Сон смешного человека (из дневника Ф. М. Достоевского)

Сюжет этого произведения уникален для литературы 19 века: это рассказ о том, как человек превращается в духовидца и проповедника. Причем не человек древних, легендарных времен, дистанция которых не позволяет отождествляться с ним современному читателю, и которая сделала бы не вполне уместным психологический анализ в духе Достоевского. Здесь герой – «современный русский прогрессист и гнусный петербуржец», поначалу напоминающий героя «Записок из подполья».

Вначале мы не догадываемся о масштабе его личности и пронзительности чувств, ему доступных. Здесь – типичный для писателя инфернальный спуск, выразившийся в образе мыслей, в поступках; в том, что за видимой природой им угадывается характер инфрафизических слоев, которые уже ожидают его в случае самоубийства (что-то напоминающее Скривнус или Агр):

Это было в мрачный, самый мрачный вечер, какой только может быть. Я возвращался тогда в одиннадцатом часу вечера домой, и именно, помню, я подумал, что уж не может быть более мрачного времени. Даже в физическом отношении. Дождь лил весь день, и это был самый холодный и мрачный дождь, какой-то даже грозный дождь, я это помню, с явной враждебностью к людям, а тут вдруг, в одиннадцатом часу, перестал, и началась страшная сырость, сырее и холоднее, чем когда дождь шел, и ото всего шел какой-то пар, от каждого камня на улице и из каждого переулка, если заглянуть в него в самую глубь, подальше, с улицы.

Очевидно, Провиденциальные сила дают ему испытать максимальную для него душевную тоску и жажду перед тем, как дать собственные, светлые знания.

Собственно описанное видение, каким его излагает Достоевский, действительно состоит из двух разнозначных частей. Вторая – модель становления современной цивилизации, и здесь участие мыслительной работы писателя очень велико. В сущности, Достоевский находится в пределах определенной литературной традиции, к 19 веку распространившейся и на русскую литературу. Его непосредственным предшественником в России можно считать Владимира Одоевского (рассказ «Город без имени»). Более поздняя концепция такого рода, более масштабная и соотнесенная с реальной историей – «Путями Каина» М. Волошина.

Первая же часть сна – рассказ о золотом веке – хотя также вписывается в некоторую литературную линию, совершенно самостоятельна и, по моему мнению, своим истоком имеет очень высокий и многосторонний личный трансфизический опыт.

Убеждает уже появление вожатого – существа, которое «имело как бы лик человеческий», и которое, помимо словесной речи, могло передавать герою смыслы каким-то иным, необъяснимым путем:

Он не ответил на вопрос мой, но я вдруг почувствовал, что меня не презирают, и надо мной не смеются, и даже не сожалеют меня, и что путь наш имеет цель, неизвестную и таинственную и касающуюся одного меня. Страх нарастал в моем сердце. Что-то немо, но с мучением сообщалось мне от моего молчащего спутника и как бы проницало меня.

В картине первоначального, идеального человечества, далее нарисованной, конечно, не нужно искать буквального отражения какого-либо из слоев планетарного Космоса. Писатель хотел изобразить именно людей, с их рождениями и смертями, но внутреннее наполнение их жизни явно говорит о том, что Достоевский мог улавливать бытие и смыслы высоких слоев – и не только их разумных обитателей, но и иную, более одухотворенную природу.

О, всё было точно так же, как у нас, но, казалось, всюду сияло каким-то праздником и великим, святым и достигнутым наконец торжеством. Ласковое изумрудное море тихо плескало о берега и лобызало их с любовью, явной, видимой, почти сознательной. Высокие, прекрасные деревья стояли во всей роскоши своего цвета, а бесчисленные листочки их, я убежден в том, приветствовали меня тихим, ласковым своим шумом и как бы выговаривали какие-то слова любви.

……………………………………………

Они указывали мне на деревья свои, и я не мог понять той степени любви, с которою они смотрели на них: точно они говорили с себе подобными существами. И знаете, может быть, я не ошибусь, если скажу, что они говорили с ними! Да, они нашли их язык, и убежден, что те понимали их. Так смотрели они и на всю природу – на животных, которые жили с ними мирно, не нападали на них и любили их, побежденные их же любовью. Они указывали мне на звезды и говорили о них со мною о чем-то, чего я не мог понять, но я убежден, что они как бы чем-то соприкасались с небесными звездами, не мыслию только, а каким-то живым путем.

Не могу удержаться, чтобы параллельно не процитировать другого писателя:

Со счастливыми вздохами все повалились в густую душистую траву, а Фродо так и остался стоять, пораженный здешней красотой в самое сердце. Он словно шагнул через окно в несуществующий мир, в котором свет и краски казались неузнаваемо яркими, формы – четкими и гармоничными, словно их сначала задумал, а потом осуществил и закрепил навсегда гениальный ваятель. (…)

Все вокруг жило, дышало, двигалось, а Фродо никак не мог отрешиться от мысли об остановленном времени, и еще одна странная убежденность мелькнула в его сознании: скоро он, Фродо, бедный странник из маленького Шира, снова уйдет в большой мир, но он же, Фродо из Шира, останется бродить среди цветов эланора в прекрасном Лориене. (…)

Круг белых деревьев сомкнулся за ними. Ветер вздохнул в вышине. Фродо замер. Из непредставимого далека он услышал напев нездешних морей, где волны бьются о берега, которых нет давно, а над волнами кричат птицы, чьих имен не помнит ни один из живущих.

Хэлдир подвел их к стволу-гиганту. Фродо бестрепетно приготовился подняться на флет, положил руку на ствол, и вдруг его пронзило ощущение живой древесной плоти. Через ладонь он чувствовал буйную радость дерева и знал, что оно ощущает прикосновение его маленькой руки.

И снова Достоевский:

По вечерам, отходя ко сну, они любили составлять согласные и стройные хоры. В этих песнях они передавали все ощущения, которые доставил им отходящий день, славили его и прощались с ним. Они славили природу, землю, море, леса. (…) Иных же их песен, торжественных и восторженных, я почти не понимал вовсе. Понимая слова, я никогда не мог проникнуть во всё их значение. Оно оставалось как бы недоступно моему уму, зато сердце мое как бы проникалось им безотчетно и всё более и более.

Жизнь в полном соотнесении с природой (также, в отличии от нашей природы, лишенной земного зла) определила и этический облик людей:

Они были резвы и веселы как дети. (…) У них была любовь и рождались дети, но никогда я не замечал в них порывов того жестокого сладострастия, которое постигает почти всех на нашей земле, всех и всякого, и служит единственным источником почти всех грехов нашего человечества. Они радовались являвшимся у них детям как новым участникам в их блаженстве. Между ними не было ссор и не было ревности, и они не понимали даже, что это значит.

Именно это герой рассказа воспринимает как изначальное, коренное отличие от знакомой ему земной жизни:

На нашей земле мы истинно можем любить лишь с мучением и только через мучение! Мы иначе не умеем любить и не знаем иной любви.

Здесь можно вспомнить, что та же мысль проходит и сквозь все творчество Михаила Лермонтова – мысль о мучительности земной любви и тоска по любви идеальной, в земных условиях невозможной, свободной от земной страстности и боли. Можно привести, например, такое его стихотворение:

Когда б в покорности незнанья
Нас жить создатель осудил,
Неисполнимые желанья
Он в нашу душу б не вложил,
Он не позволил бы стремиться
К тому, что не должно свершиться,
Он не позволил бы искать
В себе и в мире совершенства,
Когда б нам полного блаженства
Не должно вечно было знать.

Но чувство есть у нас святое,
Надежда, бог грядущих дней, –
Она в душе, где все земное,
Живет наперекор страстей;
Она залог, что есть поныне
На небе иль в другой пустыне
Такое место, где любовь
Предстанет нам, как ангел нежный,
И где тоски ее мятежной
Душа узнать не может вновь.

Впоследствии именно с неискренности в любви, согласно логике рассказа, начнется постепенное нисхождение райского человечества, утрата духовной цельности и затем появление всех земных институтов – закона, церкви, науки и т. д. А пока вся структура знаний и стремлений людей устроены более естественно, без фальши и рациональной ущербности:

…Мне (…) казалось неразрешимым то, например, что они, зная столь много, не имеют нашей науки. Но я скоро понял, что знание их восполнялось и питалось иными проникновениями, чем у нас на земле, и что стремления их были тоже совсем иные. Они не желали ничего и были спокойны, они не стремились к познанию жизни так, как мы стремимся сознать ее, потому что жизнь их была восполнена. Но знание их было глубже и высшее, чем у нашей науки; ибо наука наша ищет объяснить, что такое жизнь, сама стремится сознать ее, чтоб научить других жить; они же и без науки знали, как им жить, и это я понял, но я не мог понять их знания.

…………………………………………

Лица их сияли разумом и каким-то восполнившимся уже до спокойствия сознанием, но лица эти были веселы; в словах и голосах этих людей звучала детская радость.

Восполненность – одно из центральных понятий, много раз повторяемое здесь Достоевским; именно отсутствие цельности, смысловая раздробленность характеризуют реальную земную жизнь, и этого не могут компенсировать никакие искусственные меры. Здесь же – еще до каких-либо идеологических установлений, до рационального осмысления собственной жизни – есть изначальное соответствие между желаемым и действительным, между смыслом и воплощением.

Подумать можно было, что они соприкасались еще с умершими своими даже и после их смерти и что земное единение между ними не прерывалось смертию. Они почти не понимали меня, когда я спрашивал их про вечную жизнь, но, видимо, были в ней до того убеждены безотчетно, что это не составляло для них вопроса. У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное единение с Целым вселенной; у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с Целым вселенной. Они ждали этого мгновения с радостию, но не торопясь, не страдая по нем, а как бы уже имея его в предчувствиях сердца своего, о которых они сообщали друг другу.

На что все-таки более похож мир, изображенный писателем: на ангельское прачеловечество, еще не познавшее земной сложности и мучительности жизни, или на небесную страну, состоящую из уже прошедших не один земной путь людей, претворивших свой сложнейший опыт в новую гармонию и цельность? Видимо, разделение этих категорий еще не вполне осознано. Ни у кого – ни в поколении Достоевского, ни в Серебряном веке, интенсивно разрабатывающем эти темы (часто с прямыми отсылками к Достоевскому) – еще нет ясного осознания неоднозначности этих устремлений. Жажда гармонии и чистоты, и одновременно желание сохранить сложность и богатство душевной организации – это противоречие нередко решалось художественно, оно как-то снималось на интуитивном уровне, но четко обозначенного выхода из этой ситуации не было. Уже в 20 веке ближе других, наверное, подошел к решению этого вопроса Толкиен с его образами эльфов, в себе объединивших первозданную чистоту с мудростью тысячелетнего личного опыта. Но и это решение было чисто художественное – оно предполагало наше душевное вхождение в явно условный, фантазийный мир. И только у Даниила Андреева было сказано существенно новое слово; его знание о затомисах позволило найти реальную точку опоры и вместо неразрешимого противоречия увидеть путь, на котором не приходится отказываться ни от одной из составляющих наших стремлений.

Сообщение отредактировал Е. Морошкин - 21.1.2009, 19:42

Спасибо ребята. После прочтения этой ветки в груди натянулись серебрянные струны и зазвенели золотые колокольчики . В самом деле, нельзя желать того, о чем не имеешь хотя бы смутного представления :shock: . Как можно напевать мотивчик, не разу не слышав его? Предаваться воспоминаниям, не имея жизненного опыта? Мечтать о совершенстве и гармонии, не разу не коснувшись их...
Для меня параллель с РМ несомненна, хотя бы по отклику души

А мне кажется, что Ф.М. во всех трех частях опирался на личный опыт визионерства.
Только Ф.М. стеснялся своих мистических переживаний и в других своих произведениях.
Да и если бы он не назвал свой рассказ "фантастическим", его заклевали бы и слева и справа.
И под влиянием общественного духа Достоевский не до конца доверял своему мистическому зрению. Приписывал частично эпилепсии.


Отчего же не нужно? ИМХО можно.


И здесь не соглашусь. ИМХО у Толкиена виден прямой опыт.


А вот здесь согласен. Систематизация, четкость видения и изложения у Даниила Андреева невиданные за всю предшествующую историю человечества.

Замечательно, что рассказ выплыл на этом форуме. Спасибо Andrey Z.

Отчасти соглашусь с мнением Andrey_Z и Кириллом, но с другой стороны и Яник может быть прав. Личный опыт вещь недоказуемая, а если учесть сколько людей погибло во время инквизиций, да что там, до сих пор в психушках оказываются, то "замаскированность" под сон вполне оправдана.

Если принять версию, что вторая часть - выдумка, то в любом случае выдумка на грани фола. Достоевский со своим талантом слова выразил всё так, что ни с какой стороны не подкопаешься. То ли сон, то ли не сон, то ли воспоминание о далёком прошлом, пришедшее в неком откровении:
цитата:


Это был не сон в понимании обывателя, даже если попробовать назвать его фантастическим. Произведение явно и безусловно ОСНОВАНО на личном опыте.
И также явно для людей, обращающих внимание на свои сны и имеющим в этом опыт, что не обошлось здесь без вмешательства каких-то сил. Каких, это уже другой вопрос.

С другой стороны, Достоевский очень много места уделил своим чувствам и ощущениям, то есть привнёс сильную личностную окраску, а при этом обязательно теряется часть документальности. Скорее всего он испытывал чувство, близкое к чувству вины или досады за себя и человечество в целом. А ведь не согласиться с ним НЕВОЗМОЖНО!


Да, не ужилась.

[/b][/u]

Здравствуйте, уважаемые форумчане! Не обсуждая сам «сон» смешного человека, хочется привести несколько комментариев к тем особенностям повествования, которые окончательно утвердили меня в мысли о несочиненности этого произведения.
Полность соглашусь с Леной, что

Потому и уникален для литературы XIX века, что рассказ представляет собой потрясшее автора впечатление личного метафизического опыта. И этому опыту придана форма рассказа в силу профессии автора, хотя, на мой взгляд, «Сон смешного человека» рассказом не является. Рассказ – довольно жестко сконструированная форма литературного повествования. А здесь мы наблюдаем «видимость» рассказа – идет человек, ему довольно мерзко, тут девочка царапнула душу своим отчаянием, опять же, как справедливо отмечает
Затем следует главный посыл рассказа, как литературного произведения

Если есть загробная жизнь, то за девочку придется ответить, если нет - то к черту девочку. И далее идет сон, (в силу специфики рассказа, где крайне мало места, где важна каждая деталь) долженствующий ответить на заданный самим автором вопрос.
Однако с началом сновидения рассказ обрывается. Сон связан с рассказом крайне слабо, поверхностно, формально, одним названием темы – «загробная жизнь». К рассказу Федор Михайлович вернется в конце… одной фразой – «А ту маленькую девочку я отыскал... И пойду! И пойду!» А сам целиком уйдет в свое незабываемое, явившееся.
Теперь о "сне". Просто так по иным мирам не шляются. Чтобы появился спутник и повел человеческую душу куда-то очень далеко, нужно иметь, как говорят в Одессе, интерес. Вот здесь первое фундаментальное отличие героя сновидения от героя рассказа. Герой рассказа мелок, его интересует частная этическая проблема, к тому же основанная на шкурном интересе. Весь загробный мир его волнует в одном контексте – буду я испытывать стыд на Луне так же как и на Земле, уйду я от него или нет (подтекстом – уйду я от своих проблем, которые меня привели к самоубийству или они меня будут преследовать и там).
А герой сновидения мыслит уже масштабами человечества, даже не одного только земного человечества. Вопросы его настолько глубоки, что за ответами пришлось лететь к другому человечеству, основанному на иных принципах общежития.
Далее. Смерть в «сне» описана так, как она часто происходит. При насильственной. преждевременной (был у меня такой опыт) далеко от физического тела некоторое время не отойдешь. Поэтому, описанные Достоевским посмертные ощущения здесь и особенно в рассказе «Бобок» (уже литературно обработанные) точь-в-точь сходятся и с моими ощущениями, и с теми, что мне приходилось читать.
Провожатый – фигура в темном. Вряд ли здесь цвет что-то значит. Эта фигура играет сугубо техническую роль – извозчика, который доставляет клиента по указанному адресу. Понятно, почему она не отвечает герою на его взволнованные вопросы, отделываясь уклончивым «сам увидишь».
Описание другого человечества. Если обратить внимание, то заметим отсутствие деталей. «Они славили… любили… хвалили…» Все в общем. Это свойственно как раз переводу с душевного восприятия на сознательное. Вроде бы, находясь там, видел ярко, отчетливо, а когда вспоминать приходится, то ощущаешь размытость, чувствуешь бессилие, как говорил батюшка Серафим, описывая небесные обители, где ему случалось побывать «Там нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания; там сладость и радость неизглаголанные; там праведники просветятся как солнце. Но если той небесной славы и радости не мог изъяснить и сам св. Апостол Павел, то какой же другой язык человеческий может изъяснить красоту горнего селения, в котором водворятся души праведных!?»
Сохраняется лишь, как писал сам Федор Михалыч, «ощущения сердца». Не с пересказом путешественника мы знакомимся, а с «ощущением сердца».
Вторая часть «сна»: явно наложение прорвавшегося впоследствии, при пробуждении, личного комплекса. Герою во второй части «разврата» присуще гипертрофированное, чудовищно искаженное чувство вины «за все человечество». Кстати, с таким чувством часто приходится сталкиваться следователям. Стоит объявить о преступлении, как набегают люди, которые охотно берут на себя ответственность. На мой взгляд, это уже что-то медицинское, и в данном случае хотелось бы иметь мнение профессионального психотерапевта.
Мало того, для автора главным вынесенным из «сна» ощущением было не чувство совершенного огромного преступления, с которым он пробудился, а чувство соприкосновения с «ангельским миром», что позволяет нам говорить, что оно было главным, и оно было целью и смыслом ночного путешествия.
Разумеется, можно писать и надо писать об этом рассказе много – как, например, замечательно написал Евгений Морошкин, но вот эти несколько моментов мне показались значимы.