Ты придёшь ко мне умиратьрассказ

Думал написать совсем о другом. Но уже с первых строчек понял, что сюжет мой, да и сама мысль рассказа уходят в сторону сами, без всякого моего согласия. Да я и не возражал. Меня всё это увлекло, захватило, понесло за собой. Оставалось только записывать с такой скоростью, на которую способен человек. Я не знал, что из этого получится, но сидела внутри какая-то уверенность, что не стоит переживать - всё разрешится само собой. Так и вышло. Насколько хорошо и глубоко, судить читателю. Могу лишь сказать, что реакция на этот рассказ была всегда полярна - полное равнодушие (что реже) или восторженность (чаще всего). Долго пытался понять - в чём причина этих восторгов. Оказалось, что этот рассказ пробудил во многих читателях те чувства, которые жили в них, дремали до поры, но не находили выхода. Проще говоря, читатели (как правило самые обычные люди) находили, что описанное "совпало с движениями души", заставило задуматься о собственной жизни, да и просто встряхнуться.
Вот такая штука.

Читаем?..

Да, видимо, забыл добавить очень важное. Когда писался этот рассказ, я даже не подозревал о существовании "Розы Мира" и ещё далёк был от веры в Бога. Тот период моей жизни можно охарактеризовать как нравственный атеизм, т.е. выращивание светлой личности через нравственное совершенствование при отрицании существования Бога. Кисло? Другого мне тогда было не дано.

Ну что ж, читаем...


Ты придешь ко мне умирать


Чему вовсе не быть, так того не сгубить,
А чего не сгубить, тому нету конца на земле…
Э.Шклярский, «Египтянин»


Закат в этот вечер был необычайно красив.

Огромный огненно-красный диск солнца медленно и торжественно двигался по пронзительно лазоревому, поражавшему своей необъятной глубиной небосводу, на котором не было видно ни единого даже самого маленького облачка. Крикливые чайки без устали носились в небе, купаясь в теплых потоках прогретого за долгий день воздуха. Они то, взмывали по одиночке вверх, то, вдруг, шумной стаей кидались вниз, то, садились на воду и начинали о чем-то задумчиво скучать, то, шлепая по воде крыльями, снова с шумом поднимались в воздух. Раскаленное солнечное блюдце, докатив до горизонта, коснулось своим краем ровной зеленой глади моря, как бы попробовав воду на ощупь, а затем, стало неторопливо погружаться в него, как гигантский пончик в огромную чашку с молоком, бросив при этом, на воду яркую золотистую в переливах света дорожку. От этой дорожки мощными потоками широких волн во все стороны стала разливаться розовая теплота. Казалось, что, скрываясь в море, солнце само, медленно остывая, пытается найти в нем отдых и успокоение после удушливой жары раскаленного дня. Уютная и живописная крошечная морская бухта, украшенная по берегу ярко розовыми гранитными скалами, кое-где нечасто облепленными причудливо изогнутыми неустанной работой ветров вековыми соснами, начинала приходить в себя после нестерпимого дневного зноя южного лета. От солнечного света, отбрасываемого поверхностью моря на скалы в виде причудливых бликов, розовый цвет гранита делался таким сказочно волнующим, что не мог не вызывать душевного восторга.

Я поднялся на вершину самой высокой скалы и стал любоваться оттуда открывшейся мне внезапной красотой. Внизу, у подножья скалы сидели и сновали по своим суетным делам люди. Некоторые сидели почти без движения, лениво уставившись в одну точку. Кто-то читал, кто-то ел. Кто-то спал. Никто из них не замечал величественной красоты заката.

Открывшаяся мне на вершине скалы красота заполнила всего меня без остатка. Эта первозданная красота была единственным, что занимало меня в те минуты, единственным, в чем увидел я настоящую ценность. Все остальное сейчас не имело никакого значения. Это было действительно так и от осознания этой оказавшейся такой очевидной истины, открывавшей высшие ценности бытия и делавшей простым и понятным сложное устройство непонятного мира, я ощутил спокойствие и безмятежность, которых не знал никогда ранее.

Это было абсолютное счастье.

Еще совсем недавно, буквально только что, все в моей жизни было совсем по-другому. Глубокое разочарование в жизни и отрешенность от окружающего мира были моими давними и привычными спутниками. И вот, десять секунд назад все изменилось…

Я был двадцатисемилетним неудачником – задерганным жизнью почти молодым человеком с бледным измученным лицом, с благополучно развалившимся два года назад скоротечным браком, заключенным с такой же задерганной жизнью депрессивной неудачницей, багажом нереализованных способностей и никому не нужным образованием за плечами. Я ни во что не верил и ничего не хотел. Мысли о смерти все чаще посещали меня.

Пять дней назад я приехал в этот маленький грязный городишко, который был настолько мал, что даже не помещался на географической карте и о существовании которого я совсем не подозревал. Об этом городке я узнал случайно от подвозившего меня водителя грузовика. В дороге я привычно пожаловался ему, что уже три недели путешествую по побережью и не нахожу для себя отдыха ни в одном из повстречавшихся мне на пути мест.
Везде, где бы я ни появлялся, меня сходу окутывала угнетающая отчаявшегося человека атмосфера царившей повсюду бойкой торговли, где одна часть людей что-то взволнованно продавала, а другая их часть так же взволнованно что-то покупала. Предметом торга могло быть все без исключения – комнаты для постоя отдыхающих, шезлонги, вино, вареная кукуруза, обед в приморском кафе, сверкающие фальшивым золотом и бриллиантами часы, кричащая о своем безвкусии аляповатая фотография, запечатлевшая ошалевшего от южной экзотики курортника в обнимку со слоном, доля в строительстве невероятно прибыльного торгового центра, который никогда не будет построен, любовь проститутки, фотокамера, украденная на соседней улице у зазевавшегося интуриста, или, наконец, благосклонность автоинспектора. Даже голуби на площадях и в скверах не хотели кормиться задаром, заставляя долго уговаривать себя и заманивать куском душистой сдобной булки. Повсюду царил праздник денег – кто-то радовался, что только что очень удачно что-то продал, а кто-то визжал от восторга при мысли о том, что минуту назад очень выгодно для себя потратил деньги.

Не находя себе места на этом празднике, сжав в кармане горстку замусоленных банкнот, я двигался все дальше.

Так я и оказался в этом городишке. От шоссе к нему вела, петляя, узкая и пыльная грунтовая дорога. Настолько узкая, что больше походила на широкую тропу. Ее нельзя было разглядеть проезжая по оживленному шоссе. У поворота на эту дорогу не было никаких дорожных указателей. Остановившись у обочины шоссе, водитель грузовика показал мне на просвет между запыленными кустами можжевельника. Это и была дорога, которая привела меня вскоре в этот грязный приморский городок. Пожелав мне удачи, водитель грузовика, улыбнувшись одними уголками губ, заверил меня на прощание, что в этом городишке я найду настоящий покой и умиротворение, после чего, его автомобиль, резко набрав ход, скрылся за поворотом.
Несмотря на извилистость, дорога стремительно уходила вниз. Пройдя пешком около часа, все время, подвергая себя при этом, опасности не удержаться на ногах и покатиться вниз по горной круче, я все же оказался в городке, название которого, один только раз я услышал от водителя грузовика, но вскоре забыл (впрочем, я совсем не уверен, что он его вообще произносил). Единственный въезд в город не имел никакого указателя с его названием. На том месте, где раньше, должно быть, находился указатель, стоял покосившийся железный столб, выкрашенный когда-то очень давно белой краской. Поперек столба к нему была прикреплена ржавая металлическая прямоугольная рамка, которая, видимо, и держала до поры указатель. Возле столба была свалена большая куча мусора.

Я вошел в город, вскоре после того, как миновал полдень. Пыльные и кривые улицы городка потихоньку обезлюдели. С хлопаньем закрывались облупленные ставни на окнах неказистых домиков с такими же облупленными стенами. Зазевавшиеся с делами люди торопились закончить их и убежать в прохладу тени. Город спешил укрыться от палящего солнца.

Постояв недолго у столба с отсутствующим указателем, я вытряхнул песок из старого прохудившегося ботинка и решительно зашагал по улочке, ведущей в гору. Идя по улице, я с интересом осматривал город. Первое впечатление об этом городке, которое пришло мне на ум после ощущения его неухоженности, заключалось в том, что, как мне показалось, в этом городишке остановилось время. Впоследствии это ощущение так и не покинуло меня.

Пройдя так два или три квартала, я наугад постучался в дверь одного из домиков. Стучать пришлось долго. Дверь открыла грязная старуха в засаленном переднике. Седые давно не чесаные волосы ее были всклочены и торчали во все стороны. Старуха сильно горбилась, во весь ее правый глаз расплылось бельмо. В общем, так должна была выглядеть сказочная баба Яга.
Ничего не спрашивая, старуха равнодушно уставилась на меня. Я сказал ей, что мне нужна комната на время. Вонзив в меня пристальный изучающий взгляд, старуха долго рассматривала мое лицо, а потом, так же молча, повернулась ко мне спиной и пошла внутрь дома, через который можно было попасть во двор.

- Дверь затвори на крючок. – едва слышно долетело до меня.

Из этих ее слов я понял, что получил на свою просьбу положительный ответ.
Следуя за старухой, я прошел мимо большой беспородной рыжей собаки, дремавшей у своей конуры и даже не взглянувшей на меня. Собака была такой же старой, как и ее хозяйка. Пройдя далее через мощеный выщербленным кирпичом густо заросший сорной травой и порослью молодых деревьев двор, я оказался в очень маленьком и очень старом саманном флигеле, больше походившем на заброшенный сарай, стоявшем в глубине двора. В этот момент я подумал, что отовсюду в этом доме веет старостью. В этом не было для меня никакой мистики. Банальная земная старость в разнообразных своих проявлениях. Перед дверью флигеля на узком высоком порожке грелась на солнце серая полосатая кошка с котятами. Старуха шикнула на нее и кошка, увлекая за собой котят, быстро исчезла в густой траве.

Продравшись сквозь густую паутину, я остановился посередине обильно покрытого пылью флигеля. Он имел низкий потолок, который по центру пересекала перекрывающая деревянная балка, и два подслеповатых окошка. Одно из окошек выходило во двор, из второго вдалеке виднелось море. Электричества во флигеле не было. Его заменяла крепившаяся к балке керосиновая лампа. Всю обстановку флигеля составляли маленький аккуратный сколоченный из тщательно обструганных и покрытых лаком досок столик и старинная железная кровать с красивыми спинками, сделанными из причудливо витых металлических прутьев. Кровать покрывало пестрое лоскутное одеяло, на котором лежала большая пуховая подушка. На столе, укрытая, как и все вокруг толстым слоем пыли, лежала одинокая книга в потрепанном переплете, видимо забытая когда-то очень давно кем-то из постояльцев.

- Можно курить. Посторонних нельзя. Керосин долго жечь нельзя. – произнесла старуха и повернула в дом, не спросив с меня оплату.

Оставшись один, я снял с плеча рюкзак, бросил его в угол и, не снимая ботинок, плюхнулся спиной на пыльную кровать. Я долго лежал так, неподвижно, уставившись в паутину на потолке. Спать не хотелось. Думать тоже. Я наслаждался покоем.

Я пролежал так очень долго, не следя за временем. Когда солнце стало опускаться к горизонту, я впервые пошевелился. Повернув голову вправо, к столику, я наткнулся взглядом на книгу. Я взял ее в руки и, сев поудобнее на кровати, открыл на первой попавшейся странице.

В книге я увидел знакомые буквы, складывавшиеся в знакомые слова, но не мог прочитать ни одного из них. В недоумении я перелистнул страницу. Все повторилось. С досадой на себя я стал листать страницы одну за другой, но везде было одно и то же. Чертыхнувшись, я раздраженно бросил книгу на стол. Она шумно упала на него, подняв вокруг густые клубы пыли. Когда пыль осела, мое внимание привлекла обложка книги. На ней был изображен морской закат. Настолько красивый, что я мог поспорить с кем угодно, что такого заката не бывает в природе. Я долго не мог оторвать взгляда от картинки, но потом решительно перевернул книгу тыльной стороной обложки вверх и пошел в город.

Несмотря на мучавший меня голод, я шел по городу, внимательно разглядывая его улицы. Все мне здесь казалось необычным. Хотя, спроси меня об этом сейчас, я не смог бы, наверное, точно ответить, в чем я видел необычность. Очень старый, очень грязный городок, наверное, не единственный такой на свете. Я не смог бы точно определить его необычность… не смог бы… как ни пытайся. Но я готов был поклясться, движимый сидевшей во мне какой-то странной иступленной уверенностью, что в такой город нельзя придти специально. В такой город тебя что-то ведет. Что? Этот вопрос пока меня не беспокоил.

Очень хотелось есть. Я был настолько голоден, что меня совсем не беспокоил мой внешний вид: немытые лицо и руки, давно нечесаные и нестриженые волосы, наскоро приглаженные пятерней. На ногах стоптанные ботинки, давно и окончательно потерявшие свой цвет. Наполовину истлевшие черные джинсы и короткая грязная куртка «милитари», одетая прямо на голое тело, заканчивали мой гардероб. В довершение всего, я, как завалявшаяся на складе вещь, с ног до головы был покрыт пылью.

Странно, но на мою внешность никто не обращал ровным счетом никакого внимания. Наугад я определил место нахождения центральной улицы, спускавшейся от самого верха небольшой горы, на которой был расположен город, почти до берега моря, и двинулся туда. Улица была достаточно широкой, чтобы уместить на ней одновременно проезжую часть для автомобилей, ни одного из которых, впрочем, я здесь еще не видел, и широкие тротуары со столиками летних кафе на них. Я подошел к столикам одного из здешних кафе и остановился в нерешительности чуть поодаль, ощупывая в кармане деньги.

Сзади меня раздался насмешливый девичий голос.

- Голодный? Конечно, голодный. Как волк! Ладно, сегодня я тебя угощу, а завтра тебе придется научиться самому добывать пропитание. Я помогу.

Я обернулся. Передо мной стояла невысокая ладно скроенная девушка, которой на вид было чуть больше двадцати лет. Она была одета в облегающую ее хорошенькую фигурку ядовито зеленого цвета майку и джинсы, цвет которых, видимо, не смогли определить даже при их изготовлении. Через плечо девушки был перекинут широкий ремень вместительной матерчатой сумки, болтавшейся у не на поясе. На ногах ее совсем не по погоде красовались новые высокие армейские ботинки. Ее коротко стриженные всклоченные волосы были выкрашены в грязно рыжий цвет, отчего, ее лицо казалось немного конопатым. Маленькая головка чуть склонена набок. Цепкие глазки-пуговки с интересом бегали по моему лицу и одежде. У нее были высокий лоб, красиво изогнутые черные брови и аккуратный слегка вздернутый носик. Сжатые тонкие губы говорили о ее природном упрямстве. Маленький треугольный подбородок, чуть выдвинутый вперед, делал ее похожей на лисенка. В общем, она была вполне ничего.

Не раздумывая, я согласился на ее предложение и мы уселись за один из столиков. Мы ели довольно сносно приготовленное блюдо с неизвестным мне ранее названием, состоящее из тушеных в горшочке баклажанов с мясом и чего-то еще, запивали его дешевым красным вином и разговаривали. Точнее будет сказать, больше говорила моя новая знакомая, а я внимательно слушал, поглощая свой ужин.

Она говорила, что приехала в этот городишко два года назад отдохнуть от шума и суеты большого города и залечить душевные раны. Раньше она жила в большом городе, училась в театральном училище, а еще пела, имея небольшую сольную программу. Ей делались многочисленные творческие предложения от самых известных людей шоу-бизнеса, за право обладать ею было пролито немало мужской крови, ее руки настойчиво просили влиятельнейшие люди, но она решила бросить все и уехала, куда глаза глядят. Еще немного она отдохнет, поправит здоровье и вернется в прежнюю жизнь.

Она рассказывала красиво и вдохновенно. Я ей не верил, но мне было все равно. Мне было хорошо с ней, и я продолжал слушать.

Мы просидели в кафе очень долго. Когда над городком окончательно сгустилась ночь и улицы обезлюдели, а хозяин заведения сказал нам, что он закрывается, мы спустились к морю. Моя подруга сказала, что море таит в себе огромную таинственную силу, которая ее постоянно притягивает. Бросив свою сумку на камни, не снимая одежды, она вошла в воду и поплыла. Я последовал за ней. Мы долго наслаждались прогретой солнцем за день водой. Две желтых луны: большая – на небе и чуть поменьше – в воде, светили нам. Вволю наплававшись, мы вышли на берег, сняли с себя мокрую одежду и разложили ее на камнях. В свете луны стройная фигурка моей подруги показалась мне еще привлекательнее, чем при свете дня и я сказал ей об этом. Мы приблизились друг к другу и, казалось, давно забытая нами обоими сила трепетной и нежной юной страсти увлекла нас на землю…
Остаток ночи мы провели молча лежа на спине и глядя на звезды.

С восходом солнца мы оделись и я, ощутив, вдруг, чувство сильного голода, еще сильнее, чем прежде, сказал моей подруге, что пора ей выполнить вчерашнее обещание и научить меня добывать себе пропитание.

- Еще рано, - сказала она, - для начала, давай поскребем по карманам.

Она выгребла на свет из карманов своих джинсов горсть монет. Я достал из своего кармана три замусоленные банкноты мелкого достоинства.

- О! Да мы сказочно богаты! – воскликнула она.

Мы поднялись в город и на оставшиеся деньги отлично позавтракали в одном из многочисленных кафе, съев целую дюжину свежевыпеченных булочек с маслом и выпив по три чашки ароматного кофе.

За завтраком моя подруга объяснила мне, в чем состоит нехитрая суть добывания денег на пропитание. Здешний базар, как и все южные рынки, рано пробуждается и до обеда ведет бойкую торговлю, которая приносит торговцам хороший доход. На рынке для такого человека, как я или моя подруга, всегда найдется какая-нибудь черновая работа. Однако, за нее совсем не следует браться с утра – утром торговец прижимист и особенно не церемонится с подсобной братией. В это время он сосредоточен на торговле так, словно собирается побить мировой рекорд по снятию выручки. К закрытию же рынка – другое дело. В хороший день к завершению торга торговец щедр, ласков и разговорчив, словно родной отец (или мать, если это будет торговка). Спеша поскорее покинуть рынок и укрыться с барышом в прохладную тень домашней беседки, густо увитой лозой виноградника, торговец, как правило, весьма щедро платит за любую помощь в приведении в порядок его торгового места, упаковке и перетаскивании всевозможных ящиков, корзин, коробок и бутылей. Иногда сверх положенной платы тебе может перепасть и пустившая на жаре легкий душок, но вполне еще съедобная большая рыбина с непроизносимым названием или дюжина другая слегка помятых помидор. В общем, такого заработка на жизнь вполне хватает.

До закрытия рынка еще оставалось некоторое время, и мы с подругой отправились в маленький скверик, расположенный неподалеку. Мы уселись под раскидистым кленом, подруга достала из сумки книгу и погрузилась в чтение.
Увидев потрепанную обложку этой книги, я невольно вздрогнул.

- Откуда у тебя эта книга?

- Она всегда со мной.

Я посмотрел на ее раскрытые страницы. Все те же знакомые буквы. Слова, которые я не мог прочесть. Все то же. Не знаю, откуда во мне возникла такая уверенность, но я готов был поклясться, что эти буквы складывались в иные слова, совсем не те, что я видел в обнаруженной мной во флигеле книге. Неясная тревога охватила меня. От сильного волнения закружилась голова и к горлу подступила тошнота. Не зная, как справиться с усиливающимся волнением, я вскочил на ноги и побежал прочь. Меня никто не окликнул.

Я долго слонялся в одиночестве по грязным улицам городка, пока не понял, что стою перед дверью дома старухи.

В дверь пришлось стучать так же долго, как и вчера. Снова, открыв дверь, старуха не произнесла ни слова. Коротко, но пристально взглянув на меня, она повернулась и пошла в дом, на ходу уже привычно для меня, проскрипев, чтобы я закрючил дверь.

Войдя во флигель, я с неосознаваемым страхом приблизился к лежащей на столе книге. Осторожно я взял ее в руки. Закат на обложке все так же притягивал взгляд и завораживал. Немалым усилием воли я заставил себя открыть книгу. Все то же. В ней ничего не изменилось. Я не мог прочитать ни единого слова. Но откуда же во мне сидела твердая уверенность в том, что бессмысленная вереница слов в этой книге не была похожа на вереницу слов в книге моей подруги? Непонимание этого беспокоило меня еще больше, чем невозможность прочесть в них ни единого слова. С бессильной злобой я швырнул книгу под кровать. Пролетев совсем немного, она мягко ударилась обо что-то и упала на пол. Я заглянул под кровать. Под ней лежал старый пыльный брезентовый рюкзак, а рядом с немым укором распахнула страницы брошенная мной книга. Достав рюкзак, я высыпал его содержимое на пол, испытывая при этом странное чувство неловкости, словно делал что-то гадкое и предосудительное. В нем не оказалось ничего интересного – привычный набор грязного тряпья бродяги, почти такого же, как и в моем рюкзаке. Собрав вещи, я засунул их в рюкзак и вернул его на место.
Сев на полу посреди флигеля, я ощутил себя разбитым и глубоко больным человеком. Кровь в моих висках бешено пульсировала и стучала, словно отбойный молоток, гулко отдавая в уши, лоб и щеки полыхали жаром, дышать становилось все труднее, в мышцах наступила такая слабость, что я не смог бы пройти и десяти шагов. С трудом дотянувшись до кровати, я с немалым усилием вскарабкался на нее и провалился в глубокий сон.

Хочется сказать, что в ту ночь мне снились яркие сны и приходили удивительные видения, но это было бы неправдой. В ту ночь мне не приснилось ничего.

Проснулся я на следующий день поздним утром. Солнце уже стояло высоко. Есть не хотелось. Хорошо выспавшись, я, тем не мене, еще долго лежал в кровати, а затем решительно встал с нее с твердой мыслью раз и навсегда покончить со всей этой дьявольщиной, окружавшей мой приезд сюда.
Выйдя во двор, я набрал в колодце ведро студеной воды и вылил его на себя. Это окончательно взбодрило меня и я отправился на поиски своей ново обретенной подруги.

Отыскать ее не составило труда. Она сидела в скверике под деревом и читала свою книгу. Увидев меня, она не потеряла своего привычного спокойствия, только произнесла:

- Ты пропустил вчера закрытие рынка… Сегодня, впрочем, тоже. Это невежливо по отношению ко мне с твоей стороны.

- К черту твою вежливость! Что это за книга?

- Это Книга моей жизни.

- Я держал в руках точно такую же книгу и не смог в ней прочитать ни слова.

- Значит, эта книга уже прожита кем-то другим.

- Ерунда. Если книгу может прочитать кто-то один, то это должно быть доступно и другому. Любую книгу можно прочесть множество раз.

- Я не сказала, что эта книга была кем-то прочитана – я сказала, что она была прожита кем-то.

- Проживают жизни, а не книги! Я пробовал прочесть хоть слово и в твоей книге, но тоже не смог. Если бы я верил в ведьм, то сказал бы, что ты – ведьма и что весь этот поганый городишко населен одними ведьмами. Прочти мне что-нибудь из твоей книги! Я хочу знать, что в ней такого необычного. – Сказал я с вызовом.

Она с грустной жалостью посмотрела мне в глаза и произнесла:

- Ее нельзя читать вслух. Это невозможно.

- К черту! – извергал я эмоции.

Моя подруга никак на это не реагировала.

- И когда же ты закончишь ее читать? – спросил я с едким сарказмом.

- Видимо, когда настанет время умирать.

- Где же, в таком случае, моя книга? Я тоже люблю почитать на досуге! Где она, где?!! – почти безумно кричал я.

Она ничего не ответила на мой вопрос. Только еще пристальнее и с еще большей грустью посмотрела в мои глаза.

- Ты, наверное, голоден. Пойдем, я покормлю тебя.

Она взяла меня снизу за руку и в этот момент, я остро ощутил себя самым одиноким и самым отчаявшимся человеком на свете, не осознавая еще причину своего отчаяния. Неожиданно для себя, я горько заплакал. Опустившись на колени, я уткнулся лицом в ее грудь и, продолжая лить слезы, твердил: «Я ничего не понимаю… Я не понимаю, что со мной происходит… Что происходит вокруг?… Зачем?». Она осторожно, чтобы не потревожить, обхватила мою голову руками и тихонько гладила пальцами мои волосы.

Через несколько минут я успокоился и мы, больше не касаясь этой темы в разговоре, пошли обедать в кафе. Мне было неловко и я молчал. Она ничего не говорила мне, будто все понимала.

Пообедав, мы пошли к морю и остаток дня провели, глядя на него. Мне казалось, что мы не просто смотрели на него, а совместными усилиями пытались заглянуть за горизонт и открыть все его тайны. Я не стал говорить об этом моей подруге, но почти не сомневался в тот момент, что мы и без слов понимаем друг друга, мысленно делая одно и то же.

С наступлением сумерек мы, взявшись за руки, долго гуляли вдоль берега моря. Потом мы ужинали в маленьком приморском кафе жареной камбалой, которую я всегда не любил, но в этот вечер счел ее самой вкусной рыбой на свете. За ужином мы непринужденно болтали о пустяках и смеялись. Где-то на окраине города, в том месте, где располагалась дорога, ведущая в город, раздались раскаты грома, полыхнула молния и пролился короткий шквальный ливень. Меня это нисколько не расстроило, тем более, что гроза бушевала в стороне от нас, не доставляя нам беспокойства. Только моя подруга бросила в ту сторону немного странный взгляд, но тут же вернулась к нашей беседе.

Подруга не разрешила проводить ее домой и у кафе мы расстались. Не желая тревожить свою хозяйку ночью, я пробрался к дому старухи с тыльной стороны, где старый сложенный из известняка забор возвышался над широким и глубоким оврагом, и перелез через него. Старая хозяйкина собака никак не обнаружила своего присутствия и я благополучно добрался до своей кровати. Еще долго я не мог заснуть, размышляя над тем, что со мной произошло за последнее время, пытаясь сопоставить малопонятные мне обрывки фактов, событий и ощущений. Я не знал, что все это принесет мне, не знал, какое это значение будет иметь в моем будущем, но я был уверен, что это должно было со мной произойти и, поэтому, с должной степенью спокойствия воспринял все случившееся как неизбежное.

Наутро я проснулся в достаточно бодром расположении духа, поэтому, не став долго валяться в постели, я наскоро умылся колодезной водой и пошел на поиски своей подруги, решив весь день посвятить отдыху.

Я нашел ее, как обычно, в сквере под деревом за чтением. При виде ее книги мое бесшабашное настроение начало быстро исчезать. Медленно растущая непонятная мне тревога снова охватила меня, но я решительно отогнал ее прочь и весело поздоровался с подругой. Она прервала чтение, взглянула на меня и мило улыбнулась.

- Привет. Как дела? Чем займемся сегодня? – как можно бодрее спросил я. – Сегодня я, в общем, не прочь заработать несколько монет. Научишь?

Она кивнула, улыбнувшись, и убрала книгу в сумку.

Некоторое время мы сидели под деревом и разговаривали о пустяках. Потом моя подруга посмотрела на солнце и сказала: «Пора!», после чего, мы направились в сторону рынка.

Стоял полдень и торговля на рынке, который, кажется самым невероятным образом, вынырнул из столетнего прошлого (впрочем, как и весь городок), близилась к завершению. Опытным взглядом подруга окинула торговые ряды и потащила меня к толстому и усатому греку, торговавшему арбузами. Быстро сговорившись о цене, моя подруга сноровисто принялась наводить порядок на месте, где заканчивал торговлю грек. Я последовал ее примеру. Потом мы загрузили остатки товара с пустыми мешками и парой каких-то ящиков на повозку, стоявшую чуть поодаль, и отволокли ее к дому, указанному греком. Видимо, день для него был весьма удачен, поэтому, когда мы вкатили повозку во двор его дома, грек, отслюнявив жирными пальцами от увесистой пачки денег, выуженной из бездонного кармана огромных засаленных шаровар оговоренную ранее сумму, чуть поколебавшись, прибавил к нашему заработку еще одну бумажку, а потом разрешил нам взять с повозки любой понравившийся арбуз.

Засунув выбранный мной крутобокий арбуз во внушительных размеров сетку, обнаруженную в недрах сумки моей запасливой подруги, я перекинул сетку с арбузом через плечо и довольный собой, неторопливо вышел со двора грека. Однако, подруга, схватив меня за руку, тут же потащила меня обратно к рынку. Я сказал ей, было, что мы заработали достаточно денег и можем теперь честно отдыхать, ни о чем не думая. Остановившись на быстром ходу, она резко повернулась, скептически оглядела меня с ног до головы и, не произнеся ни слова, еле заметно улыбнулась одними губами, после чего, снова потащила меня к рынку.

Рынок почти обезлюдел. Несколько, видимо, не очень удачливых торговцев угрюмо возились со своим товаром, сворачивая торговлю. С предложением помощи мы пристали к маленькому сухому неразговорчивому старику, торговавшему персиками. Нехотя, тот согласился принять нашу помощь и долго торговался о цене. Договорившись с ним, мы с подругой принялись грузить на его вместительную повозку многочисленные ящики с нераспроданными персиками. Погрузив товар, мы поволокли повозку следом за угрюмым стариком. Дойдя до его дома, располагавшегося где-то почти на самой вершине горы, мы вкатили повозку во двор. Старик аккуратно отсчитал нам несколько мелких бумажек, дважды внимательно пересчитал наше жалкое вознаграждение, после чего, отдал его нам и, махнув рукой в сторону калитки, показав, что разговор окончен, а затем пошел в дом.

Мы вкусно пообедали в одной из самых приличных забегаловок городка. За обедом подруга сказала мне, что опрометчиво с моей стороны было бросать работу на половине в такой удачный день. Старик с персиками, хоть и не сделал существенной прибавки к нашему заработку, но в иной день и такая сумма бывает роскошью.

Я не стал спорить с ней. Мне было все равно.

Весь остаток дня мы провели, беззаботно гуляя по окрестностям городка. Вечером мы забрели в какую-то старую харчевню, где старик-хозяин накормил нас удивительно вкусным супом из каракатицы. После ужина, с наступлением темноты мы отправились к морю…

Далеко за полночь я, стараясь не производить шума, находясь в приподнятом настроении, уже известным мне способом пробрался в свой флигель, где повалился на кровать и тут же погрузился в глубокий сон.
Когда я проснулся, солнце было уже точно на западе – я проспал большую часть дня.

Не умываясь и не желая беспокоить свою хозяйку, я перемахнул через забор, выбрался задами на улицу и пошел искать свою подругу. Несмотря на некоторые странности в ее поведении и смутное предчувствие того, что наше знакомство скоро станет для меня роковым, я уже успел привязаться к ней и скучал по своей странной знакомой.

Ее не было ни в сквере, ни в одном из известных мне кафе, ни на давно закончившем торговлю базаре. Постояв пару секунд в нерешительности, я отправился на берег бухты.

Она сидела на камне, читая книгу. Увидев меня, она, как обычно, спокойно со сдержанной улыбкой поздоровалась, только лицо ее сегодня было несколько грустным. Отложив книгу в сторону, она подвинулась на камне, уступая мне место. Я сел рядом и мы молча стали смотреть на море.
- Знаешь, мне все время кажется, что ты знаешь все про меня и про мою жизнь, только молчишь об этом. Ты никогда не спрашиваешь обо мне, как будто, тебе все давно известно. Этот городишко хранит какую-то тайну, которую ты знаешь… я чувствую это… Почему в эту бухту не заходят корабли? – спросил я подругу, сделав неожиданное для себя наблюдение.
- Так, наверное, издавна повелось. Видимо, им незачем сюда заходить. – неопределенно пожав плечами ответила она.

- Опять какая-то дьявольщина! Опять ты говоришь загадками. – начал заводиться я. - Если есть удобная бухта, на берегу которой живут люди, в нее обязательно должны заходить корабли! Здесь все окутано какими-то тайнами! Ты знаешь что-то об этом, но не желаешь мне говорить. Я хочу знать! Клянусь, я не успокоюсь, пока не переверну весь этот поганый городишко вверх дном и не докопаюсь до правды. В твоей власти избавить меня от этой ненужной работы. Начнем с твоей книги. Зачем она?

- Я тебе уже говорила – это Книга моей жизни.

- Почему другие не читают такие книги, а только ты? Чем ты особенна?

- Ничем. Читают все… почти все, – чуть запнулась она, - читают те, кому это начертано.

- Что за чепуха?! Кем начертано? Для чего начертано? Какой в этом смысл? Почему тогда, не начертано мне? Чем, тогда, я отличаюсь от тебя и от таких, как ты? Где же, наконец, моя книга?

Долгим и пристальным взглядом она посмотрела в мои глаза, после чего, тихо, но отчетливо произнесла:

- Твоя книга не была написана.

- Что это значит?

- Ты мертв с рождения.

- Что?!! – захлебнулся я воздухом.

- В этот город не приходят сами, в него приводит судьба. Ты живешь чужой жизнью, которую уже кто-то прожил до тебя. – сказала она, обращаясь ко мне. - Ты думаешь, что ты жив, но на самом деле, ты мертв. Это город, в который приходят закончить свой путь.

- Что за черт! Если я мертв и пришел туда, куда должен был придти, то, что же здесь делаешь ты и такие «книжные», как ты?

- Каждого сюда приводит своя судьба. Такие «книжные», как я, - она горько усмехнулась, - приходят сюда в тот момент, когда совершают в своей жизни какую-то великую ошибку, причиняющую много страданий им и другим людям и заводящую их собственную жизнь в опасный тупик. Каждый из нас совершил что-то, что привело его сюда. У каждого из нас есть своя тайна. Каждый из нас читает свою Книгу жизни, доступную исключительно ему, только я делаю это открыто, а другие стыдятся признаться в этом, читая Книгу вдалеке от посторонних глаз. Если вдуматься, то это, наверное, смешно. Ведь весь этот город состоит из тех, кто мертв и тех, кто умрет. Каждый из нас надеется найти в своей Книге ответы, на неразрешенные вопросы, которые привели их сюда. Если смотреть на это с твоей точки зрения, то я немногим отличаюсь от тебя. Мое главное отличие от тебя заключается, наверное, в том, что, найдя в своей Книге ответы, которые позволят мне вернуться к прежней жизни, я смогу покинуть этот город. Тебе же, этого не дано.

- И что, многим удалось найти? – ехидно спросил я.

- За последние сто лет никому.

Страшная догадка наполнила меня ужасом.

- Ты хочешь сказать, что провела здесь сто лет?... Тогда это должно означать то, что, когда ты попадаешь сюда, время для тебя останавливается. Так?

- Ты прав. Время в этом городе ничего не стоит, так же, как и жизнь. Ты в этом мог убедиться, увидев, как достаточно легко здесь найти средства к существованию. Даже старик с персиками, ты помнишь его, был угрюм и несговорчив вовсе не от того, что его торговля шла неудачно. Причина его печали кроется в другом – совсем недавно, не далее, как позавчера, он полагал, что нашел для себя в Книге жизни ответы на все вопросы, мучавшие его долгие годы и вознамерился выбраться из города. Как оказалось, он заблуждался.

- Ха! Ты что же знаешь все обо всех?! – истерично смеясь, крикнул я, - Может быть в этой дрянной книжонке ты прочитала и обо мне?

- Прочитала… - спокойно ответила она, - я знала о твоем появлении здесь и о нашей встрече с тобой. Твоя старуха тоже знала.

- Откуда ты знаешь про старуху? Я ничего тебе об этом не говорил!

- У тебя еще будет, сколько пожелаешь времени, чтобы убедиться в том, что все в моих словах правда.

- Конечно! У меня еще будет достаточно времени, чтобы убедиться в том, что я не сошел с ума! Мне только надо покончить со всем этим наваждением и немедленно выбраться отсюда. Прощай!

С этими словами, я победно захохотал и, решительно повернувшись, побежал прочь от нее.

Добежав до дома старухи, я стал колотить кулаками в дверь. «Немедленно забрать вещи и, не оглядываясь, бежать из этого проклятого места», - стучало в моих висках. Старуха не появлялась. Тогда я обежал дом вокруг, собираясь попасть во флигель уже известным мне путем. Как только я оказался на вершине забора, снизу к нему с рычанием и лаем, оскалив зубы, кинулся старый хозяйкин пес. Я пытался успокоить его, дав возможность собаке узнать постояльца, но пес не унимался.

- Ну и черт с вами! Провалитесь вы все сквозь землю с вашими книгами, с вашим сумасшедшим бредом и с моими вещами!

Спрыгнув обратно на землю, я что есть мочи, побежал к единственной дороге, ведущей из города, как об этом думал я. Но очень скоро мне, к своему ужасу пришлось убедиться в том, что это была дорога, ведущая только в город, и по которой невозможно было выбраться из него. Едва ли я удалился от старухиного дома на тридцать шагов, как над моей головой раздался оглушительный грохот и где-то совсем рядом ослепительно полыхнула молния. В ту же минуту, с неба на меня обрушился невиданный мной ранее мощный поток воды. Спотыкаясь и почти ничего не различая за стеной изливавшейся с неба воды, я добежал до столба с отсутствующим указателем и ринулся от него вверх по дороге. После первых же шагов я, утопая в потоках грязи, не в силах удержаться на скользкой, размытой ливнем грунтовой поверхности дороги, упал и, подгоняемый стремительным мутным потоком, кувыркаясь и переворачиваясь, скатился вниз. Снова и снова я вставал и безуспешно пытался сделать по этой дороге хотя бы десяток шагов вверх. Каждый раз я падал на землю, кубарем скатывался вниз и плюхался лицом в огромную грязную лужу, мгновенно образовавшуюся возле столба из воды, земной жижи и сваленного там мусора. С безумным упрямством я цеплялся за торчащие кое где из земли корни деревьев, росших вдоль дороги и пытался ползти по ним вверх, но силы быстро оставляли меня и я снова скатывался вниз.

Не знаю, как долго это продолжалось, так как я потерял ощущение времени и ненадолго почувствовал себя частицей этого проклятого города. В изнеможении я выбрался на четвереньках из лужи и упал на спину рядом с ней, не в силах даже заплакать. Дождь, не переставая, хлестал меня по лицу, как бы в назидание за то, что я посмел ослушаться негласного запрета.

Когда дождь прекратился, я еще некоторое время продолжал лежать на земле, медленно приходя в себя, затем поднялся и обреченно побрел к тому месту, в котором я оставил мою подругу. Яркое солнце, согревая меня, клонилось к закату.

Когда я вернулся, на лице подруги не пробежало даже маленькой тени удивления. Она все так же сидела на камне лицом к морю с открытой книгой на коленях. Вечерело. Из города на берег, все чаще по одиночке, неторопливо спускались люди. Никто из них не обращал на меня никакого внимания.

Отрешенно и устало я опустился на камень рядом с подругой.

- За что здесь оказалась ты?

- Я убила свою мать и двоих сестер.

- …???

- Это не было убийством в привычном понимании, иначе все было бы слишком просто. Меня бы по обыкновению повесили или сослали на каторгу, где бы я в конце концов и благополучно умерла и мне не пришлось бы столько лет терзаться в поисках своего смысла жизни и своих ответов на неразрешимые вопросы.

- Что же это тогда было?

- Я была родом из очень бедной семьи. Нас было у матери трое (отец умер от туберкулеза, когда мне было шесть лет), я была старшей из дочерей. Матери с невероятным трудом удалось дать мне кое-какое приличное образование и выдать замуж за большого чиновника (я ведь недурна собой, правда?)… После замужества все в моей жизни изменилось… деньги, наряды, внимание мужчин, подарки, поездки к морю и многое другое… От успеха у меня закружилась голова. Я забыла свою мать и своих сестер… Они очень нуждались и молили меня о помощи, но я, погруженная в бесконечную череду удовольствий, их не слышала… Они замерзли на улице в одну из лютых петербургских зим, не имея средств на пропитание и возможности оплачивать квартиру… Я даже не знаю, где они похоронены.

- Постой! Это очень похоже на дешевый спектакль! Мне сдается, ты водишь меня за нос. Я читал что-то такое… кажется, у Чехова.

- Верно, у него. Ты что же, его в фантасты зачислил? Откуда настоящие писатели берут свои сюжеты? Из жизни. Это может показаться тебе невероятным, но все описанное Чеховым в его многочисленных рассказах, в той или иной степени действительно происходило с ним или было ему поведано кем-нибудь из его знакомых из собственной жизни.

Ничего не говоря, я уставился на нее с немым вопросом.

- Мы встречались с ним однажды в Ялте, на отдыхе. Там я и рассказала ему свою историю.

Я долго молчал, не в силах осмыслить происходящее со мной и произнести хотя бы слово.

- Скажи, если ты и такие, как ты, продолжают искать здесь смысл своей жизни, то, что здесь делают такие, как я… «мертвецы»? Почему они еще… как бы это сказать… не умерли совсем?

- Каждый вправе решать сам, когда ему принять смерть.

- И многие из «мертвецов» на твоем веку добровольно приняли смерть?

- Никто.

- Ради чего они коптят небо? Чем для них эта «жизнь» лучше смерти? – спросил я ее после долгой паузы.

- Каждый вправе решать сам, когда ему принять смерть. – философски повторила она. – Ты можешь сделать это, когда захочешь… Здесь достаточно только захотеть этого.

Потеряв всякую возможность нормально рассуждать, опустошенный, я подавленно сидел на камне, уставив взгляд в никуда. Я не видел этого, но чувствовал, что моя подруга смотрит на меня глазами, полными печали и сожаления. О чем она сожалела?..

Солнце все ближе клонилось к горизонту.

- Все мертвы, но никто никогда не умирает… Достаточно только захотеть, но никто не хочет… - задумчиво произнес я.

- Умирают… иногда… может деревом в грозу привалить или в шторм море забрать.

- Скажи, ты знала того парня, который жил у старухи до меня? – спросил я, цепляясь за последнюю возможность обрести смысл в происходящем.

Она молча кивнула и тихо добавила:

- Здесь все про всех знают.

- Каким он был?

- Он был очень похож на тебя. Такой же одинокий и несчастный. Мне было хорошо с ним… как с тобой…

- В его книге много пустых страниц. Что с ним стало?

- Он был единственным, пришедшим в этот город, кто смог самостоятельно сделать свой выбор между жизнью и смертью.

- Давно это случилось?

- Прошло двадцать семь лет.

- Если я захочу, я буду здесь «жить» вечно, так же, как ты, так же, как все эти «люди»? – я выделил слова «жить» и «люди» саркастическим оттенком.

- Да. – спокойно ответила она.

- Каждый вправе решать сам, когда ему принять смерть! – с изрядной долей здоровой злости произнес я, уставив победный взгляд на подругу.

Она все поняла и ничего мне не сказала.

- Ты можешь сделать это, когда захочешь! – запоздалым эхом повторил я ее слова.

Бросив недолгий, но пристальный взгляд на море, я оглядел окружавших нас людей, каждый из которых был занят собой и, как будто, не видел ничего вокруг. Обернувшись, я поднял голову и с вызовом посмотрел на город-тюрьму, показавшийся мне в этот раз огромным старым коршуном, нависшим над птичником. Потом, как будто освободившись от тяжелых, сдавливавших все мое тело пут, я легко и весело обернулся, лег на камни рядом с моей подругой и, с блаженной улыбкой на лице закрыл глаза.

Здесь, на вершине самой высокой скалы, где я, наполнившись удивительной легкостью, оказался через считанные мгновения, после этого, я ощутил себя самым великим и самым счастливым человеком на свете. Небывалой красоты закат открылся мне, заполонив меня всего без остатка. Кто сказал, что я мертв? Я самый живой из всей этой оравы человекоподобных существ, сгрудившейся на берегу, тихого стада, которое не замечало ни великолепия происходившего заката, ни величия моей смерти. Без сожаления я смотрел вниз, на землю, которой мне уже никогда не коснуться, на без дела снующих, жующих, спящих, читающих людей, на мою сидевшую ссутулившись и неподвижно глядя перед собой подругу, сделавшуюся от этого сразу как-то меньше и незначительнее, на лежащее рядом с ней ставшее мне таким чужим и ненужным неподвижное тело.

Еще только что, я был несчастнейшим из людей на земле, пусть и живущим чьей-то уже прожитой жизнью, как уверяли меня в этом. Но у меня было право выбора, который я сделал! У меня было право выбора, доступного только Человеку!

Я был несчастнейшим из людей на земле. Все в моей жизни изменилось десять секунд назад.

Десять секунд назад я умер.

25.07.06.-03.08.2006. Полтавская

Сергей, потрясающий рассказ! Несмотря на то, что идея мне чужда и непонятна (у меня, наоборот, ощущение, что я живу не одну, а две или три жизни ), я не могла не проникнуться колоритом. Вы -- мастер передачи обстановки, атмосферы. Читаешь ваши описания -- и перед глазами встают яркие картины.

Местами, правда, мне показалось, что текст перегружен и фразы тяжеловаты, но может, для этого рассказа так и нужно. Ведь здесь важны малейшие детали, которые создают атмосферу, колорит...

У вас тоже был период нравственного атеизма? Вот и я оттуда же пришла к Розе Мира

Можно почитать еще что-нибудь ваше?

Ольга, спасибо Вам за внимание к моему творению и тёплые отклики.
В отношении идеи не буду спорить, она сама мне до конца не ясна - я ничего специально не выстраивал, писал так, как писалось, по наитию, что ли. Думаю, что вызвана идея была тем, что в тот период я находился на мировоззренческом переломе после многолетнего осмысления собственной жизни. Девизом того периода можно было бы назвать слова: "Живи своей жизнью или за тебя её проживут другие!" Вот и пытался обрести свою жизнь. Кстати, этот рассказ написан на работе в промежутках между текущими делами (ох, не знает моё начальство!), сейчас такого уже не получится - ворох профессиональных обязанностей неуклонно растёт.

Вот ещё один рассказ. Почему-то он приглянулся редакторам журнала "Новая Литература". Видимо, в нём и правда что-то есть. Хотя, не буду лукавить, мне мой Федя тоже очень симпатичен.


На Марсе жизни нет

Научной общественностью Земли неопровержимо доказано, что на Марсе жизни нет. Марс – мертвая необитаемая планета.

Для этого всей передовой космической науке Земли потребовались годы и годы непрестанных наблюдений и исследований, миллиарды вполне земных долларов и десятки космических экспедиций. Самые современные телескопы помногу раз излазили своими любопытными циклопьими глазами каждый сантиметр, каждый закоулок красной планеты; специальные космические корабли не один раз облетели под разными углами ее орбиту и послали на Землю тысячи красочных снимков; специально натренированные зонды в разных местах успешно совершили посадку на поверхность Марса; натасканные на отыскание всего, что только может хоть отдаленно напоминать живое, марсоходы, избороздили-истоптали своими колесами самые загадочные и таинственные его уголки, где теоретически могла затеряться хоть какая-нибудь завалящая бацилла, и нагребли горы образцов марсианского грунта. И все это только ради одного – доказать, что на Марсе жизни нет.

Сделанное открытие торжественно протрубили во все уголки Солнечной системы. Выглядело это по космическим меркам не совсем красиво – во всем этом присутствовал нескрываемый эгоизм землян, так осуждаемый в любой, даже самой маленькой и самой отдаленной галактике; во всем этом присутствовала нескрываемая их радость от осознания своей единственности и исключительности в доступном им пространстве.

Марсианин Федя, как обычно вечером, выбрался из своего жилища, надежно укрытого в толще марсианского грунта, наружу посмотреть на закат, помечтать, поразмышлять о вечном. Вообще-то, он никогда не называл себя этим жутким словом «марсианин» и всегда содрогался, когда слышал его. Надо же было прийти такому в головы этих кичливых самодовольных землян. Надо же было так беспричинно ославить планету и ее жителей! Куда красивее и добрее звучит Сейти и сейтиане. И кто, скажите, после этого варвар? Кем нужно детей пугать? То-то же.

Федя, как, впрочем, и все немногочисленные его соседи по планете, был существом удивительно доброго и кроткого нрава. С его лица никогда не сходила добродушная и чуточку ироничная улыбка. Глядя на его полную загадки улыбку, можно было сделать неожиданный вывод, что Федя знает всё и про всех и во вселенной для него больше не осталось неразгаданных тайн. Конечно же, утверждать так, было бы большим преувеличением, хотя, справедливости ради, следует сказать, что, несмотря на свой юный возраст, каких-то неполных девяносто лет, Федя знал очень многое и слыл проницательным сейтианином, которым Федя себя считал всегда, несмотря на свои смешанные корни – родился он здесь и папа его был самым настоящим сейтианином, а вот мама его была родом с далекого мерцающего серебристым светом Пауау, прозванного землянами Плутоном.

Федя никогда не был на родине своей матери, но много слышал от нее об этой планете и без всякого труда в мелких подробностях мог представить себе ее очертания. Ну вот, сказал «планете» и опять не к месту вспомнились вездесущие земляне, которые постоянно выдумывают то, что до них давно изобретено и всем известно, которые переиначивают и перекраивают то, что давно и совсем не ими устроено, что одобрено и признано всеми галактиками и не им одним менять этот давно заведенный и устоявшийся порядок. Вот и сейчас по свому глубокому невежеству они додумались до того, что отказали далекой маминой родине в праве называться планетой.

Вообще, Федя никогда не понимал этих землян: во все дела лезут, всех поучают, корабли в дальние уголки вселенной посылают, мол, смотрите, какие мы тут умные-разумные есть, а в своем доме не могут навести порядок – воюют, убивают, обманывают, норовят отхватить у соседа кусок побогаче, да подножку ему при случае поставить, говорят не то, что думают; даже сами себе никогда не признаются в обмане. И голод у них и болезни страшные и озоновые дыры и ледяные заторы, а им все ни по чем – каждый думает только о своем личном благе. Хорошо, думайте, никто вам мешать не станет, но зачем же очернительством и искажением фактов заниматься? Ну кто вам сказал, что сейтиане, или по-вашему, марсиане злые и зеленые? Кто? Вы видели хоть одного зеленого сейтианина? Нет? Так откуда же вы взяли этот вздор? А вы видели, чтобы хоть один из нас хоть раз сделал кому-нибудь плохо? Тоже нет? Тогда зачем все это? Мы добрые и красные! Так и запомните – у нас добрый нрав и красная кожа!

Напрасный труд. Земляне упрямы, их проповедями и уговорами не проймешь. У них всегда все наоборот – придумали себе божеств, придумали от их имени себе заповеди, а потом придумали себе, что верят в этих божеств и следуют их заповедям. Одно сплошное надувательство. За тысячи лет не смогли создать ничего по-настоящему цивилизованного, только разрушают то, что создано до них им же подобными, самоутверждаются, «расширяют сферы влияния», а еще хотят, чтобы их называли земная «цивилизация». Видели бы они себя со стороны!

Да ну их, в самом деле! Так можно и закат пропустить.

Федя сел на свой излюбленный валун, подпер голову рукой и стал смотреть в ту сторону, где светило медленно сходилось с горизонтом. Наблюдать закат было самым излюбленным занятием Феди. В эти минуты он чувствовал себя особенно счастливым, самые разные мысли наполняли его, делая красоту окружающего мира еще более близкой и понятной. Он старался не пропускать ни одного заката и устраивать свой день так, чтобы вечер всегда был свободен от дел. Признаться, на Сейти и дел-то совсем немного, но все же…

Вот уже три сейтианских месяца Федя был представлен сам себе и все закаты до одного были в его полном распоряжении – папа и мама Феди находились на заработках на одной из планет в созвездии Большого Ковша, которое глупые и напыщенные земляне именуют созвездием Большой Медведицы. Нельзя сказать, чтобы Федина семья нуждалась и Фединым родителям было так уж необходимо куда-то уезжать. Скорее, наоборот, там, в далеком созвездии Большого Ковша, остро требовалась их помощь, и папа с мамой без раздумий откликнулись на зов. Они обладали редкой профессией – специалист по песчаной воде. Обучает этой профессии только единственный факультет в одном из университетов вселенной, который находится в маленькой далекой галактике Ыжка. Там, в общем, родители и познакомились. Получив образование, они перебрались на Сейти и быстро наладили пошатнувшееся снабжение жителей планеты песчаной водой (глупые земляне до сих пор уверены, что на Сейти нет воды и те песчаные потоки, которые струятся по поверхности планеты и внутри нее, никакого отношения к воде не имеют). Потом родился Федя, потом были многочисленные командировки в другие уголки вселенной, к которым Федя быстро привык. Труд Фединых родителей всегда щедро оплачивался приглашающей стороной, но они, помня клятву, данную ими себе в студенческие годы, - «Приноси благо другим и не требуй блага взамен!», как могли, отказывались от обильного вознаграждения. Именно из-за этой настойчивой щедрости бедствующих планет, Федины родители и называли в шутку свои поездки заработками.

Федя сидел неподвижно и продолжал наслаждаться закатом и одиночеством. На Сейти не принято надоедать друг другу общением и навязывать свое общество. На Сейти принято созерцательное отношение к жизни и внутренняя погруженность в себя. На Сейти ценят, уважают внутренний мир другого и, как могут, оберегают его. Однажды, его чуткое, как и у всех сейтиан, ухо поймало одну из радиоволн, летевших с Земли. Это было напыщенное обращение очередного земного диктатора ни много, ни мало к земному человечеству. Этот диктатор ругал другого диктатора, что окопался в земном поселении с названием Багдад, и требовал от него немедленно установить по всему поселению и другим окрестным поселениям «демократию», угрожая, в противном случае, применить свою демократическую диктаторскую силу. Федя послушал его еще немного и в очередной раз удивился глупости землян. Демократический диктатор так часто произносил слово «демократия», что едва ли понимал и способен был в дальнейшем понять его смысл. Как же землянин, забывший, что такое «демократия», собирается добиться ее установления от другого землянина, который никогда не знал, что это такое?! Глупые, глупые земляне!

Красный закат торжественно полыхал на горизонте красной планеты, а Федя, все так же подперев голову рукой, продолжал любоваться им и думать о своем. Иногда ему было настолько жаль землян, что он подолгу плакал от переполнявшего его чувства жалости. Но что он мог сделать один? На Сейти не принято вторгаться во внутренний мир другого и загружать его чужими проблемами. Федя помнит единственный случай, когда все население Сейти находилось в едином кратковременном негодующем порыве. Это произошло тогда, когда земляне впервые взорвали свою примитивную во всех отношениях и, в первую очередь, в нравственном, атомную бомбу, названную ими «высочайшим достижением цивилизации, способным изменить мир к лучшему», варварски погубившую сотни тысяч других безвинных и беспомощных землян.

На экстренном сходе сейтиан было постановлено немедленно обратиться в Конгресс вселенских цивилизаций с требованием срочного вмешательства в земные дела и такой конгресс даже был созван, но, после многочисленных дебатов и обсуждений было решено не вмешиваться. Решающим фактором послужила статья Конституции Мира, гласившая о том, что каждая цивилизация имеет право на самоопределение и ей гарантировано невмешательство извне в ее внутренние дала. Хотят истребить себя полностью – пусть истребляют. Это их внутреннее дело. Довод сейтиан о том, что земляне находятся на низшей ступени цивилизационного развития и даже не подозревают о существовании Конституции Мира, не возымел действия, хотя, был услышан и внимательно изучен.

Закат медленно догорал. Любуясь им, Федя вспомнил, как ездил однажды в гости к студенческим друзьям родителей на планету Фас, что затерялась в галактике Фу, и улыбнулся. Друзья давно звали Федину семью в гости, уверяя, что Феде у них очень понравится. Родители все откладывали поездку на потом и вот, наконец, решились, отодвинув на время все дела. Это была первая Федина поездка, первое знакомство с другими мирами, поэтому, она запомнилась особенно ярко. Первое и, в общем-то, единственное в ту поездку, что несказанно удивило и обрадовало Федю, было то, что по кольцам, опоясывавшим планету наподобие колец Баудидинатумбура и Тои (земных Юпитера и Сатурна), можно было бегать, перескакивая с одного кольца на другое, не боясь при этом упасть. Колец оказалось бесчисленное множество, они располагались в несколько ярусов, у каждого из них был свой неповторимый цвет и своя особая поверхность – где-то сплошная и ровная, где-то бугристая, где-то ямистая, где-то состоящая из множества, будто след от метеоритного дождя, полос, а где-то испещренная сотнями мелких отверстий разной формы, через которые проходили потоки яркого света. Каждое кольцо вращалось со своей скоростью. В тех местах, где кольца наиболее близко подходили к планете, ее обитателями были устроены большие лестницы в небо, по которым без труда можно было взобраться на кольца. Впечатления от пребывания на кольцах были действительно яркими и замечательными. Провождение на них времени, было излюбленной забавой местной детворы и любимым аттракционом для многочисленных приезжих. На планете было еще много чего замечательного и интересного, но Федя, по малолетству, провел все время своей непродолжительной поездки на кольцах, оставив без внимания другие чудеса этого удивительного мира. Жалел ли он об этом сейчас, глядя на закат? Едва ли. Федя никогда ни о чем в своей жизни не сожалел. И сейчас он пребывал в спокойствии, зная, что рано или поздно, он снова попадет на эту планету и обязательно увидит все ее красоты. Тем более, что друзья родителей, провожая Федину семью, дружно виляя мохнатыми хвостиками и высунув от усердия языки, горячо улаивали их не откладывать надолго следующую поездку.

Последние отблески заката полыхнули за горизонтом и исчезли. Федя посидел еще некоторое время неподвижно, продолжая чему-то улыбаться, а затем медленно встал со своего валуна, собираясь отправиться домой. Со стороны Земли до его чуткого уха опять долетела короткая радиоволна: какой-то землянин объявлял всему миру – на Марсе жизни нет!

«Ну и хорошо, что нет. Вам только скажи, что есть, так вы мигом такого наворочаете!» - с легкой досадой на глупых землян подумал Федя и скрылся под поверхностью сейтианского грунта.


25-26 октября 2006г. ст.Полтавская

Сергей, мне кажется, это правильно -- просто "отпустить" свою творческую интуицию, дать ей говорить через вас; она расскажет о вас лучше, чем вы бы рассказали через сознательные усилия. В этом искусство писателя -- уловить таинственную волну, идущую из глубины, и дать ей нести себя; нечто вроде "поэтического созерцания"; а осмысление придет потом.

За вечерним кофе, разговаривая с мужем, я поняла, что все-таки ожидала от вашего рассказа. Эта обстановка приморского городка, прописанная в таких деталях и с таким очарованием... Я ожидала мистерию рождения! Но, видимо, на том жизненном этапе вам думалось скорее о смерти -- в смысле, смерти старого, -- а не рождении нового. Рождение было лишь только предчувствием, выраженном в великолепно прописанной сцены заката с чайками, покачивающимися на морских волнах...

Если бы я писала этот рассказ -- у меня город вышел бы, с одной стороны, старинным, с обшарпанными стенами, с другой -- легким и светлым, несущем в себе обещание чего-то нового, восхитительного и желанного! И дорога, приведшая туда, была бы волшебной дорогой. По прошествии времени город сам бы отпустил вас, а вот обратно путь вы бы туда уже не нашли

Очарование этого тихого городка проскальзывает у вас и в приморском колорите, и во вкусных ужинах в кафе, и в романтической истории, и в легком заработке на рынке... Ваша спутница могла бы стать вашим проводником к самому себе (говоря в терминах юнгианской психологии, это "анима", бессознательное женское, присутствующее в каждом мужчине -- прекрасная принцесса и муза, объединяющая вашу сознательную и бессознательную сферы и помогающая таким образом устранить внутренний разрыв). И вы приехали бы из отпуска помолодевшим и отдохнувшим, с новыми силами и новыми замыслами...

Но рассказ действительно прекрасен!

Очень сильная вещь! Хотя, местами возникало ощущение перегруженности деталями как и у Ольги. Впрочем, на общее впечатление от рассказа это не повлияло.

Спасибо, Борис.
Выходит, что стоило это сделать (написать). Кстати, этот рассказ всегда получает самые горячие отклики. Видимо, есть в нём какая-то скрытая причина сопереживания для каждого.

ошибка ввода...

Сообщение отредактировал Сергей С. - 1.7.2009, 12:52

Сергей, привет) Знаете, есть литература (талантливая), которая сразу захватывает и читаешь "на одном дыхании". А вот понять- как это у автора получилось, чем он тебя так прихватил- не возможно! Если бы был литературным критиком, - наверное, разложил бы все по полочкам, а так - просто констатирую- очень понравилось!)

Здравствуйте, Борис! Спасибо за такой отклик. Очень приятно. Скажу честно, задумывал писать совсем о другом, но уже с первых строчек всё пошло само собой в нужную сторону. Писалось очень легко, на одном дыхании. Можно сказать, слова приходили сами - только успевай записывать. Очень боялся, что не смогу точно передать настроение, но, судя по откликам, получилось. Этот рассказ, наверное, единственный, где читательские переживания практически в точности соответствуют моим, когда я это писал. Для меня это до сих пор загадка. Я думаю, что в этом рассказе получилось вызывать у читателя при чтении состояние катарсиса, т.е. того, о чём говорил Д.Л. в своей книге, говоря о подлинности искусства.

вот и я прочитал рассказ про "умирать" и ничего не понял... немного похоже на японский мульт-сериал, где нет ни сюжета, ни действия, ни смысла. Зато очень достоверно нарисовано море и закат.

впрочем, известно, что "каждый любит погрустить о всяком-непонятном", полу-непрозрачные намёки - верное средство для придания "мистического окраса" любым консервам, а проходные персонажи - средство удлиннения текста...

Сообщение отредактировал Кирилл - 30.7.2009, 2:31

Меня всегда умиляли читатели, для которых "ни сюжета, ни действия" - не литература. Тогда половина бунинских или чеховских рассказов - не литература. Ну а что касается отсутствия смысла, Кирилл, если Вы его не увидели, чтоит ли так категорично утверждать о его отсутствии?..



Опять же о непонятном и консервах - как-то резво Вы за меня всё расписали: искусственное удлинение текста, проходные персонажи, придание "мистического окраса"... Непонимание встречал нередко, но со столь категоричным в суждениях встречаюсь впервые.

...А вот взятый из головы закат почему-то вызвал у Вас доверие в качестве достоверного.

\\\ Ну а что касается отсутствия смысла, Кирилл, если Вы его не увидели, чтоит ли так категорично утверждать о его отсутствии?.. \\\

так ведь не только я его не вижу, а и Вы сами:



---------

\\\ ...А вот взятый из головы закат почему-то вызвал у Вас доверие в качестве достоверного. \\\

я не ясно выразился. Фраза про закат относится к японским мультфильмам. В них обычно прорисовка персонажей условная, зато прорисовка явлений природы более тщательная.

---------

\\\ как-то резво Вы за меня всё расписали: искусственное удлинение текста, проходные персонажи, придание "мистического окраса" \\\

искусственное удлинение текста - вся первая половина Вашего рассказа - как бы топтание на месте. Текст ни о чём

проходные персонажи - старуха, чужой рюкзак под кроватью, продавцы на рынке... Зачем описывать декорации, если в них нет смысла, если "ружьё" не выстрелит ?

придание "мистического окраса" - это про "каждый умирает когда хочет", "мёртвый от рождения", "просто так из города не уйти"...

"Непонятность" нагнетаете, но не разъясняете - получается как почтальон Печкин - "у меня есть посылка, но я вам её не отдам", а что в посылке - читатели так и не узнают

Вот Вы же сами пишите:



находились на переломе, не знали "куда идти" - отсюда и мистический окрас с отсутствием смысла и растягиванием текста.

Ну и конечно такой текст может быть интересен, в основном, только тем людям, у кого был схожий с Вами внутренний, "закрытый" перелом, людям типа Семёна Семёновича Горбункова.

А людям, например, с быстрым - открытым переломом - Ваш текст будет казаться неинтересным и затянутым...

Сообщение отредактировал Кирилл - 30.7.2009, 8:54

Стоит ли мне Вам говорить, что понятия "идея" и "смысл" не отождествляются?



Блестящий комментарий! Мне к этому нечего добавить. Я такого просто не встречал.



Кирилл! Ей-ей, не ожидал от Вас такой непрошибаемости, извините, ради Бога за такие слова! А что Вам нужно разъяснять? Душевное состояние автора, переданное его персонажу и описанное в рассказе? Если Вы ничего здесь не поняли, значит, это не Ваше чтение, и не стоит по этому поводу сокрушаться. Имеете право и я его уважаю. За два года жизни рассказа в книге и в сети я убедился что около 10 процентов читателей его не понимают и считают полной ерундой. Я признаю за ними (и за Вами ) такое право, но уж разъяснять до понятного то, что понятно и близко остальным, освободите меня, пожалуйста, от этого. Я не зануда.




Это слова я комментировать не буду, только они не делают Вам чести.

P.S. Год назад студенты историко-философского факультета одного из краснодарских ВУЗов устроили диспут по рассказу. теперь вот, прочитав критику Кирилла, я засомневался: а чего дискутировали, чего спорили? Ни сюжета, ни смысла. Да и ружьё вдобавок ко всему не стреляет...

Сообщение отредактировал Сергей С. - 30.7.2009, 12:39

Зря Вы, Сергей, вступаете в диспут с такого рода критиками как Кирилл. У него человечество поделено на две неравные половинки: дебилы и Он Сам. Наверное и писателей, и читателей также распределяет.