Владимир Набоков и Даниил Андреев о Блоке
Избавление принес ему Рыцарь-монах, и теперь всё,
подлежащее искуплению, уже искуплено. Испепелённое
подземным пламенем лицо его начинает превращаться
в просветлённый лик. За истёкшие с той поры
несколько лет он вступил уже в Синклит России.
Даниил Андреев.
«Миссии и судьбы»
Но в свете той главы «Розы мира», которая посвящена Александру Блоку, это стихотворение обретает совсем другой смысл, и совсем по-иному читаются легкие, набросанные искусной рукой автора образы. Сначала приведу стихотворение полностью.
На смерть А. Блока
I
За туманами плыли туманы,
за луной расцветала луна...
Воспевал он лазурные страны,
где поет неземная весна.
И в туманах Прекрасная Дама
проплывала, звала вдалеке,
словно звон отдаленного храма,
словно лунная зыбь на реке.
Узнавал он ее в трепетанье
розоватых вечерних теней
и в метелях, смятенье, молчанье
чародейной отчизны своей.
Он любил ее гордо и нежно,
к ней тянулся он, строен и строг,-
но ладони ее белоснежной
бледный рыцарь коснуться не мог...
Слишком сумрачна, слишком коварна
одичалая стала земля,
и, склонившись на щит лучезарный,
оглянул он пустые поля.
И обманут мечтой несказанной
и холодною мглой окружен,
он растаял, как месяц туманный,
как далекий молитвенный звон.
II
Пушкин -- радуга по всей земле,
Лермонтов -- путь млечный над горами,
Тютчев -- ключ, струящийся во мгле,
Фет -- румяный луч во храме.
Все они, уплывшие от нас
в рай, благоухающий широко,
собрались, чтоб встретить в должный час
душу Александра Блока.
Выйдет он из спутанных цветов,
из ладьи, на белые ступени...
Подойдут божественных певцов
взволновавшиеся тени.
Пушкин -- выпуклый и пышный свет,
Лермонтов -- в венке из звезд прекрасных,
Тютчев -- веющий росой, и Фет,
в ризе тонкой, в розах красных.
Подойдут с приветствием к нему,
возликуют, брата принимая
в мягкую цветную полутьму
вечно дышащего мая.
И войдет таинственный их брат,
перешедший вьюги и трясины,
в те сады, где в зелени стоят
Серафимы, как павлины.
Сядет он в тени ветвей живых,
в трепетно-лазоревых одеждах,
запоет о сбывшихся святых
сновиденьях и надеждах.
И о солнце Пушкин запоет,
Лермонтов - о звездах над горами,
Тютчев - о сверканьи звонких вод,
Фет - о розах в вечном храме.
И средь них прославит жданный друг
ширь весны нездешней, безмятежной,
и такой прольется свет вокруг,
будут петь они так нежно,
так безмерно нежно, что и мы,
в эти годы горестей и гнева,
может быть, услышим из тюрьмы
отзвук тайный их напева.
Не правда ли, узнается что-то знакомое? И более того, тема, столь известная по «Розе мира» , здесь не только затронута, но и развита. Для сравнения приведу фрагмент главы «Падение вестника», посвященной Александру Блоку:
«…не космическими видениями, не чистым всемирным блистанием, а смутно и тихо светится здесь луч Женственности. Он проходит как бы сквозь туманы, поднимающиеся с русских лугов и озёр, он окрашивается в специфические оттенки метакультуры российской…
Иду, и холодеют росы,И серебрятся о тебе.
Всё о тебе, расплетшей косы
Для друга тайного в избе.
Дай мне пахучих, душных зелий
И ядом сладким заморочь,
Чтоб, раз вкусив твоих веселий,
Навеки помнить эту ночь.
О ком это, кому это? Раскрываются широкие дали, затуманенные пеленой осенних дождей; пустынные тракты, притаившиеся деревни со зловещими огнями кабаков; душу охватывает тоска и удаль, страстная жажда потеряться в этих просторах, забыться в разгульной, в запретной любви — где-то у бродяжьих костров, среди полуночных трав, рдеющих колдовскими огнями.
…водимый, как сомнамбула, своим даймоном во время медиумического сна по кручам и кругам Шаданакара, он, пробуждаясь и творя, смешивал отблески воспоминаний с кипевшими в его дневной жизни эмоциями влюблённости и страсти, а свойственная его строю души бесконтрольность мешала ему заметить, что он — на пути к совершению не только опасного и недолжного, но и кощунственного: к допуску в культ Вечно Женственного чисто человеческих, сексуальных, стихийных струй — то есть к тому, что Владимир Соловьёв называл «величайшей мерзостью».
...Страстная, неутолимая никакими встречами с женщинами, никаким разгулом, никакими растворениями в народе любовь к России, любовь к полярно-враждебным её началам, мистическое сладострастие к ней, то есть сладострастие к тому, что по самой своей иноприродной сути не может быть объектом физического обладания…»
Так описывает Даниил Андреев печальный путь, заводящий в итоге Блока в один из самых страшных демонических миров – Дуггур.
Печальный – и все же не давший порвать ему последние пути назад, к спасению. Мы не будем здесь подробно повторять все, сказанное у Андреева, отметим лишь, что пребывание в течение нескольких десятилетий в том страшном слое не прошло для Блока бесследно. Опаленный адским огнем, очищенный страданием и приобретший при этом мудрость особого рода, он был спасен не без участия своего светлого гения – Владимира Соловьева. Глава заканчивается словами, взятыми в эпиграф этой статьи.
А теперь обратимся к стихотворению Набокова. О падении вестника говорится лишь вскользь, но зато во второй части этого изумительного стихотворения Набокова мы видим уже Блока искупленного. И если Даниил Андреев говорит об этом лишь несколькими словами, то Набоков создает целую галерею образов, и в его живой зарисовке дышит иная реальность – Небесная Россия.
Не хотел бы как-то оценивать здесь личность и творчество Владимира Набокова. Личность эта сложна и неоднозначна, особенно в поздний период его творчества. Можно, конечно, поразмыслить и над тем, что понять глубину падения поэта, мог лишь тот, кто ведал сам подобные искушения и их опасность. А о том, что Набоков их ведал, говорит и нашумевшая Лолита и его интересное стихотворение «Лилит». Однако здесь мало одних искушений, нужна еще и мистическая глубина.
Ведь кроме Андреева лишь Набоков, да еще Павел Флоренский в одной из своих недописанных статей (см. материалы к докладу О Блоке http://www.pereplet.ru/text/florenskiy25ynv02.html), коснулись истинных причин произошедшего с Блоком. Владимир Набоков был искателем в той мере, в которой является искателем любой серьезный русский поэт. О том, что в некоторой мере он был и мистиком, говорят многие стихотворения Владимира.
Среди ранних стихов его, написанных вскоре после вынужденного отъезда из России, есть потрясающей красоты жемчужины, свидетельствующие о духовных исканиях этого человека.
Вот, например, стихотворение из цикла «Ангелы», написанное во время отъезда из России:
Архангелы
Поставь на правый путь. Сомнения развей.
Ночь давит над землей, и ночь в душе моей.
Поставь на правый путь.
И страшно мне уснуть, и бодрствовать невмочь.
Небытия намек я чую в эту ночь.
И страшно мне уснуть.
Я верю - ты придешь, наставник неземной,
на миг, на краткий миг восстанешь предо мной.
Я верю, ты придешь.
Ты знаешь мира ложь, бессилье, сумрак наш,
невидимого мне попутчика ты дашь.
Ты знаешь мира ложь.
И вот подходишь ты. Немею и дрожу,
движенье верное руки твоей слежу.
И вот отходишь ты.
Средь чуждой темноты я вижу путь прямой.
О, дух пророческий, ты говоришь, он - мой?
Средь чуждой темноты...
Но я боюсь идти: могу свернуть, упасть.
И льстива, и страшна ночного беса власть.
О, я боюсь идти...
"Не бойся: по пути ты не один пойдешь.
Не будешь ты один и если соскользнешь
с высокого пути..."
28 сентября 1918, Крым
И напоследок – одно из моих любимых стихотворений Набокова, под словами которого мог бы, пожалуй, и подписаться:
Знаешь веру мою?
Слышишь иволгу в сердце моем шелестящем?Голубою весной облака я люблю,
райский сахар на блюдце блестящем;
и люблю я, как льются под осень дожди,
и под пестрыми кленами пеструю слякоть.
Есть такие закаты, что хочется плакать,
а иному шепнешь: подожди.
Если ветер ты любишь и ветки сырые,
Божьи звезды и Божьих зверьков,
если видишь при сладостном слове "Россия"
только даль и дожди золотые, косые
и в колосьях лазурь васильков,-
я тебя полюблю, как люблю я могучий,
пышный шорох лесов, и закаты, и тучи,
и мохнатых цветных червяков;
полюблю я тебя оттого, что заметишь
все пылинки в луче бытия,
скажешь солнцу: спасибо, что светишь.
Вот вся вера моя.
* * *