. Типичный пейзаж в тех местах. Барскоонский водопад вдали.

По таким видам я спускался на машине геологов.

А это долина на высоте 4 тыс. метров. Только верхушки гор торчат. Тут Боги приходят на Землю.
Клетушка где сидел арестовавший меня прапорщик. На заднем фоне остатки казарм где мы пели Высоцкого.
Спасибо за внимание.

Сообщение отредактировал s_pikalov - 11.2.2012, 9:58

Сергей, прекрасно!

Очень понравилось! Светло так и с душой написано, и несомненно интересно! В первую очередь, интересно именно правдой. Когда человек выдумывает, это всегда чувствуется, а правдивая увлекательная история захватывает и уносит даже, когда она изложена простым земным языком без замысловатостей «высокого штиля».

У вас очень богатая жизнь!

А вот ещё вопрос... «географический»... А озеро Иссык-куль правда такое ярко голубое? Я где-то читал об особенном цвете воды, но сам никогда не видел. Все впечатления от больших водных пространств у меня в СССР были крымские или кавказские, а Чёрное море, как позже выяснилось, неслучайно названо этим именем... Ещё я видел в Армении Севан. Вот там, по моему, и вправду цвет был какой-то яркий и необычный. Но я в то время был ещё черезчур юн умом, чтобы внимательно относиться к подобным природным феноменам. А как Иссык-куль?

Про Иссык-куль хочу выложить ещё некоторые фоторгафии, с коротким описанием впечатлений. Только хотелось бы, чтобы фотки были побольше размером. Может посоветуете что-нибудь? Может есть тема вроде «Удивительные места планеты» или что то в этом роде?

Павел, спасибо за добрый отзыв. Это очень приятно.