Странник вечности (кусочки сочинения)

ПОЯСНЕНИЕ

Я давно ничего не сочинял в прозе -- это мой первый творческий порыв... Просто настроение сегодня ночью было доброе и вспомнилось об этой важной для меня старой теме -- о Страннике Вечности -- о котором, если достанет созидательного импульса, возможно, я буду добавлять сюда разные мини-рассказы и истории. Читайте, если любо, и не ругайте автора! =)

* * *

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ


... Он сидел в метре от края скалы, откинувшись спиной на гладкий камень-валун, и закрыл глаза, вспоминая. Там в глубине под обрывом чернели верхушки сосен. Может это и не сосны? – подумал он и усмехнулся. За бесконечно долгие годы жизни смешно не выучить пород лесных деревьев в горах: он различал только общие признаки их: хвойные, лиственные, высокие, маленькие... и все хвойные затем неизменно величал соснами.

Был закат. Такой же закат, как и в тот день, когда он впервые полетел.

Он долго искал это место и не мог найти. Теперь, когда казалось бы уже ничто не угрожало ему ни ранами битв, ни мучениями плена, было время спокойно возвратиться к прошлому, к чуду, в ту пору столь сильно поразившему его. И прошлое становилось явью. .. Быть может, это другая скала? – размышлял он -- ведь за века меняется даже твердь земли, но ему верилось почему-то, что это произошло где-то неподалёку. Да, западный склон Абхазского хребта, впереди в отдалении море... Вечера здесь всегда бывали дождливыми -- это утро , когда сияет солнце! -- но дивно, что и в тот вечер и сегодня природа делала, видимо, исключение из своих традиционных правил, и всё тот же безмятежный ветер, пробегая, ласкал нагретую поверхность камня, и всё то же рыжее солнце призывало заключить страждущего в свои непостижимые огненные объятия...

Зачем он стремился придти сюда? Он был теперь свободен. Давно пало оттоманское иго, а новый мир перевернул всяческие представления о грядущем. Он мог бы жить и не работать теперь, мог пересекать границы без паспорта, обходиться без пищи недели и месяцы, не бояться ни холодов, ни дождей, ни снегов...
Но в тот год ему показалось, что у него нет будущего.

Вернее, цепь тех бесконечных лет, которые ему предстояло ещё прожить, кто-то наверное и посчитал бы будущим и, пожалуй, позавидовал бы ему даже, но зависть – удел невежества. О, если бы мы знали, чему завидуем, и какой узкой и несоразмерной оказывается, как правило, рубашка с чужого плеча или туфля с чужой ноги!.. Но он-то прекрасно понимал всё и потому более и более возвращался в мыслях к своему прошлому. Вероятно он был большой грешник когда-то и Господь, позволив ему родиться в этот мир людей, наградил его необычным даром – способностью не умирать и не стариться, исцеляться от смертельных ранений и преодалевать в себе действие сильнейших ядов... Поначалу, когда один старик-отшельник, грузин, приютил его, четырнадцатилетнего мальчишку, в своей келии в горах Кавказа и позже поведал ему его секрет, он испытал великий экстаз счастья и горячо молился Богу за эту высочайшую милость. Тогда...

Как и после его первого полёта...

Он нарвался на турецкий конный отряд на лесной дороге и что-то невпопад ответил одному из всадников. Тот замахнулся саблей... А дальше был стремительный бег непонятно куда и шаги преследователей... Он и не знал, что в той стороне обрыв. Вернее, не подумал об этом. Деревья нависали над краем и не было ничего видно. Он просто споткнулся обо что-то и полетел вперёд вниз головой навстречу рыжему ветру, колыхавшему небеса. А, когда пришёл в себя, оказалось, что он висит в воздухе, уже головой вверх и медленно опускается на сосновые ветви совсем где-то близко под ногами.

Он словно не чувствовал ног – касание земли было таким лёгким и плавным, а сам он казался себе воздушным шариком, подвешенным за затылок и верхнюю часть спины, к воздуху. В восторге он толкался ногами и плыл с пригорка на пригорок среди деревьев на уровне метра от грунта. Не было не мыслей, не даже удивления – скорее, какой-то тихий исступлённый восторг!

Он не слышал и не знал, преследовал ли кто-либо из турков его дальше – бесконечная , безмятежная радость затопила всё его существо. До глубокой ночи скакал он потом по безмолвным непроглядным склонам, не пугаясь ни разбоя, ни лихого зверя, ни предательской пропасти. Ничто не способно было повредить ему! Он любил весь свет в этот миг! Любовью бессловесной и беззаботной, полной до краёв, словно внезапно сложенная воедино жизнь всех существ, явившихся в мир: и букашек, и травинок, и земных червячков, и безгласных рыб, и звонких птиц предутреннего неба, и гордых единорогов вечных снегов далёкой горной страны на востоке... А любовь отгоняет несчастья...

Он забылся сном лишь на мгновение, а затем бежал. Ни от кого, и ни за кем. Далеко. Вероятно, целые часы, пока не взошло уже солнце и не заблестел яркими искорками волн впереди берег моря.

... Кто знает, где теперь эта тропа? Да и так ли важно?

Если я сорвусь со скалы сейчас, я всё также полечу – думал он. Небо любит меня, держит в своих ласковых и верных ладонях. Я, как птица... Ласточки уносятся ввысь каждый вечер целыми стаями и не разглядишь их глазом, но в то небо, в которое хотел бы попасть я, не долететь на крыльях... В конце концов, полёт – это как ходьба. Можно ходить умело и быстро, можно не сбивать ступни, можно не уставать от дальних путешествий, но шаги твоих ног не доведут тебя до счастья. Точно также и крылья не поднимут тебя в небо мечты.

А он умел мечтать.

Вначале он мечтал о любви к женщине. Его, иностранца, едва понимающего местный язык, приняли тогда жить в одно селение на юге Трапезунда. И он любил! Пылко, всем сердцем!.. Но родня его ненаглядной не желала выдавать свою красавицу-дочь за блудного сироту: полу-грека полу-аланца из крымской Феодоры, без определённых занятий и планов на будущее. Назревал конфликт: деревня стояла за своих насмерть... А затем пришли турки. Он ночевал в ту ночь в горах на овчарне, а под утро разразилась резня. И он сидел вверху за деревьями, безоружный, кусая до крови руки, и не мог никому помочь. А потом долго бродил по разгромленной деревне, словно в бреду посылая проклятья негодяям. Нашёл он и тело своей возлюбленной в крови на полу хижины. По всей видимости, она покончила с собой сама, не желая отдаваться захватчикам... По крайней мере, так ему хотелось думать...

И тогда впервые в этом, опустевшем вдруг мире, он воскликнул: Господи! Что – жизнь?! Зачем она? Почему не закончилась быстро и легко подле его любимой, чтобы дать потом им обоим возможность жизни иной, вечной, где ни один враг не сумел бы уже разлучить их блаженные души!..
Он клялся тогда не любить больше, но не сдержал клятвы. Сердце человека создано так, что радость в нём пускает более глубокие корни, чем печаль или ненависть, и, однажды полюбив, полюбишь и впредь... И были дни и были годы. Но по каким-то загадочным причинам не рождались у него дети, а затем вскоре всякий раз рука тьмы настигала их счастье и простирала над их беззаботной парой свои крыла и как-то так уж выходило, что в конце концов он всегда выбирался из передряг живым, а его спутницы погибали в расцвете сил и лет.

И тогда он подумал, что проклят Богом за какие-то страшные преступления прошлого, которые, увы, не мог ни воскресить в своём разуме, ни предать покаянию ввиду их неясности, и зарёкся не сближаться с людьми, дабы не навлечь более ни на кого беду. Но не было уже беды! Смеялись его приятели, протягивали руки дети и для каждого встречного давалось ему найти обычно светлое слово и многие дивились мудрости его совета, нечастого для столь молодых лет... И спорилась жизнь, и расцветала весна, год от года всё краше, и был долгий мир на земле: звали с минаретов народ к молитве муэдзины, отправлялись караваны на Восток и на Юг, стучали молотки ремесленников по городским кварталам, прилетали к нему в далёкий от моря город белые чайки и одевались долины цветами, как ковром, и сияло вечное солнце – словно обетование того заветного мира, от которого он был отрешён своей затянувшейся жизнью.


23 Ноября 2009

.

Очень хочется продолжения

Очень, очень любо!
Такой светлый полет над миром...



Сразу вспомнились стихи А.К. Толстого:

Но не грусти, земное минет горе,
Пожди еще - неволя недолга,-
В одну любовь мы все сольемся вскоре,
В одну любовь, широкую как море,
Что не вместят земные берега!

(курсив мой)

Сообщение отредактировал Daria - 23.11.2009, 15:24

Дарья, Игорь, спасибо!

У меня крутится сейчас в голове ещё один сюжет -- если удасться осилить, то к завтрашнему выложу его здесь тоже...

.

РАССКАЗ ВТОРОЙ


Он не жил ангелом, хотя и любил ангелов. Обычаи того времени не попускали мужчине проявлять черезчур много великодушия и всепрощения к обидчикам и врагам: поступавших так, неизменно настигала позже рука самого же прощённого с зажатым в ней кинжалом, ибо слово «пощада» было тогда синонимом слова «унижение». И он проливал кровь. Не часто, без особой радости и без стремления непременно сделать это, но логика вооружённого противоборства подобно логике составления любовного послания, диктовала и свою «орфографию», и свои «пробелы» между словами, и свои «точки» в заключении законченной мысли. И он ставил эти точки, вытирая потом о землю кровь с клинка, ибо «из праха ты взят, во прах и вернёшься» и земля родит, земля же и приемлет обратно.

Нет, он не искал погибели. Воспитание детства и духовная интуиция подсказывали ему, что это было бы неверным и греховным намерением. Просто тайна незнания тяготила его сердце и бремя необычности пугало и гнало прочь от людей: не мог он ни подолгу задерживаться в одном и том же городе, дабы не быть уличённым в своей «неотмирасеговости», ни поделиться правдой с близким другом, ни исповедаться мудрому священнику, ни рассудить и понять, зачем ему это всё и ради чего дан ему этот удивительный и неоднозначный дар? И тогда пускался он в приключения, в опасные уголки страны, нарывался на ссоры, кого-то защищал и спасал, а кого-то рубил и колол, благо противники его обычно боялись своей смерти больше, чем он боялся своей нескончаемой жизни.

Хотя, рубили, порой, и его. Но, вероятно, не был он своим той земле, на которой жил, и она не забирала его назад в свою обитель, а выталкивала, как блудного сына, обратно в мир, обратно в жизнь. Однажды он разговаривал с землёй. Будучи тяжело ранен и истекая кровью, с напрочь отсечённой по локоть правой рукой, он валялся среди груды мёртвых тел и уткнувшись щекой в жёсткую траву, вопрошал, рыдая: «Что теперь? Всех, павших здесь, ты примешь в своё лоно и они сделаются частью тебя и обретут вечный покой и пристанище, но возьмёшь ли ты меня, ведь последние капли крови скоро истекут из моих ран?..» И земля отвечала ему тепло и ласково, словно добрая подруга, утешающая отставшего по дороге захворавшего путника: «Негоже мне брать то, что не я произвела на свет. Твой дом ещё только строится и твоя истинная земля ещё только будет. А ты – жди их и не полагай за наказание то, что дети мои чтут великим благом и милостью Всевышнего...»

После этого долгие дни он хоронился в окрестных лесах и страшно мучился от боли ран, голодный, тощий и злой, с ужасом и трепетом наблюдая, как постепенно вырастает на нём новая плоть, кости и сухожилия, как сростаются и затягиваются глубокие порезы и рубцы, почти не оставляя следов. Да, это была, вновь его рука со странными, пока ещё плохо гнущимимся и полными зуда пальцами, и кровь, по всей видимости, не утекла до конца из его тела или же наполнилась вновь из каких-то невидимых его глазу и неведомых разуму резервуаров... Он видел тогда яркие и замечательные сны. Летал в них над горами и морем, отправлялся в далёкие страны и знал, что это всё по настоящему: и солёные брызги, которые он ощущал на лице и от которых зажмуривал глаза, и ветер, развивающий волосы за спиной, и рыбацкий корабль в полутораста шагов слева... Люди не видели его, шагающего по волнам, а он отчётливо различал всё и даже кричал морякам какие-то приветствия, но голос его, вероятно, раздавался где-то в ином пространстве, и рыболовы не отзывались на звуки его зова.

Он никогда прежде не ходил по воде так много, как в этот раз. Чувство было знакомо ему ещё с детства, но теперь он смог уловить мельчайшие детали этого радостного движения, когда босые ступни погружаются в волны по щиколотку и далее словно натыкаются на некую плотную и упругую массу, которая держит вес твоего тела и способна даже нести тебя своим течением в весёлой и увлекательной игре-жизни. Ибо чем ещё живёт море, как не вечной игрой? Так ему, по крайней мере, казалось в те дни...

Но чаще он избегал людей. Выбираясь из леса на пустой берег, один в темноте, он ступал в пену волн берегового прибоя, а затем словно улыбался морю. И с этого момента волны делались для него трепещущей вибрирующей твердью и он взбирался на них и шёл по ним, качаясь, и то и дело теряя равновесие, неуклюже широко расставляя ноги, пока не привыкал к ритму их песни и пел её вместе с ними и слёзы и весёлые брызги блестели на его щеках. И не было тогда свидетелей этого счастливого таинства, кроме солёного ночного ветра, мириад далёких мерцающих звёзд, погружённых в свои собственные, недоступные уму судьбы, сонных чаек и, пожалуй, дельфинов, с которыми он успел немало познакомиться за время этих своих морских прогулок. Дружба с дельфинами не раз выручала его позже из множества напастей, но об этом будет рассказано в другой раз.

До рассвета убегал он от берега на многие мили, а добрый приятель -- ветер, неизменно отгонял к горизонту все рыбачьи лодки, так, что если кто и видел когда-либо его посреди водного простора, то наверняка принимал его за мираж или за диковинный силуэт неведомого морского зверя... Море утешало его. Земля, как правило, неподвижна и молчалива, а волны всегда говорят с тобой и постоянно меняются. С ними не бывает скучно. На них можно лежать, когда устал, и глядеть в зачарованный солнцем зенит дня. Как редко в своей обыденной жизни человек наблюдает небеса! А ведь существует простое средство от невзгод и грусти: лишь посмотри на небо неотрывно всего пять минут, а то и меньше, и все печали твои, как рукой снимет!

Что-то изменилось в нём с той поры. Что-то сдвинулось с мёртвой точки. Он подумал: как много необычайного творится в этой жизни! Зачем я бегу из неё, зачем корю свой жребий и возвожу напраслину на милосердную судьбу? Сколько в действительности прекрасного вокруг! Это благодать, а не наказание, долгая и молодая жизнь! Надо лишь научиться ей правильно пользоваться, ибо всякий светлый дар в неумелых руках сделается источником страданий, но разумный и верный подход напротив – осияет счастием не только меня самого, но и множество людей вокруг!

Да, продолжал рассуждать он, честный и справедливый человек просто обязан как-то отблагодарить Бога за все эти добрые события, за открытие невероятного, за свидетельство непостижимого, и в ответ со своей стороны тоже как-то духовно обновиться, стряхнуть с себя груз тягостного прошлого и устремиться к новому пониманию вещей и своего места среди общества, к чему испытание чудом в действительности и призвано вести человека. Ибо иначе, какова польза в чуде, если оно не обновляет душу?

Рождённый и воспитанный с младых ногтей в греческом православии, но принуждённый жить в абсолютном мусульманском окружении, он не мог посещать храм, ибо не было вокруг храмов, не читал и вероучительных книг, способных укрепить его в познании глубин и наставить в мудрости, не встречался он ни с отцами-монахами, ни с пастырями-исповедниками, кому можно было бы излить своё сердце и через покаяние обрести мир с Богом, или же воздать славословие благословенному Творцу, дарителю невиданного. Ничто из этого не было доступно ему... И он подумал тогда, что, может быть, всё это и неслучайно? Может быть судьба ведёт его именно такой дорогой неспроста и ему следует внимательнее вникнуть в то, что есть – в ислам?

Исполненный новых сил, влетел он словно на крыльях в ставший опять юным для него, просторный и необъятный мир, и познакомился с неким человеком по имени Ясир. Человек этот казался ему старше и мудрее, неспешнее в суждениях и наверняка повидал немало, а потому располагал к себе всякое ищущее сердце. Он не был турком и говорил с заметным акцентом, хотя и грамотно и бойко. Пожалуй, он приехал с юга, из песков и оазисов далёкой Арабии. Впрочем и для араба облик его казался несколько странным: чёрная, почти как у негра, кожа, вьющиеся мелкими колечками волосы, жидкая курчавая борода... Однако, задумчивые миндалевидные глаза его и черты лица выдавали несомненную связь с потомками Исмаила или уж по крайности с уроженцами Ливана или Мальтийских островов.

-- Посмотри – говорил он – как много люди враждуют между собой потому, что по разному веруют. А, ведь, религия каждого учит жить в мире. Не странно ли?.. Вот так же и человек... Если нет покоя в твоей душе, значит душа твоя воюет сама с собой, и не обретает никак единства веры. Ибо, по правде тебе скажу: каждый живёт, как он верует!..

Он не настаивал ни на чём и надолго замолкал потом, а зарабатывал на жизнь переписыванием книг и составлением карт.

И далее говорил Ясир:

-- Примечай: три веры по воле Аллаха было дано людям в разные времена, чтобы народы, каждый в свой час, самостоятельно познали Его. Но пророк Мохаммад -- да благославит его Аллах и приветствует! -- пришёл последним и, исследовав сперва и веру греков и веру иудеев, не отверг от себя ни одну, ни другую, но соединил обе вместе. И тогда Всевышний возвестил ему истину новую, прежде неслыханную, не отменяющую прежние откровения, но возводящую их в подлинную чистоту их знания, и эта вера обновила народы и зажгла сердца пламенем!

-- Так и твоя душа обретёт мир и обновление, когда примет в себя истинную веру и прекратит бороться сама с собой...

И он слушал и размышлял, что если Ясир прав и все предыдущие события его жизни: рождение в христианской Феодоре, отправка, ввиду предстоящей кровопролитной войны, к дальним родственникам в Иберию, куда ему так и не удалось толком добраться, последующая долгая жизнь среди мусульман, неизменное выживание во всех смертельных опасностях, ведут его к этому решению – к принятию новой, объединяющей всё прежнее, религии – то не состояла бы в этом поступке и его благодарность Богу за проявленные к нему чудесные милости? И открытие нового знания не наполнило бы тогда важным смыслом и всю предначертанную ему бесконечность дней? Проповедовать новую веру, объединять разрозненные враждующие племена и народы в лоне единого всеобъемлющего исповедания, творить тем самым мир на земле – вот задача, над которой придётся работать вплоть до Второго Пришествия! Вот для чего, оказывается, дано ему жить, не умирая!


24 ноября 2009


Продолжение следует...
.

Павел, отлично!!

С чего начинается в человеке духовность? С удивления перед Премудростью Господней. Сила этого удивления рождает духовного человека, - писал архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской).

Тебе, Павел, удалось это показать! Ждем продолжения странствий!

РАССКАЗ ТРЕТИЙ


Часть I.


-- Дева, кто ты?! – вопрошал он исступлённым шёпотом посреди ясной арабской ночи в предгорьях великой пустыни.

Звёзды рассыпались до горизонта и было светло, как днём. А может быть, светло было просто у него на душе?.. Гиганский простор, весь утыканный сиянием небесных самоцветов, которым, казалось, не нашлось бы равных ни в одной царственной сокровищнице Востока или Запада, расстилался до самой земли исполинским куполом во всех четырёх направлениях. Ночи пустыни всегда прекрасны, но даже незначительная высота всего в две-три сотни метров открывает перед зрителем поистине завораживающее зрелище! Столько звёзд не увидит в жизни ни один ремесленник-горожанин ни прошлого ии настоящего, ни один землепашец или пастух равнины и, пожалуй, ни один мореход, и лишь легендарные мудрецы и астрономы царств неисповедимой древности, искуссные строители пирамид и зиккуратов, взбирались на их вершины посреди ночи, вдали от морей и влаги земных рек, и, стоя там в одиночестве, отрешёные от сует дольнего мира, внимали великим таинствам звёздного неба и становились тогда пророками и ясновидящими, магами, и знатоками человеческих судеб.

Он пришёл сюда неспроста. Дорога, ведущая в Мекку, осталась далеко на западе. Попутчики-паломники, наверняка, были немало удивлены, заметив его исчезновение, когда однажды незадолго до рассвета, поднялся он с постели и, не сказав никому ни слова, отправился куда-то прочь из селения, оставив свои вещи, оставив всё. А затем, то бежал то шёл в странной целеустремлённой задумчивости целые сутки без пищи и без отдыха. Неведомая сила, мягкая, но могучая, неодолимо тянула его в этот безлюдный край предощущением чего-то великого: открытия, которое ему было суждено совершить, или события, в котором ему надлежало поучаствовать.

«Поспеши! Всё готово!» -- это была последняя фраза, произнесённая каким-то восхитительно-прекрасным, казалось, женским голосом в том утреннем сне накануне восхода и словно рывком вытолкнувшая его в явь. Он встал и несколько минут стоял молча, размышляя над дивным видением и вроде бы уже совсем отошёл ото сна, когда против всех ожиданий тот же самый голос уже в бодрствующем состоянии его рассудка громко повторил ему ту же самую фразу -- и он слышал её теперь своим настоящим физическим слухом! В первое мгновение казалось, будто умолкли все иные звуки мира и только эхо этой фразы продолжало жить в сознании с чувством такой неотвратимой очевидности, в сравнении с которой прочее воспринималось уже либо как сон, либо как дурман восточных факиров. Инстинктивно он обернулся, но вокруг не было женщин, а голос этот, одновременно и настойчивый и нежный, но, исполненный такой глубокой непреодалимой силы, что разум отказывался подобрать ему сравнение, побуждал его двигаться куда-то и указывал путь, и не могло уже идти и речи о том, чтобы не внять его зову.

Всё как-то складывалось у него одно к одному последнее время, а он и не подозревал ещё тогда, что время и действительно окажется последним. И его идея, как новоиспечённому мусульманину, совершить хадж в Мекку, и настоятельные советы Ясира касательно дорог через Палестину, и две монахини-гречанки, которых он повстречал во время одного из переходов по Святой Земле, и звуки родного языка... Одна из них, поравнявшись, произнесла ни с того ни с сего фразу, запавшую ему в душу, но не имеющую прямой связи с окружающей обстановкой, то ли сама для себя, то ли обращаясь к своей попутчице: «Света-то сколько! Звон какой!» Был ясный день вокруг и выглядело совершенно непонятным, что именно монахиня имела ввиду, но фраза почему-то засела в его сознаниии и казалась сказанной неслучайно.

Ещё он видел странные сны, начавшиеся где-то с месяц назад в Турции едва лишь только он принял решение оправиться в своё путешествие. Прекрасное женское лицо являлось ему дважды. Оно было так красиво, что не хватило бы никаких слов языка людей, чтобы попытаться дать ему описание. Единственное, что приходило на ум в качестве попутной ассоциации разума, была музыка. Образ словно излучал мелодию. И ещё мерещился ему, пожалуй, ветер, состоящий из света. Но не солнечного, а какого-то иного: жёлто-золотого и белого со странным едва заметным блеском. Встречал ли он когда-либо на земле такой ветер? Наверное, нет, как не слышал никогда и той музыки, но чувство их неведомо почему мнилось ему на удивление знакомым.

Он понял почти сразу, что это не лицо человека. Ни одна земная женщина не могла бы обладать подобным ликом... Она молчала и будто внимательно всматривалась в него и отчего-то чудилась ему лёгкая улыбка на её губах и в её взгляде, хотя все её черты оставались полностью неподвижными. Каждый раз сон обрывался внезапно, словно толчком выбрасывая его в новый, совершенно непохожий сюжет, и позже просыпаясь, он забывал всё, кроме лишь одного этого удивительного образа. Почему-то казалось ему, что сны эти и явления чудной девы, обязаны быть неуловимо связанными с его намерением идти в Мекку. Прямой логической связи здесь не могло существовать, ибо никогда ещё в жизни он не встречал ни одной девушки, способной хоть в самой отдалённой мере служить прототипом прекрасного образа из сновидения, но он понимал уже по опыту, что все, наиболее важные события жизни, совершаются вне какой бы то ни было человеческой логики, а нередко и прямо вопреки ей.

Ему было радостно на душе! Чувство чего-то великого и судьбоносного охватило всё его существо. Не зря, видимо, выбрал он ислам в качестве своей новой веры! Вот она, Десница Всевышнего, новое откровение истины о своём призвании, узнать которое он так жаждал многие годы! Но кто могла быть эта неземная красавица? Ангел небесный? Дочь Пророка, Фатима?.. Новая религия иначе, чем христианство учила его о женщинах-святых, но высоко чтила и Деву Марию, и Амину, матерь Пророка, и Хадиджу, его жену, хотя и не разрешала писать с них икон, столь характерных для православия, и он не знал теперь, кто именно из них и как выглядел, чтобы сравнить. Всё это он оставил позади... Но кто тогда могла быть она? Вестница каких-то новых, неведомых ему дорог? Или, быть может, новой великой любви? Сердце его зажигалось при мысли о новизне. Старое было уже пройдено тысячу раз и давно исполнило свои задачи, но новое! -- он вдыхал его, как весенний ветер, как запах свежего цветочного луга, как аромат роз заветной беседки в заброшенном уголке щедрого и изобильного летнего сада...

Чем дальше продвигалось его странствие, тем сильнее он чувствовал близость некоего рубежа, поворотного водораздела его жизни. Паломники уверяли, что подобное и дОлжно испытывать человеку, отправившемуся в хадж, но внутренняя интуиция всякий раз отодвигала далеко прочь формальную логику рассудка и день ото дня он креп в убеждении помимо всех мыслей, что Прекрасная Дева, являвшаяся ему во снах, где-то рядом и как будто незримо руководит его дорогой. Нередко он вспоминал её лицо. Никогда прежде такое упражнение не приводило его к успеху – разум отказывался выстраивать перед глазами целостный образ той, которая заведомо превосходила собой способности постижения любым человеческим разумом. Витали в памяти лишь отдельные мимолётные отрывки: радужные пятна, словно после долгого смотрения на солнце – они несли в себе память о нём, но, увы, не само солнце. Но теперь лик Девы рисовался без труда, словно сам собой. И он ехал и шёл минутами и даже часами, погружённый в себя, блаженно улыбаясь и не слыша ни голосов вокруг, не замечая ни людей, ни попутных пейзажей...

«Кто ты?» -- беззвучно повторял он. -- «Чего ты ждёшь от меня? Где будет наша встреча?»

Ответы по прежнему не давались ему, но теперь их отсутствие и не тревожило вовсе его душу. Он знал, что она где-то здесь – в этой невидимой глазу эфирной плоти воздуха и света и, порой, почти физически ощущал её прикосновение. Сердце будто расплавлялось в груди в такие минуты и выходило из тела, заполняя собой пространство вокруг, и не надо было уже больше никаких слов и никаких объяснений.

Вскоре он потерял ясность того, куда собственно едет. В отсутствии других попутчиков-паломников он наверняка давно бы уже сбился с дороги и бесконечно блуждал бы между различными селениями, холмами и пастбищами, оврагами и высохшими руслами рек. Да и цель движения сделалась теперь, как бы, не важной. Он не принадлежал миру. Всё его существо теперь было наполнено ожиданием. Так ждёт осуждённый узник в ночь перед казнью исполнения смертного приговора, только в его случае это было ожидание приговора к жизни. Он знал, что его ждала жизнь и только жизнь. Но какая-то иная. Нездешняя. Незнакомая и прежде неведомая. Сердце останавливалось при мысли о ней, но было сладостно и покойно, как никогда до этого.


Продолжение следует...

.

Павел, торжественно обещаю, что после 6-го декабря напишу, -- а может, даже раньше, как получится со временем

Павел!
Повествование все светлее и выше!

Прекрасна Дева, в чьем облике сияние лучистого Звенящего Света, - ей сопутствует ощущение великой Тайны Бытия, постижимой лишь чистым сердцем ищущего.
Символична встреча Странника с монахинями и услышанные им слова:

Хорошо сказано и о том, что пойдя по зову Девы и своего сердца, Странник уже не принадлежал миру и предчувствовал рождение в жизнь новую.

Как и прежде, с нетерпением жду продолжения!

Сообщение отредактировал Daria - 27.11.2009, 14:55

Наконец-то добралась до "Странника" Удивительно, насколько оно реально, почти физически ощутимо, -- города, страны, люди, природа, -- и так же ярко ощутима иная, не-физическая реальность, звучащая в храмах, в неторопливой речи попутчика на дороге, в мерном плеске волн, льющаяся незримым светом в сердце героя... Читая, я вспоминала наше с мужем путешествие в Израиль: там это соприкосновение физического и духовного чувствуется особенно сильно, там вся земля пропитана какой-то особой энергией, или, лучше сказать, Божьей благодатью. Не случайно в храме гроба Господня каждую Пасху зажигается благодатный огонь.

Последний эпизод напомнил о Владимире Соловьеве -- возможно, схожее чувство заставило его мчаться в Египет, в пустыню возле Каира, где и произошла самая важная в его жизни Встреча.

Интересно, что у тебя упоминается ислам -- религия, несколько "недооцененная" в "Розе Мира", но тем не менее создавшая ряд глубоких мистических течений (включая суфизм) и великолепную архитектуру...

Часть II.


Он двигался целый день, не выбирая направления, без мыслей и, вобщем-то, без чувств. То, что творилось в его душе в это время трудно было бы отнести к категории чувственности. Голова воспринималась им, как большой, вытянутый немного вверх, шар, наполненный прозрачным и лёгким эфиром. Сердце словно растаяло и сделалось горячим воском, затопившим всю грудь. Он смотрел глазами и разум проворно отрабатывал увиденное и отдавал команды его рукам и ногам, но одновременно с этим он жил словно в каком-то ином пространстве, где царил необычный желтовато-белый, иногда с переливчатыми искорками, свет. Он был в небе этого света. Как будто покоясь на какой-то невидимой тверди, он и не падал и не летел. Здесь на земле в сознании его царило безмолвие, но там, по ту сторону, были как будто какие-то звуки и даже целые симфонии музыки, однако, слух отказывался воспринимать их с отчётливостью.

Так продолжалось много часов. А он всё шёл и улыбался всем своим существом, хотя со стороны, пожалуй, ни одна чёрточка его лица внешне не выдавала царившего в нём блаженства. Догорал закат позади и менялись краски гор и окрестных ландшафтов. Был момент, когда вся земля по пути его следования, загорелась ярким багрянцем, словно духи небесного пламени на несколько минут объяли пески и скалы своей игрой! Восхищённый, он готов был шагнуть в это пламя и открытыми ладонями соединиться с лепестками того огня, сгореть в нём, стать светом этой зари, одним из весёлых детей величественного солнца миров.

Дальше появились первые звёзды, а он карабкался с уступа на уступ какой-то безымянной горы или же высокого холма с диковинными формами выветривания вблизи вершины, откуда открывалась широчайшая панорама южного горизонта пустыни. Когда он наконец достиг самого верха, сделалось уже совсем темно и, пытаясь осмотреться, он взглянул вокруг и замер во внезапно охватившем всё его существо трепетном восторге от невиданного зрелища! Вероятно, это была ночь вскоре после новолуния и только звёзды одни сияли в ночных небесах, но были они столь необычайно яркими, столь отчётливыми и живыми, что, казались реально сошедшими в мир людей дивными небесными существами, обладающими каждое и своим особым лицом, и характером, и голосом, и явившимися сюда ради совершения какой-то загадочной и непостижимой тайны.

-- Дева, кто ты?!—воскликнул он исступлённым шёпотом, то падая на колени, то простирая руки к небесам. – Ты, повелевающая звёздам! Ты, рождающаяся во свете!..

Он не знал, почему вдруг сказал «рождающаяся во свете». Фраза сама собой слетела с его языка словно естественное продолжение чувств. Воздух ночи заворожил его. Он ждал, что сейчас произойдёт нечто такое, после чего он, вероятно, больше не будет жить, но ничуть не страшился подобного исхода. Напротив, всё его существо радовалось и ликовало, сердце рвалось из груди и хотелось ему изо всех сил устремиться в новое и неведомое, что звало и звучало теперь в нём, в каждой клетке тела, необычным звоном, обещая сладостную неожиданность предстоящего чуда.

И чудо совершилось.

Вначале ему показалось, что взошла полная луна. Дорожка желтовато-белого света протянулась в его сторону откуда-то с юга, озаряя собой воздух и немного не достигая земли, и он смотрел не отрываясь и наблюдал её меняющиеся контуры и виделись ему в ней удивительные звёздочки, пылинки и спирали, вращающиеся в каком-то замысловатом, но несомненно имеющим свой порядок и смысл, танце. Чем дольше вглядывался он, тем больше зрение его словно покидало тело и уносилось вперёд к предмету рассматриваемого, таким образом, что картина перед глазами теперь развигалась, раздавалась вширь, как бы впуская его внутрь самой себя. Он стал видеть дальнее лучше, чем ближнее, а ближнего не замечал вовсе. И было дано ему знать с уверенностью почти свидетельской очевидности, что это всё – Она -- та Дева, что позвала его в странствие, чей лик он созерцал в своих снах и надежда на таинство встречи в кем, вела его путеводной нитью весь прошедший день.

Было бы глупо теперь спрашивать о чём-либо. Вчера он перестал принадлежать миру, а теперь, кажется, перестал принадлежать себе. Он словно вдруг внезапно вырос из себя, как вырастает подросток из прежних младенческих страхов и немощных ограничений, и с беззаботной улыбкой смотрел, вникая в своё новое освобождённое «я». Ибо, поистине ощущал себя свободным. О, что за сладкое слово! Сколько поэм и песен, легенд и аллегорий посвятили ему люди всех времён и народов! Свобода!.. Раб-невольник до крови рвался из цепей и пут и бежал, куда глаза глядят – иногда на верную гибель -- ради того, чтобы хоть несколько минут побыть свободным человеком: вдохнуть вольной грудью её воздух, окунуться взором в её пленительные небеса и броситься потом с обрыва, не сдаваясь более врагам-преследователям. Нация восставала на нацию, и один город шёл с оружием на другой, разрушая дома и жизни, но оправдывая себя идеями всеобщего грядущего освобождения. Монах-аскет запирался в лесной келье, вдали от благ взростившей его цивиллизации, проводя время в постах, бдениях и молитвах – и всё тоже, лишь ради счастья стать по настоящему свободным... Отшельник-грузин Гага, наставник его отрочества, сказал однажды: «Знай: у Бога есть два имени: одно – Любовь, другое -- Свобода. И первое не существует без второго...» Похоже, в тех словах заключалась великая правда, выстраданная долгим опытом и неугасимой верой, ибо он шёл сюда, в пустыню, ведомый скорее любовью загадочной и прекрасной Девы, а обрёл первым делом освобождение. И было это освобождение, как если бы он вдруг перестал стоять поперёк потока, увлекающей его жизни, а отпустил руки и устремился вперёд вместе с волнами в ясной и вещей уверенности сердца, что Поток и он – суть одно. Или, как если бы его воля, подобно стрелке верного компаса, совпала вдруг с жирной чёртой желанного направления и сама по себе перестала бы быть видна и заметна в её тени. Только здесь была не тень, а свет. И он сделался этим светом, не замечая больше себя, но кружась во всеобщей мелодии, подобно тем спиралям, нитям и звёздочкам, что сопровождали его.

Всё изменилось как-то вдруг само по себе, в несколько мгновений. Как распадается в стороны скорлупа ореха, выпуская наружу мягкую и сочную сердцевину. Только внутри «ореха» теперь стоял он сам, а «скорлупой» являлся весь привычный ему окружающий мир арабской ночи.

Всё сделалось иным. Он сидел на плоском белом камне на берегу моря в пол-оборота к горизонту. А напротив, всего в нескольких шагах, на таком же белом сланце сидела Она. Было позднее утро и светило солнце. Вернее -- нет, он не видел солнца и не мог бы сказать, который час. Просто свет, яркий и словно солнечный, только немного более белый, чем солнечный, лился на него отовсюду. Отсутствовали тени. И был он наполнен таким безмерным восторгом радости, что мыслил уже не словами, а чувствами и образами, и они сливались в нём в единое и нераздельное движение души, подобное беззвучной песне или мелодии.

Как мог бы он описать её? Сказать просто, что она была очень красива, оказалось бы недостаточным, ибо не гармония черт, не стройность фигуры и не струящееся светом платье делали её таковой. Но была она миром и тайной, гранью проступившего в образ видимой реальности всесовершенного идеала, вратами запредельного и недоступного человеку. Позже в своей жизни он встретит удивительные картины талантливых мастеров, которые при разглядывании их, словно звали тебя нырнуть в их сюжет и погрузиться в изображённую на холсте жизнь, и которые чувствительный наблюдатель на время начинал воспринимать, как окно, тоннель, где за одним планом вставал другой, а за другим третий, всё далее уводя взор мысли в бездонную глубину раскрывающихся там пейзажей, действий и перспектив. Таким же свойством обладал и её образ. Он мог смотреть на неё вечно, не отрываясь, и замечая то косичку золотых волос вокруг лба, то её большие глаза цвета высокого апрельского неба, то лучащееся переливами солнечных искорок платье, то сияющие бирюзовые украшения, словно заколки у висков... И всякий раз это была новая вселенная, открытие новых берегов души, захватывающее плавание-полёт в лёгком и животворном золотисто-голубом океане.

Прошли, быть может, целые часы, которым он не ведал отсчёта, пока чувства его, переполненные впечатлением, вернулись наконец к способности осознавать происходящее и не позволили ему обратиться к сидящей перед ним с вопросом.

-- Дева светлая! Ты?! Возможно ли, что я и вправду встретил тебя?

Он не следил за речью. Счастье его было так велико, а окружающий мир столь удивительно непохож на наш, что мысли и чувства более не нуждались в артикуляции их голосом, а рождались, неведомо как, сами собой, легко и непринуждённо облекаясь в прозрачную ткань хрустального течения и мгновенно являя себя сознанию того, к кому они были обращены. Волнами и музыкой казались они и несли в себе такие величественные оттенки и смыслы, что не доступны и близко косной строгости обыденного человеческого глагола и которые даже самый изысканный литературный язык не в силах объять всей своей возвышенной образностью. Хотя, возможно и произносил он при этом какие-то иные звуки, но, если и так, то вплетались они неразрывно в песню морского прибоя и вторили игре небесного ветра и не существовали уже сами по себе отдельно от них...

Сидящая перед ним будто улыбнулась в ответ. Но нет -- то была не улыбка, подобная знакомым нам всем улыбкам людей, но всё её существо словно обратилось к нему в этот миг своей неизречённой нежностью и лаской.

-- Мы и прежде встречались с тобой не раз. – услышал он её звучный, незабываемо прекрасный голос. -- Ты друг мне. Ни на минуту не забывала я о тебе и на земле, и ты знаешь меня, только не помнишь сейчас всего.

Чувства вспыхивали и переливались, и словно тёплый ветер беспечной волной прошёлся по тайникам его души, оставляя распахнутыми ненужные там больше замки и дверцы.

-- Дева светлая, -- произнёс он, -- нет в мире сердца, которое не полюбило бы тебя, и верно – кажешься ты мне родной, но ведь даже имя твоё мне неизвестно!

Она вдруг взмахнула правой рукой и брызнули тотчас вокруг золотые и серебряные звёздочки и крохотные спиральки, и почудилось ему, будто слышал он звонкий и беззаботный девичий смех, и лицо его дивной собеседницы сделалось вдруг весёлым и совсем детским.

-- «Рождающейся во свете» назвал ты меня прежде, чем встретил... – услышал он вновь её голос и было неясно по тону, задавала ли она вопрос или делала утверждение. -- «Рождающаяся во свете» и есть я! Это имя моё!

И почудилось ему, будто облик её вдруг снова посерьёзнел и вспыхнул каким-то особенным светом и силой, подчёркивая каждую линию сияющих черт. Он не смог удержать на ней взгляда и опустил голову, в миг почувствовав себя беспомощным и несмышлёным младенцем в обществе мудрого и великого взрослого. Хотя, его собеседница и не выглядела особенно взрослой по человеческим меркам, она казалась скорее вне какого бы то ни было возраста и лет вообще, вне времени и вне исчисления судеб. Ощущение своей несоразмерности с той, что сидела перед ним, внезапно охватило его, придавив к земле в ужасе, будто он, смертный человек, дерзнул разговаривать на равных с Солнцем, или с горизонтом Четырёх Стихий Неба, или с созвездиями Млечного Пути... Это было нечто сродни стыду. Нет, он не стыдился своих поступков или неловко заданного вопроса – отнюдь! --такого стыда не существовало и в помине, но присутствовало нечто иное – пожалуй, стыд своей ограниченности, своей плотскости, свой тварности, как мог бы назвать это школяр богословских наук или церковный философ. Он не должен был находиться здесь, не достоин ступать по одной земле с той, что выше всяческих достоинств и старше любых земель.

... Неожиданно она тронула его за плечо, приглашая встать, а когда он поднялся на ноги, то увидел рядом с собой лишь простую девушку, на пол головы ниже его ростом, с рассыпавшимися по спине золотыми кудрями, прекрасную и вдохновенную, но вполне земную, улыбающуюся ему задумчивой полуулыбкой.
Она взяла его за руку и молча повела к самой кромке берегового прибоя. Прозрачные упругие волны разбивались об основание бело-мраморной плиты у самых их ног и поднимали в воздух целые облака переливающегося тумана. Казалось, море пыталось обнять их в своём радостном приветствии и протягивало к ним руки, а капельки брызг, падая на волосы и плечи, не растекались водой, но застывали на несколько мгновений весёлыми радужными самоцветами. И так свежо было их прикосновение и столь милыми и забавными казались хрустальные шарики, в момент усеявшие их лица и одежды, что, позабыв недавние муки недостоинства, он обернулся к своей спутнице и оба они, видя, какими смешными сделало их вдруг море, рассмеялись беззаботным и уносящим все тревоги и опасения смехом! А затем, по прежнему держась за руки, едвали не вприпрыжку помчались вдоль берега, и валуны не препятствовали их бегу, а ветер, словно подхватив игру, то подталкивал их вперёд, то отрывал от земли, то увлекал в сторону, то пытался закружить в хороводе...


Продолжение следует...


.

Павел, спасибо!

Читаю "Странника вечности" и радуется душа, а морозная Петербургская ночь озаряется дивным Светом, явившемся Страннику в древних горах посреди бескрайней пустыни.

Как тут не вспомнить Владимира Соловьева и его "Три Свидания":

...
И в пурпуре небесного блистанья
Очами, полными лазурного огня,
Глядела ты, как первое сиянье
Всемирного и творческого дня.

Что есть, что было, что грядет вовеки -
Все обнял тут один недвижный взор...
Синеют подо мной моря и реки,
И дальний лес, и выси снежных гор.

Все видел я, и все одно лишь было -
Один лишь образ женской красоты...
Безмерное в его размер входило,-
Передо мной, во мне - одна лишь ты.
...

Твое, Павел, повествование, чувствую как-то связано с Владимиром Соловьевым, с его опытом, его видениями, страннической, подчас и скитальческой судьбой. Недаром и Ольга отметила эту связь.

Чистота, неплененность мирским роднит тебя и твоего Странника с Владимиром Соловьевым; кто знает, быть может пребывая в высоких, дивных мирах, он благословляет тебя на этот светлый труд.

Пиши, Павел - моя (и больше чем уверена, что не только моя!) признательность всегда с тобой.

Сообщение отредактировал Daria - 20.12.2009, 1:09

Дарье: Спасибо! И ты и Ольга совершенно правы, усмотрев в моём сочинении следы соловьёвской истории. Это случилось как-то само по себе, но у меня почему-то не возникло желания попытаться замаскировать это сходство. Может, оттого, что Владимир Соловьёв -- один из тех мыслителей и авторов, с кем я почти во всём соглашаюсь? Даже тогда, когда восстаю против... =) Да и в жизни моей, кажется, немало похожих на него эпизодов. Хотя, конечно, глупо сравнивать себя с такой высокой личностью... Я не читал "Три свидания" сто лет уже! Всегда помнил, всегда любил -- ведь, несколько довольно серьёзных поступков в моей жизни связано в этим стихотворением, но не читал. И кроме "подруга вечная, Тебя не назову я" и общего содержания, не помнил больше ни единой строчки... И не подглядывал, честное слово! Надеюсь закончить продолжение/окончание до своего собственного отъезда в пустыню 4-го января (не в Египет, нет )... Хотя, если бы!

.

Павел, прекрасно! Все слова похвалы Дарья уже сказала, добавлю, что произведение все пронизано необычайным светом. Вы очень тонко чувствуете и передаете его. Продолжения рассказа все видимо заждались. Теперь понятно, почему Энроф Вас иногда тяготит и так сильно тянет за пределы его пределы. Но есть еще и долг, выполните его и Вас примут Там с распростертыми объятиями.